Двадцать видов боли

      Проснувшись, Лавр бесцельно бродил по квартире, которую за последнюю пару лет изучил, как свою собственную. Да и не он один. Вся вшивая богема, которая, если бы не крыша Агея, называлась бы бомжами, собиралась в его апартаментах по поводу и без. А тот не против. Все знали, что Агей не любит Одиночество, а Одиночество не любит Агея. Его добротой и щедростью пользовались все, и Лавр не был исключением. Ему импонировала атмосфера переворота, веселья, поэзии, букетов роз из винных бутылок, блошиного рынка прямо в квартире и арт-декошной мебели, хотя Агуша ни разу не ценитель чисто французской атмосферы. Когда он впервые оказался тут со своим хроническим, (в смысле, как гайморит или гастрит), любовником, он влюбился в анархический ретроградный островок пиздеца среди однообразия. Он выглядел в нем как влитой, в отличие от других.       Лавр давно, очень давно не ночевал дома. Настолько, что уже не помнил адреса, да и был ли у него этот дом когда-нибудь вообще. Он прыгал как вша с одной плешивой собаки-вписки на другую собаку-квартирник. Из постели в постель, иногда просто на матрац, иногда на задние сидения какого-нибудь Камаро, если повезет. Так продолжалось несколько лет, пока по какому-то глупому стечению обстоятельств и других кармических приблуд он не оказался дома у человека, что по его эстетическим рейтингам приравнивался к смеси концентрированной сексуальности и брутальности. Еврейский Райан Гослинг.       Охмурить его сразу не удалось, а внутренний паразит снобизма не позволял Лавру для этого постараться. У натуралов есть свои голубые мечты, и почти всегда они готовы их осуществить, но Агей готов не был. Лавр же вообще не привык въёбывать по жизни, считая это судьбой рабов на галерах, а не истинно творческих личностей. Так он мог оправдать свое распиздяйство, и так он его и оправдывал без мук совести.       С первого взгляда его либо хотят по-всякому во всех местах, либо хотят конкретно отправить на койку, но больничную. Это можно понять по глазам и узнать, стоит ли пытаться. Двухметровое бедствие, что носит цепи, бреет голову под 0,5 и любит потискать женские сиськи приличного калибра сразу же дало понять, что лучше держать себя в руках. Что Лавр и делал первые несколько месяцев, мечтая о еврейской хуманизации секса: очень активно держал себя в руке. Хотя вообще-то разного рода партнёрами он обеспечен был давно и дефицита в этом плане не было ещё никогда.       Лавр знал Агея смутно, но ему нравились характерные вещи, которые он в себе каким-то образом сочетал. Он на самом деле смотрел все фильмы Феллини и знает лучший из них; он ведёт себя как герой какой-нибудь книги Мураками, и хотя кажется, что в его действиях нет какого-то смысла, на самом деле он знает, что делает. По крайней мере, выглядит так, будто знает. Он знает разницу между Полем Сезаном и Полем Гогеном, хотя не сказать, что ему это нужно или хотя бы интересно. В компании Агея все творческие: писатели, поэты, художники, модельеры, музыканты, а он среди них единственный, кто измеряет красоту сантиметрами.       Последние несколько недель, когда Лавру удавалось вырваться и заглянуть в квартиру с попорченными обоями, он ловил на себе странные взгляды серых, как жидкое серебро, глаз. И вот, кажется, в психушке был день открытых дверей. Даже если Агуша съездит ему по его ухоженной, припудренной ночью физиономии, когда соберёт извилины в кучу, то Лавр сможет сказать, что оно того стоило. Сказать апостолу Петру, скорее всего, потому что после такого люди не живут.       Но вместо того чтобы сбежать с места преступления поджав хвост и прочие причиндалы, Лавр сидел на кухне в длинном халате, который он нашёл в шкафу после длительной ревизии. Его даже никуда ничем не ебало, что он совершенно точно женский, о чём говорили материал — английский шифон — и цвет иудина древа, хорошо сочетающийся с розово-фиолетовой гематомой на его глотке, что опухла и болела, стоило ему сглотнуть или повернуть голову. Лавр не сомневается, что эта роскошная вещь принадлежала Марии.       Ей было двадцать или даже меньше, у неё была густая охапка чёрных волос до бёдер и громадные бездушные глаза, похожие на лужайки с травой, обработанной пестицидами. Зайки дохнут. Она не терпела когда её называли Машей, видимо, считала слишком плебейским такое мирское обращение к себе любимой. Когда она злилась, то бледнела, а её щёки становились красными. А других эмоций на её круглом кукольном лице замечено Лавром не было ни разу. Женской игривости, флирта и тонкости было куда больше в нём, чем в этой бракованной манекенщице. Агей сдувал с неё пылинки, и это раздражало.       Она была красива, но всегда ходила как нетраханная сука с бешенством — это её портило. Сейчас было понятно, что во всём виноват лишь её дурной характер. Если бы в полном распоряжении Лавра был такой великолепный член как у Агея ещё и приделанный к самому Агею — он бы ходил и загадочно-мечтательно улыбался всем подряд. Хотя его поведение и без члена в заднице не слишком отличалось, но совсем по другим причинам.       За халатик ей хотелось сказать отдельное спасибо, конечно, а ещё больше благодарностей стоило её исчезновение в неизвестном направлении.       Агей появился ближе к трём. Помятый настолько, что краше в гроб ложется. Лицо надутое, покрытое щетиной и тщетными попытками прикрыть приятное удивление своей находкой. Лавр улыбнулся, выпрямляя длинную спину. Он знал, что привлекателен, знал, что Агуша это видит. Что они видят друг друга насквозь.       — Выглядишь как огурчик, — похвалил Лавр.       — Малосольный? — после паузы продолжил: — Ты не ушёл, — констатировал факт Агей, подходя к нему с таким видом, словно собрался вынуть душу голыми руками. Лавр напрягся, но вместо тумака его поцеловали в висок, как хорошую жёнушку. Стало даже самую малость совестно, что он не приготовил завтрак, хотя ещё вечером тут съели почти все, что не было приколочено к полу.       — Само собой, — мурлыкнул Лавр, когда мужчина выпрямился, и ткнулся носом в его голый живот, уронив сигарету на блюдце, что использовали как пепельницу. От него ещё пахло солью пота и секса, отчего начинало сушить ещё сильнее. — Не по-джентельменски было бы тебя бросить после такого не позаботившись, — продолжая вкрадчиво низким голосом щекотать слух, Лавр опустил ладонь на ягодицу Агея и чуть сжал её, проверяя, не переосмыслил ли он произошедшее. Одного скупого поцелуя было мало. Сейчас он очнётся и вывернет ему все суставы в другую сторону.       — Странно такое слышать от мужика розовом халате, — почти злобно усмехнулся Агей, запустив пальцы в его волосы и вскинув голову, чтобы они смотрели друг другу в глаза.       — Мой фрак в химчистке, знаешь ли, — Лавр сладко улыбнулся, чувствуя как безвозвратно истлевает сигарета, а он плавится под тяжестью ртути в глазах сверху.       Есть люди, на которых смотришь и думаешь «зачем улыбаться, если не умеешь?». Агей такой породы. Но ему идут раны, шрамы и синяки, как бойцовскому породистому псу. Когда Лавр увидел его рассеченную бровь, ноги разъехались, как разводные мосты, а внутри томно и вместе с тем требовательно заныло. Впрочем сейчас его улыбка больше походила на ухмылку в стиле «допиздишься» и это вполне себе.       Лавр поцеловал его кожу, поднимаясь вверх, к груди с тёмными круглыми сосками, что быстро эрегировались и оказались под его губами. Агей вздрагивал, но не собирался его отталкивать, и от вседозволенности Лавра повело. Он действительно готов был принять его в себя без подготовки, как-нибудь по-быстрому.       Лавр упёрся бёдрами в стол, но не успел устроиться удобнее, как Агей, больно схватив его за зад, усадил его и устроился меж ног. Со столешницы свалились пустые бутылки и жестяные банки из-под пива, упало и звонко разлетелось брызгами блюдце с окурками, упало сердце в низ живота, там запульсировало и растеклось вязким теплом.       Агей снова протянул его за волосы от себя, и Лавр упёрся руками сзади, выставляя свою грудь, изрисованную татуировками, напоказ. Он выглядел как ходячий Эрмитаж, только никакого глубинного смысла в трактовке картин на нём не было. Смысла изначально вообще никакого не задумывалось. В нём, в картинках, в теле.       Он — это кожные покровы, мышцы, жир, сухожилия, жилы, ломкие кости, набор сырых органов, звёздное небо чёрных родинок, несколько глотков крови, капель глазного сока и тюбик чернил. Он — это любовь к чаю с бергамотом, запах мыла и кусочки конфетти в волосах, когда праздник закончился ещё три дня назад. Этого хватает, чтобы быть собой, но почему-то недостаточно, чтобы его любили.       Агею это ещё интересно, он исследует географию его тела неспеша, потому что ночью они дрались, а сейчас можно было зализать друг другу раны. И хотя зализывать должен он, лижут его. Над левой грудью, где маленький сквер Жана Риктюса* в красных брызгах, на шее, где он оставил свой след, у линий ключиц, обтянутых почти незаметными островками белых шрамов с истекшим сроком годности.       Лавр обнял его ногами, вжимая в себя, и потёрся, опуская руку меж их телами, но Агей перехватил её и заломил назад, не позволяя себя трогать. Кажется, так он ласкал всех своих женщин, контролировал их ощущения. В этом они похожи. Только будь они сейчас на местах друг друга, он бы без раздумий нырнул в омут с головой. Но Агей почему-то держал их на плаву.       Лавру отчего-то стало мучительно плохо, и все эти до тошноты деликатные прикосновения губ жалили огненными муравьями. От хорошего настроения осталось мокрое место — более всего похожее на лужу соплей — и он, кажется, совсем протрезвел. Агей облизал иссохшиеся губы и погладил его по пояснице, которую резко прострелило болью и нежностью, предназначенной не для него. Нужно было уходить.       — Почему ты везде гладкий? — сипло от возбуждения спросил Агей.       Нашел время поинтересоваться.       — Тебе не нравится? — мурлыкнул Лавр, держа марку игривости, поглаживая ёжик волос и покрываясь мурашками от того, какие они колючие.       — Это странно.       — Странно-хорошо или странно-плохо?       — Странно-странно.       Лавр засмеялся.       Он гладкий потому что хронический любовник так любит, но ему не хочется этого говорить. Его кожа мягкая как у подростка, потому что так решил не он, от него вкусно пахнет, он подстрижен и ухожен, потому что об этом позаботился не он. Но чувства благодарности, что он испытывал раньше, сейчас исказились до несколько противоположных и противоречивых. Превратились в швейные иголки, что строчили по всему его телу кровавые полосы, но держали в куче, как чучело из лоскутов.       Не получив ответа, Агей вздохнул ему под ухо, устроив голову на плече. Когда Лавр последний раз просто обнимался? Ах, да. Ему было восемь, он был кудрявым и маленьким, розовым как молочный поросенок, мальчиком с обложек журналов для мамочек. Его любили тискать за щёчки, трепать по волосам и дарить подарки. Он любил сидеть на коленях у дяденек, что давали ему драже и лакричные палочки...       — Почему ты называл меня «родной»? — продолжил Агей, и Лавру панически захотелось бежать, но силы были не на его стороне. Лицо побледнело, а сердце начало колотиться в ритме витчхауса. Ломка бродила по костям, и он крепко сжал зубы, надеясь, что ещё один кусочек не отколется, потому что так и лишиться зуба не далеко.       — Потому что ты не похож на «заю» или «детку», а стонать «Агуша» было неловко даже мне, — он сделал паузу, чтобы вдохнуть и прижать его лицо к своей шее ближе, втиснуть в кожу, чтобы они случайно не столкнулись глазами. — Тебе неприятно?       — Это странно.       — Странно-странно?       — Да.       Лавр мурлыкнул, и в этом звуке было что-то отчаянное. Неизвестно, понял ли это Агей, или по своей инициативе принялся изучать его шею. Он ласков и похож на кота. Оказывается, с ним хорошо не только трахаться. Оказывается, бывает хорошо не только от траха.       Когда Агей ушёл в душ, Лавр склонился над мусорным ведром и выблёвал всю ночь: скуренную пачку сигарет, поцелуи, выпитый портвейн, секс, две дорожки, парочку роллов, последними из его желудка выпали бабочки, которые иногда заводятся в животе. Он ненавидит насекомых.       Потом внутри осталась привычная пустота, которую он решил заполнить чем-то мирским — маслинами из раскрытой банки. Четыре одиноко болтающиеся в жёлтой водичке чёрных зрачка. Они смотрят на него с осуждением, так что он вылавливает их пальцами, вырывает из мокрых глазниц, не желая возиться с поисками какой-нибудь ложки. Банку, кажется, кто-то вскрывал топором, и на ладони тут же появляется вспухшая бороздка, кровь просачивается маленькими бисеринками красного. Лавр долго смотрит на неё, а потом слизывает, не чувствуя на себе голодный взгляд, что тоже ест его.       — Останешься сегодня?       Лавр удивлённо вскинул брови, хотя этого видно не было: они такие же белые, как его кожа, а складок на лбу не видно из-за ещё чуть влажных завитушек волос.       Маслина гадкая на вкус.       Он опустил на язык ещё одну, попутно облизывая кончики пальцев, которые почему-то задрожали. Тщательно прожевал, изображая размышления, хотя просто дал себе отсрочку. Вообще-то, он знает, что не останется, и, наверное, Агей тоже в курсе. Но он предусмотрительно вышел в одном полотенце, красный от кипятка и совершенно мокрый. Чтобы он засомневался. Грёбаное райское яблоко.       Лавр сглотнул, глупо улыбаясь. Он всегда улыбается и всегда глупый.       — Не могу, у меня... работа. Люди же обычно работают, верно? Стоят в пробках, ходят в магазин за молоком, и всё такое, — Лавр усиленно пытался говорить въедливо, прикрыть крик о помощи иронией. Пришлось отвернуться, чтобы не чувствовать себя слишком уж жалким. Эти вещи для обычных людей, а он никогда не работал на серьёзной должности и не покупал молоко.       — Не хочешь? — явно зная ответ, поинтересовался Агей, упершись по обе стороны от него в кухонную поверхность. Влажное тело ощущалось за спиной так отчётливо, что даже отхода бледнели, а вот болезненный румянец проступил вместе с лёгким возбуждением. Во всю встать у него всё равно сейчас не сможет.       — Я должен, — Лавр небрежно передёрнул плечами, в жесте «вот-беда-но-что-поделать» и вылил жёлтую воду в раковину, глядя, как она стекает в водосток. Вместе с его мыслями о том, что стоит остаться. Оставшаяся пара зрачков скатилась к сеточке на сливе и презрительно посмотрела на него снизу.       — Ты обещал мне ещё, — Агей зашептал, чуть задевая губами короткие волосы на затылке, и Лавра замутило снова. Теперь съеденные маслины болтались в жёлтом желудочном соке весом чувства вины. Их судьбе не позавидуешь.       Мужчины гораздо проще относятся к сексу. В большинстве. Но Агуша не совсем такой. От него ожидалось немного другое. Отрицание, гнев, торг, сетование на попраную мужскую честь, какой-нибудь вывих, перелом, новый мат в русском простонародном, но не принятие и жажду продолжить. Лавр просто наглядно показал, как можно ублажить мужчину, но не ожидал такого быстрого прогресса.       — Конечно, — Лавр выпятил зад, прижимаясь к влажному полотенцу. Горячие ладони опустились на его талию, и чувствовалось, что Агей пытается сомкнуть на нём пальцы: большие на пояснице соприкасаются, средним на животе не хватает какой-то пары сантиметров, чтобы сомкнуться на пупке. Верзила. При схожем росте его собственные ладони пусть и узкие и длинные, но совсем не такие большие. — В следующий раз, мне правда надо идти,— Лавр бросил за плечо взгляд из своего арсенала «томные взоры на все случаи жизни», за этот мужчины ему всегда прощают. — Если бы я мог всё отменить, то остался бы.       Агей упрямо поджал губы, но ничего не возразил. Даже «бесишь» не сказал, хотя видно Было, что не просто бесит, а до чесотки раздражает. Вместо комментариев, прощаний, поцелуя на удачу или хоть чего-то ещё, он молча выпустил его и переключился на холодильник, по полкам которого кто-то разлил апельсиновый сок, и вся белая начинка превратилась в до рези на сетчатке неприятный оранжевый.       Лавр собрал свою шкуру и мясо, на прощание бросил взгляд на широкую спину и покатые плечи, после чего отправился на поиск своих шмоток через Альпы мусора. В следующий раз когда он придет, тут будет чисто, а он станет ещё грязнее, чем уже есть.