Двадцать видов боли

      В следующий раз Лавр не приходит.       Впервые организовать простую вписку было не проще, чем какой-нибудь виденский бал. Агей злился на недоделанного денди, поэтому по-быстрому перепихнулся с коротко стриженной, высокой, худосочной блондинкой. Сзади, быстро и пьяно. Она стонала так тонко и непохоже на Азье, что ему приходилось держать руку на её рту и потом полтора часа оттирать въедливую губную помаду с ладони. Не удовлетворился. Это было дрочкой другим человеком.       Что-то внутри тронулось плесенью, источая сладковатый запах подгнивших персиков. Покрылось ожогами, миазмами, придушило его отёком квинке, лишая кислорода. Агей не придавал этому значения, бесился и пил столько, что эритроциты растерялись и организовали в системе кровообращения ликероводочный.       Ёбаный Лавр со своим ёбаным... всем. Паскуда.       Было не то чтобы страшно, что его кинули, а он ощущал себя девушкой, которой пообещали перезвонить, но ожидания совершенно не оправдались. Ночи, проведённые в одиночестве опухли, и хотя световые дни росли, он ощущал всё так, словно за ночь проходит год, а жизнь подходит к концу.       Мужская гордость была несколько уязвлена. Было странно рассуждать в таком ключе, когда практически без боя позволил качественно трахнуть себя человеку, уступающему по габаритам и силе. И, было дело, кайфанул от этого, себя не обманешь. Но он хотел Лавра снизу, чтобы восстановить баланс внутреннего Я и вернуть должок. Просто хотел Лавра, чего уж там.       В итоге пришлось смириться, потому что с ладошкой дружить не в его стиле.       Однажды он проснулся утром и понял, что остыл, погрузился в работу и попойки, как привык, как было до его величества Римского-Корсакова. И пусть теперь не хватало этого старьёвщика, что носил на себе одновременно рваные гранжевые футболки и фетровые шляпы, было безразлично. Агей убеждал себя, что плюсов в том, что квинтэссенция его раздражения исчезла гораздо больше. Теперь никто не мяукал, никто не додумался среди пьянки заваривать цейлонский чай, как давно сидящий на героине англичанин, который вспомнил о five o'clock tea; никто не ел завтрак на ужин, потому овсянкой, что он покупал по привычке, просто кормили голубей. А ещё на кухне не пахло цикорием, глинтвейном, кардамоном и разлитым кагором.       Клептоман Лавр украл что-то такое важное. Квартиру оставил, а дома лишил.       Агей выкручивался и из этого тоже. Он ходил в другие места, к другим людям, знакомился и развлекался. Учился не кривиться на обращение к нему по имени, улыбаться, отращивать волосы и разбираться в поэзии самостоятельно. Социальные навыки становились острее. Его почти отпустило.       А потом Лавр опять все испортил.       На каком-то из дней марафона его забросило домой к какой-то девушке со странной кличкой, которую он не запомнил, даже не пытался. У неё были волосы яркого радиоактивного жёлтого цвета, завитые маленькими волнами, похожими на лапшу. Очень низкая, на полметра ниже Агея, она смешно подпрыгивала как маленькая лань, когда кто-то громко говорил, смеялся или кричал. Такая подвижная и живая, что он начинал уже думать о том, чтобы затащить её в койку. Может, она и там будет так же прыгать? А потом он зашёл на кухню за чем-нибудь жидким, отвечая на чьи-то приветствия, и, сразу повернув голову, увидел его.       Из неоправданно большой растянутой футболки торчало две худые руки, которые на фоне желтизны ткани казались болезненно-зелёными, как и его улыбающееся виноватое лицо. Седые волосы стали длиннее, и теперь были уложены так, чтобы прикрывать шрам, но с другой стороны его чистый лоб был открыт, как мишень для дротика дартса. Как бы не кидал, всё равно попадешь «в молоко».       Он упирался розовыми локтями в кухонный стол, изогнув спину и согнув одну ногу, как куртизанка на трассе. За это Агею хотелось что-то с ним сделать. Больше всего — наорать и треснуть по роже. Но, вообще-то, они ни о чем не договаривались, чтобы он мог злиться и не чувствовать себя совестно за это. Он сам не понимал, отчего он одновременно рад его видеть и хочет засунуть в мусорный пакет, и вынести на помойку. Или сбросить с балкона.       Руки Лавра немного дрожали и он обхватыватил пальцами свои предплечья. Дешёвые глаза на дорогом лице горят, смотря внимательно-выжидающе. Он чего-то ждал, а Агей не мог придумать, что бы такого ему дать.       Когда Агей вышел из ступора, но справился и не вышел из себя, то взял первую попавшуюся бутылку со стола и развернулся. Молча, хотя под кожей ездили и почти скрипели желваки, а шея сзади горела от чужого взгляда.       — Собрался что-то жарить? — насмешливо прилетело в спину тихо, но отчётливо, даже вопреки гудящей болтовне. Они будто находились в пчелиных сотах с высоким уровнем перенаселения. Этакий китайский жужжащий улей.       Агей нахмурился, глядя на этикетку на бутылке и скрипя зубами. Су-ка. Оливковое масло? Возможно было вообще палить свой тупняк ещё более очевидно? С черта ли оно вообще стояло среди алкоголя? Это было типа «эй, ты видел, как ты на меня влияешь?»       — Да, — Агуша повернул лицо и непроизвольно опустил взгляд на ноги Лавра. Длинные, тощие и ровные, с симпатичной худой задницей, присутствие которой в руке ощущается до сих пор. Да он же на пятьдесят процентов состоит из ног, на них невозможно не смотреть, они просто везде. — Одного пиздабола. Боюсь, пригорит.       — Просто переворачивай вовремя, — легкомысленно посоветовал Лавр, натягивая рот в понимающей улыбке. — Равномерно прожаривай с двух сторон.       Категория с отбивной в меню Агея видоизменяется в стейк прожарки «too well done». Он ждёт, когда на бледном лице проступит что-то, что скажет ему тушить конфорки и доставать огнетушитель, но Лавр бесстрашен. Он ждёт действий, он улыбается и смотрит на запястье с часами, намекая, что вот они стоят, а могли бы и кончить уже по разу, если бы он не буксовал.       Агей цокнул языком и схватил его за локоть, не контролируя силы. Острая холодная кость совсем неприятно упёрлась в его ладонь. Он потянул Лавра за собой в коридор, хотя никогда не был в этой квартире и совершенно не знал, где тут что и вообще, есть ли место, где они не будут как в прозрачной банке. Лавр вырвал свою руку, и на его коже побелели отпечатки пальцев, потом они налились красным. Он сам взял его за запястье и куда-то повёл.       Горячие, пьяные, весёлые и жадные зазывали Лавра в свои компании, но Агей не готов был лишаться своей добычи. Он заявлял свои права на одного пиздабола и скалил зубы, ступая впритык к узкой спине, почти прижимаясь к ней. Пытался пометить территорию. И ему не нравилось, что Лавр прикасался к чьим-то волосам, рукам, улыбался и успевал вставлять реплики в чужие разговоры. Бесит.       В итоге они оказались на балконе. Старом, незастеклённом, захламлённом.       Было уже слишком темно, света из гостиной не хватало, чтобы осветить весь бардак, но из декораций был всё равно ассортимент помойки: детские игрушки, машинки, какие-то куклы вуду, рамки для картин, пустые цветочные горшки, бумажные коробки со следами потопа, сложенные друг на друге пластиковые стулья, которые Лавр ловко пододвинул к двери, чтобы её нельзя было открыть. На бельевой верёвке болталась женская блузка, как призрак висельника на фоне желтоватой подсветки из окна. Романтично — пиздец.       Агей устало сел на разложенный шезлонг, по-прежнему сжимая в руке бутылку масла, в которую неведомо зачем уцепился.       Ну почему снова? Теория чисел говорит, что монетка выпадает равное количество раз и орлом, и решкой, пусть орёл может выпадать десять раз подряд, это не значит, что он выпадал больше в принципе. Но Лавр — ребро, и вот он застрял в стыке плит, как в дешёвом фильме.       Ощущение, что получил веслом по голове в лесу. Как-то неправильно было встречаться тут, так.       Лавр сел рядом. Вытянуть ноги было негде — слишком тесно, поэтому он умудрился протиснуть их меж перегородок и свесить вниз, с пятнадцатого этажа, в ночь и вывернутое пространство. Небо было заколочено облаками, но и в ином случае они все равно вряд ли увидели бы звёзды.       — Где ты был?       — Пропадал по работе, — не глядя в глаза, Лавр выудил из заднего кармана смятую пачку сигарет и губами достал из неё коричневую куколку, щелкая розовой зажигалкой с мордой «Hello Kitty» специально для десятилетних курящих девочек. Лавру к лицу и оранжевый свет, на которой он просто смотрит, и дрожащая тень ресниц на щеках.       — Ты акушер-гинеколог?       — Что?       — Ну ты явно был в какой-то пизде, — серьёзно ответил Агей, пытаясь звучать максимально холодно. Уходит несколько секунд, чтобы Лавр догнал и рассмеялся, снова вскидывая голову назад, так что её хотелось поймать и установить на место. Вдруг упадёт.       — Ты соскучился?       Агей промолчал, отставив бутылку. Что ему чувствовать? Он в самом деле в каком-то смысле скучал по этому молодому старику.       Лавр с ответом не торопил, а может, он ему совсем и не нужен был. Он подкурил и опустил ладонь на его бедро, спрятав огонек зажигалки. По воздуху рассредоточился дым, защекотал кончик носа запахом травки и заполз в глаза. На его лице не было ни покаяния, ни порочности. Ничего. Оно оставалось гладким и чистым, как эмаль.       Агей притянул его к себе за шею. Ощущался он иначе. Как-то легче. Податливее. Буквально. Лицо Лавра стало тоньше, ранимее, испуганее. Он смотрел в глаза на том же уровне, но казалось, что стоит на десять ступеней ниже и задирает голову.       От чувства власти над ситуацией Агея совсем не вставляло. Когда они противостояли друг другу и боролись за главенство заводило больше. Целоваться расхотелось, только полувозбуждённому члену это не нравилось, у него были свои планы.       — Слушай, ты знаешь, по образованию я музыкант, — неожиданно поделился Римский-Корсаков. Его лицо выглядело некрасиво и криво в темноте с ненатуральной улыбкой, но оторвать взгляд все равно не получалось. Агей говорил себе, что это потому, что он давно его не видел, а не потому что он просто красивый. — Играл на духовых инструментах, то есть дуть — моя профессия, прикинь? — Лавр надтреснуто засмеялся, в барском жесте протягивая ему половину косяка, и Агей его молча принял. — Выступал с оркестром в одно время, и как-то сошёлся с первым скрипачом, и он натянул меня прямо в яме после концерта, и буквально отыграл смычком...       — Что? — не понял Агей, хотя от картинки перекинутого через стул или растянутого прямо на полу тела среди музычных инструментов Лавра в горле сохнет, а в трусах наоборот — становится мокро. Как в чёрно-белой французской драме. Может, винить стоит траву, но член возбуждённо пульсирует, давая понять, что чувствительность ещё в порядке.       Лавр достал ноги из бездны и аккуратно снял свои клетчатые штаны, в которые была заправлена нелепая футболка. Она прикрыла его пах, но Агуша продолжал смотреть исключительно туда. На тонкие бледные бедра.       — Он делал это так, будто я — набор натянутых струн, — продолжил Лавр, раздвинув его ноги настойчивыми руками, и расстегнул ширинку. Агей бросил окурок на пол и придавил носком кроссовка, глядя, как его стояк упруго выпрыгивает из трусов. Приподнял бедра, чтобы его джинсы было удобнее стянуть. — Знал, что так можно? Он замедлялся, ускорялся, менял угол. Не трахал, а играл на мне. Если подумать, что скрипка — это его жизнь, можно сказать, он любил меня.       Агей, точнее вещества в нём, чуть хрипло рассмеялись. Ему казалось это ужасно глупой историей. И отчего-то обидной. Он с опозданием вздрогнул, когда на его член полилось холодное масло. Потом донышко бутылки стукнуло о пол, а горячие руки стали растирать его равномерно, гладя всю кожу, поглаживая промежность, массируя и давя во всех чувствительных местечках до первого стона.       Лавр сам целует его, и уже все равно, что это не то, чего Агей хотел. Теперь он просто хотел, хоть кусочек.       Парень сел верхом, пососал его губы, умело лаская член обеими руками. Агей подхватил его под задницу, сминая ягодицы.       — Ты похудел, — сообщил Агей, чуть приподнимая его и пододвигая ближе. Парень прижался к его лбу своим, тяжело дыша, и улыбнулся по-другому. Не искусственно. — Супнабор.       — Закрой пиздак, у меня сейчас упадёт.       Агей рассмеялся снова, ловя чувственный всхлип и бледно-жёлтое выражение лица. Ночной воздух холодный, но между ними жарко так, что атомы плавятся.       Лавр насадился сверху, плавно соскользнул до конца, а ладони поползли вверх и погладили его под лопатками. Там, где он видел китайские красные символы на всю спину, будто вырезанные, а не влитые.       — Хорошо? — уточнил Лавр, хотя было видно, что просто чокнуться как замечательно.       Он внутри был бархатныи, мягким и горячим. В меру тугим и тесным. Когда напрягался — хотелось выть, бросить на пол и отъебать без тормозов, но места для таких маневров не было, потому Агей только закивал, плотно стиснув губы.       В квартире что-то упало или разбилось, кто-то вскрикнул. Наверное, поэтому Лавр позволил себе гортанно простонать, начиная раскачивать бедрами. Он обнял его шею, пытаясь не испачкать руками его рубашку; ускорился, напрягая бедра, и ловил губы короткими поцелуями, тяжело дыша.       Агей сбросил его на твердый шезлонг спиной, что опасно заскрипел, а Лавр странно булькнул от резкого переворота и удара о дерево, но сразу же развёл ноги. Внизу он растянутый и скользкий, такой податливый и мягкий, что хочется его ласкать, чем и занимается Агей. Проводит по припухшим краям большим пальцем чуть нажимая, чтобы было ощутимее. Лавр выгибается, кусает губы, пытаясь насадиться и сжать сфинктер. Агей опустился и взял головку его члена в рот, продолжая поглаживать его, надавливая пальцами, вводя внутрь только кончики.       Агей всегда любил длинные прелюдии, петтинг и облизывать, чтобы партнёр извивался и просил. Все его девушки были от такого в восторге, но реакция Лавра ему нравилась больше всех.       Балконная дверь задёргалась, кто-то с той стороны настойчиво пытался её открыть, но Лавр показательно громко застонал, вскидывая бедра. Агею снова хотелось смеяться, так что пришлось прекратить минет, снова войти в тесное тело и сразу же сорваться на быстрый темп, упершись по сторонам от пепельной головы руками.       Пот стекал по шее, лбу и вискам, раздражая; спина взмокла, и холодный воздух вызывал мурашки. Шлепки тел стали влажными и пошлыми. Вместе с напряжением и стрессом Агей лишался злости на Лавра за то, что так исчез, он признавался себе в том, что ему хорошо. С ним, в нём. Он разный, он разжигает в груди ад, его можно кусать по-настоящему, а не дразня. Не бояться переборщить, потому что он может остановить. Может, но не хочет.       Лавр больше не сдерживался, дрочил себе скользкой рукой, извивался, стискивая его меж гладких голых бедер и стонал. Громко, сладко и горько одновременно, напрягался вокруг него, так что Агей не успел предупредить или выйти, как кончил внутрь с придушенным вздохом, думая о том, что о презервативах они благополучно забыли. Лавр спустил на свой живот ещё через пять секунд и выгнулся дугой, закатывая глаза, выглядя при этом потрясающе красиво.       — Хорошо? — прошептал Агей, толкнув бёдрами так, чтобы сперма чавкнула, а Лавр всхлипнул и злобно сверкнул глазами, боднув его по пояснице пяткой. — Поехали ко мне?       — Поехали, — Лавр вздохнул, опуская бедра, но ответил без раздумий. Кожа сразу покрылась мурашками уже из-за жажды объятий.       Он привёл себя в порядок, вытираясь своей же футболкой. Обнаженный он покрасовался перед ним ногами и задницей, которую Агей так растянул, что она не могла сжаться. Попытался наспех устранить следы масла и спермы со всего шезлонга, швырнул футболку куда-то за коробки, а сам натянул блузку, что трепыхалась на верёвке. Рукава оказались коротки, так что он закатил их выше локтя. Когда он чуть приподнял руки, она сразу поднялась над линией брюк и обнажила маленький вдавленный пупок.       — Она женская, — скорее утвердительно сказал Агей, смотря на то, как через полупрозрачную ткань откровенно бесстыдно проглядываются татуировки, линии мышц и бледные соски.       — Да, тебя это ещё удивляет после халата? — парень хмыкнул, пожимая плечами. — Не нравится что ли?       Агей встал с места, подхватил его за талию и влез в рот языком, отвечая на его вопрос. Прижимая к себе, вслепую нашаривая и отодвигая стулья, чтобы вжать его в дверь и потереться снова полувозбужденным членом, Агей рычал. Лавру определенно шли женские шмотки. И это странно-хорошо.       — Поехали, родной, из меня сейчас пиздец как течет, — мурлыкнул Лавр, облизывая потемневшие и опухшие от грубых поцелуев губы. Если так пытался его успокоить, то вышло у него хуёво, это только заводило.       — Ещё немного, — пообещал Агей, беспощадно тиская бедра и облизывая потную остывшую шею.       Уйти всё-таки пришлось, потому что на балкон снова попытались вломиться, места стало слишком мало. Лавр не стеснялся своего раскрасневшегося от секса лица, держать его за руку или хотя бы своего сумасшедшего внешнего вида. Желтоволосая девушка поиграла бровями, подняв большой палец. Лавр сказал, это значит, она прощает ему свою одежду. Агей спросил, значит ли это, что он может разорвать её на нем, но в ответ Лавр только засмеялся.       Он хотел думать, что это значит «да». «Да» на все.