Двадцать видов боли

      — Ты как, туалетный утёнок?       Лавр поднял на него мрачный взгляд и злобно фыркнул, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его рвало около получаса, так что он устроился на полу в ванной, периодически общаясь с фаянсовым другом на общем языке на разные темы. Когда он склонялся над унитазом, торчащий шейный позвонок лезвием оттягивал кожу, а в растянутом вороте его домашней кофты пестрела россыпь синих и красных пятен. Агею его хотелось пожалеть и заласкать от кончиков волос до пальцев на ногах, но он предпочел держать эту нежнятину в себе, потому что боялся, что Лавра может стошнить в процессе, а это верный путь к успеху. Всякое желание секса отобьёт. Где-то на пару часов.       — Часто с тобой такое бывает? — продолжил Агей, игнорируя явное нежелание собеседника разговаривать.       — Только по праздникам, — просипел парень, вытирая ладонью шею, на которой проступили мелкие капельки пота.       — У тебя что, булимия?       Лавр глухо рассмеялся и встал с пола, опираясь о перегородку душевой.       — Давай не будем об этом, — попросил Римский-Корсаков, бледно улыбнувшись. От света в ванной на его лице образовались мрачные тени, расползлись по белому темно-серыми острыми линиями, словно вырубленными грубыми топорами. — Я в полном порядке.       Агей цокнул языком, молча давая понять, что ложь его раздражает. Он опирался о косяк плечом, следя за тем, как он умывает лицо, но ничего не смывается. На его губах остаются следы мучения куда серьезнее, чем красноватые от слёз уголки глаз, шелушащаяся кожа или крохотные царапинки от бритвы на щеке. Есть в нём что-то неуловимо трагичное и печальное.       — Куда делась Мария? — неожиданно спросил он, взяв с полочки полупустой розовый тюбик крема для лица. Не спрашивая, он выдавил его на пальцы и размащал по лицу совершенно женскими движениями. Видно было, что он делал это не первый и даже не сотый раз.       — Ушла к другому.       — Скучаешь? — Лавр опёрся о раковину руками, критично осматривая своё отражение и тряхнул волосами.       — Нет.       Агей скучал по ней долгое время. Он не знал почему, с ней не было так уж хорошо, если по правде. Они были совсем одинаковыми, перерабатывали свои эмоции как крематории и держали многое в себе, никто из них ничего не спрашивал, никто не рассказывал. Бывали дни, когда они спали на одной кровати, повернувшись друг к другу спиной, — они никогда не обнимались, — и Агей слышал, как она плачет. Сдавлено и колоссально болезненно. Он не мог даже спросить почему или утешить её, потому что между ними установилась такая стена, что просто поинтересоваться приравнивалось к посягательству. Хотя Агей вообще-то думал, что любит её. Пускай все, что делало их близкими — редкие прикосновения руками, общая жилплощадь и секс. В этом плане она почему-то была на редкость консервативна: только в темноте, только под одеялом, только в миссионерский позе. Этого было недостаточно, но Агей не мог давить на Марию, а Мария жила в своем мире, в котором все было хорошо, даже когда все было плохо. Её внимание было обращено внутрь. Но даже так, совесть не давала ему пойти трахаться с кем-то другим, пока они считались парой.       Вопреки всему Агей готов был терпеть десять миллиардов тюбиков в ванной и на тумбочках в спальне, длинные волосы, остающиеся на подушке и его одежде, совершенно бездарные завтраки из подгорелых омлетов. Терпеть чёрствые поцелуи на прощание, не потому что хочется, а потому что так принято; не менее чёрствый секс, будто они женаты двадцать лет и давно остыли друг к другу. Он не любил её, он терпел. Но это сейчас он понимает, насколько они идентичными были. Она была его версией в юбке, потому что он тоже мотор внутреннего сгорания. Пока в голове бушевало что-то серьёзное, вслух он говорил, что это нормально, что у них стабильные отношения, покрытые пенициллиновым грибком.       Когда она уходила, Агей сам собирал некоторые её вещи. Тоненькие кофточки из натурального шелка, маленькие туфельки, платочки, которыми она подвязывала волосы и крошечные юбки, которые едва ли прикрывали то, что должны были. Её вещей становилось всё меньше, места — больше; запахи её духов выветрились, и он понял, что теперь можно дышать, не задыхаясь. За последними вещами она не пришла. Поэтому остался её крем, который теперь покрыл лицо и ладони Лавра, розовый халат, который он перевесил на крючок в ванной после того, как увидел его на Лавре, постельное бельё, которое теперь лежало в корзине, всё измазанное их с Лавром спермой. Он вытеснил её сам, намеренно или нет.       Все, что от неё осталось — это молчаливое расставание, где никто не пытался понять причин такого разрыва отношений, и привычка покупать зелень, потому что она всегда сидела на каких-то диетах.       Между ними с Лавром не было такой же непреодолимой Стены Плача, меж ними шатался, как подбитый зуб, хлипкий деревянный заборчик, который Агей пытался перелезть, а Лавр его сталкивал назад на его сторону. Только почему-то падал он бесконечно долго. В голове сами по себе появлялись картинки выпрыгивающих из высоток-близнецов людей, что выбирают смерть от падения, а не от пламени самолёта.       Его Одиннадцатое сентября задумчиво смотрело на него печально и почему-то виновато, на его скуле белела тонкая полосочка крема, которую Агей, не удержавшись, размазал большим пальцем. Молча, медленно, чуть надавливая на упругую кожу. Его Одиннадцатое сентября заставляло его пролетать этаж за этажом и одновременно гореть.       Нет. Он не скучает по Марии. Он скучает по Лавру. Потому что он — его совершенная противоположность.       — Останешься? — голос звучал позорно тонко и странно, а грубая ладонь на лице из потресканного мрамора выглядит нелепо, но она нашла своё место.       — Ты хочешь? — Лавр перешёл на шёпот, придвинувшись ближе. От него исходил запах персика, так что хотелось надавить ногтём на мякоть и прикоснуться к косточке внутри.       — Хочу, — шепнул Агей, прикоснувшись носом к его прежде, чем поцеловать.       Потом, весь вечер они только этим и занимались. Чёрно-белый фильм на экране мизерно подсвечивал гостиную, которую Агей решил зашторить, для создания интимной атмосферы. Никто не следил за событиями на экране, даже не притворялся, что это интересно. Одна только любопытная полоска света прикасалась к стене, проникая в комнату через маленькую щёлочку меж тяжёлых штор. Она свидетельствовала о каждом их поцелуе, в ней блестела лаврова кожа и волосы, а потом солнце потухло.       Это было похоже на предсмертное свидание.       Когда дышать становилось трудно, Лавр прерывался и находил своему рту другое занятие: ел давно остывшую пиццу, обжигал кончик языка чаем, в котором утопил поразительное количество сахара, и за щеками после него было липко, пробовал разноцветные джемы из разных крошечных баночек.       — Ты как подросток, — вдруг заявил Лавр, опухшими, почти фиолетовыми от притока крови губами, и это были его первые слова за вечер. — Очень тактильный. Для мужчин, которых я знаю — это редкость. Только подростки столько целуются.       — Тебе не нравится? — Агей хмыкнул, оперевшись о подлокотник, чтобы взглянуть на него со стороны. Белые титры на черном экране едва ли давали что-либо разглядеть.       — Очень нравится, — Лавр опустил руку на его бедро, заставляя интуитивно раздвинуть ноги ещё шире, но выше рука не поднялась. — Но это странно. Странно-хорошо, — он улыбнулся. Это Агей увидел кристально ясно, как и любую из его улыбок. — Вообще-то, знаешь, мне казалось, ты думаешь обо мне так же, как другие. Считаешь шлюхой. И то, что ты сделал утром... так у меня было только с одним человеком, это было давно и он был моим первым. Сейчас он говорит, во мне было столько членов, что подобное делать стало противно.       Агей промолчал, переваривая. Он и впрямь думал, что у Лавра было много партнёров, иногда он своими глазами видел, как он тискается с какими-то мужчинами. Но он не думал об этом, когда смотрел на изгибы его тела. Он сейчас мог с закрытыми глазами его нарисовать, если бы умел, потому что помнил каждую линию, в отличие от своей бывшей. Он и её лица не помнил, потому что они редко смотрели друг другу в глаза.       Агею было всё равно, он хотел, и Лавр отзывался на его желания. Он не жалел, не думал, что это неестественно, не считал никого шлюхой.       — Он пизданулся, — фыркнул Агей. Лавр упёрся поясницей в другой подлокотник и согнул свои длинные модельные ноги меж ними, натягивая штаны острыми штыками коленей. — «Он» — это твой мужик? Если он это делал раньше, ясно, что комплексов по этому поводу у него нет. Тогда это максимально тупо. Надо быть феноменально ленивым, чтобы не доставить удовольствие которое хочется твоему партнеру в постели.       — Даже если в этого партнёра кончали десятки мужиков?       — Достаточно того, что в этого партнёра кончал я сам полночи напролет, — Агей взял его за холодную лодыжку и приподнял штанину, пробегаясь по его голой гладкой коже ладонью. — Ради него ты так ухаживаешь за собой, красишься, лишаешь волос своё тело, а это только снаружи. Ты ебейше красивый, приятный и возбуждающий, он это бездарно упускает.       Лавр промолчал. Его тёмные выразительные глаза выглядели очень большими и удивлёнными. Он смотрел не моргая и не двигаясь. Очнулся только когда Агей поднял его ступню к своему лицу и поцеловал подушечку большого пальца.       — Родной... — промямлил Лавр, дёрнувшись, но ногу не убрал.       — Зови меня по имени, как утром, — попросил Агей, от его теплого дыхания пальцы подогнулись. Он поцеловал палец ещё раз, прикоснувшись кончиком языка к коже.       — Почему? Тебя же это бесит, — ногти с треском царапнули обивку дивана, заставив воздух хрустеть, как разбитое стекло.       — Мне понравилось, — мужчина прошёлся поцелуями до косточки и облизал её. Сверху послышался громкий вздох, который возбуждал и дорисовывал в фантазии покрасневшие кончики ушей и скулы, приоткрытый в истоме рот и напряжение в штанах.       Неизвестно, сколько у Лавра есть этих «заек», «деток» и «родных», имена которых он боится перепутать. Было лестно узнать, что Агей не такой же, как вся серая масса.       Он взял в рот большой палец на тонкой ноге, облизывая горячим языком. Лавр застонал и затрясся, второй ногой упёршись в его бедро. Нащупав его ширинку, он слегка надавил на неё ступней и Агей чуть не укусил его.       — Хочу тебя, — прошептал Лавр, поглаживая его пах и ёрзая.       Только этого он и ждал.       Агей раздвинул его бедра, прижимаясь своим возбуждённым членом к чужому через слои одежды, потираясь. Подхватил под поясницу, медленно усаживая на себя. Не хотелось, чтобы ему сейчас стало хуёво, потому что тогда будет хуёво им обоим.       Парень обнял его за плечи и прижался к шее, оставляя засосы. Облизывая и покусывая кадык. Агей усмехнулся на эту мстительность и без труда поднял его.       — Чёрт, — испугано пискнул Лавр, вцепившись ногтями в его плечи. — Я сам могу идти.       — Пиздак закрой, — ласково, насколько мог, попросил Агей. В ответ Лавр рассмеялся, отчего член дёрнулся и окаменел. Он сделал из него собаку Павлова.       В спальне Агей включил мягкую подсветку, уложил ношу на постель и раздел, попутно лаская пальцами кожу. Присосался к затвердевшему соску, со вторым играя пальцами. Грудь Лавра задвигалась неровно, он не успевал вдыхать, как воздух вырывался из лёгких со свистом.       — Расслабься, — прошелестел Агей, прикоснувшись к его члену, горячему на фоне прохладной кожи.       Лавр хохотнул, его впалый живот напрягся и задрожал. Агей облизал свои пальцы, глядя в чужое лицо, и завёл руку за спину. Он хотел войти в него, сверху ему всё-таки нравилось больше, но он понимал, что парню будет не так приятно из-за того, что его анус и так натёртый. Вместо этого он будет сверху в плане позы, а не позиции.       Тёмные глаза загорелись похотью, заметив его действия, пришлось закусить губу.       Делать это самому было необычно. По-другому. Ощущалось не так, как когда его растягивал под себя Лавр, и не так, как когда он растягивал Лавра под себя. Сейчас он готовил себя для него сам, и это почему-то казалось самым гейским. Не чужой член во рту, не свой член в чужой заднице. А то, что он не просто позволяет мужику трахать себя, но то, что он этого хочет настолько, чтобы самому всё сделать.       — Ты покраснел, — Лавр вернул ему шпильку и, взяв за подбородок, притянул к своему лицу. Зажав меж бёдер, прошёлся по его боку и ягодице свободной рукой и ненавязчиво погладил сфинктер, в котором двигался его палец. — Сексуально.       — Что именно? — Агей поджал губы, пытаясь сохранить крохи бесстрастности.       — Твоя раскрепощённость, — прошептал Лавр, вталкивая внутрь и свой палец, отчего мужчина болезненно зашипел и двинул бедрами вперёд, проезжаясь своим членом по чужому. — Мх... Твоё желание. Ты.       Агей рыкнул, и, спешно стянув штаны, залез на него сверху. Разница в их телосложении заводила. Худое гладкое тело между его крепких бедер, покрытых волосками, казалось мраморным. Его вздохи, когда Агей опускался сверху, его глаза, когда он сжимался, его прикушенная нижняя губа, когда член оказался полностью внутри.       Неторопливый секс незапланированно перетёк в занятие любовью, любование друг другом и охуительно нежные ласки. Они даже не стонали, вместо этого шумно вздыхая, и Лавр иногда скулил, выгибаясь грудью вперёд, неотрывно глядя в его лицо. Агей чувствовал себя практически вдохновенно. Лучше всех, кто когда-то занимался с Лавром сексом, будто знал каждого и видел каждый акт воочию. Он видел такого Лавра, он делал его таким, и это было прекрасно.       Парень под ним хаотично хватался руками за его ноги, торс, простыню, склонял его за плечи к своему лицу, упрашивая поцеловать. Кончили они одновременно.       — Этого сейчас достаточно? — устало спросил Агей, встав и стянув с него презерватив.       Лавр задумчиво помолчал и улыбнулся, облизывая палец, которым собрал сперму со своей груди. Хотелось думать, что это значит «да».       А потом все испортилось, как это обычно бывает. Люди портятся, и трупное гниение тут ни при чем.       Его телефон зазвонил, из-за вибрации свалился с тумбочки на пол, и Лавр вскинулся, будто совсем не был уставшим. Его плечи напряглись, будто небо давило сверху, пытаясь затолкать его под землю своей тяжестью.       — Не бери, — сзади прошептал Агей в его шею, но было поздно.       — Да, — тихо мурлыкнул Лавр в трубку, упёршись ладонью в грудь Агея, прося самим только взглядом не трогать. С той стороны линии мужской приглушённый голос звучал крайне недовольно и раздражённо. Лавр сразу сник, но улыбался, отвечая: — Конечно смогу. Сейчас буду.       Агей почувствовал себя преданным. Когда Лавр встал и засобирался, он натурально запаниковал.       — Ты же сказал, что останешься, — единственный аргумент, что пришёл в его голову прозвучал жалко.       — Я и остался, — Лавр натянул свои клетчатые брюки и его кофту, распихивая по карманам мелочь, мобильный и зажигалку с сигаретами. Надел на запястье часы. Агей не заметил никаких ключей. — Но не навсегда же.       — Так останься навсегда.       Лавр поднял на него удивлённые глаза.       — Не могу. Всё могу, а остаться — нет, — он ободряюще улыбнулся и опустил ладонь на его волосы. Полностью одетый перед обнажённым, треплющий, как собаку за ухом. — Не дури.       Агей ухватил его за запястье так, что косточка упёрлась в ладонь, а Лавр замер, ожидая, что он ещё скажет.       — Для постоянных отношений тебе лучше найти кого-то другого. Или другую, — парень накрыл его ладонь своей, заставил разжать пальцы и выпустить его. — Я тебе не подхожу.       — Ты не знаешь, что мне подходит.       — Я знаю, чем являюсь я, и знаю, что это не для тебя. А ты не для меня.       — Я тебе не нравлюсь? — предположил Агей, сделав свой тон максимально нейтральным, будто спросил для галочки.       — Не нравишься так, что я под тобой визжу и кончаю без рук, — насмешливо хмыкнул парень и щёлкнул его по носу, как ребенка. — Увидимся как-нибудь.       — Когда?       На это он не ответил. Всё, что осталось от него — женская блузка, на которой он вырвал все пуговки, и подушка, пахнущая персиковым кремом. Пускай Агей на этот раз «рассчитался» и отыгрался по полной, чувствовал себя почему-то ещё хуже, чем в прошлый раз.       Хлопок дверью за ушедшим в никуда Лавром звучал так же, как звучит скрежет перемолотой в ДТП легковушки. Кто-то безвозвратно умер внутри, но пока непонятно, кто именно.