Двадцать видов боли

      Говорят, кто видел Митю, тот в цирке не смеётся. При создании этого парня природа взяла хороший старт, вылепила ему очаровательное круглое личико с почти девичьими чертами лица. Большие кукольные глаза за густыми длинными ресницами, белокурые длинные волосы, что он собирал в маленький хвостик на затылке. Очень, слишком кудрявые пряди выпадали из него, обрамляя лицо, и изящную тонкую шею. Аккуратные ушки, пухлые — есть у Агея сомнения по поводу натуральности такого качества, но всё же — губы, худощавое тонкое тело, узкие плечи и бёдра. Наверное, при выборе партнёра Агей подсознательно выбирал кого-то хоть косвенно внешне похожего на Лавра. Впрочем, на этом всё и заканчивалось.       Митя оказался глупеньким. Не впрямь тупым, как это бывает, но глупеньким. Его красота была совершенна, а на интеллект уже ресурсов не хватило. Он хорошо вписывался в декорации до того момента, как раскрывал рот. Тепличный мальчик везде выглядел как его декоративная собачка. Он красиво улыбался, сверкая винирами, вешался на его шею с поцелуями. А те были не то чтобы приятны. Губы у него конечно пиздец какие мягкие и симпатичные, и член обжимали просто фантастично, но он покрывал их блеском, что размазывается по его лицу и попадает в рот химической сладостью. Поцелуи перетекают для Агея в борьбу, когда он пытается вытолкать чужака из своего рта. Только вот Митя этого не хотел замечать.       Агей увидел его впервые через два месяца после нелепого расставания с Лавром. Митя казался ангельски красивым, а ещё развратным и податливым. И только поэтому Агей на него нацелился. Это было на одной из самых буйных вписок на памяти Агуши, куда их позвали общие знакомые. Они сначала трахнулись, а потом познакомились. К слову, Агей совсем не помнил, как это произошло у них впервые. Помнил, как белокурые волосы разметались по чёрной простыне в чьей-то спальне, как жгло исцарапанные чужими длинными ногтями лопатки, да его тонкие стоны.       Это произошло как-то само собой. На следующий день они проснулись вместе, буквально в облипку. Митя уцепился в него руками и ногами, точно осьминог присосался. Все решили, что они теперь вместе, Митя это подтверждал, а он просто не отрицал. Лавр стал его игнорировать и постоянно уходил от разговоров, даже не смотрел в глаза, потому он растерялся. Потом разозлился. И только потом отчаялся. Его катастрофически не хватало.       Оказалось, против лома нет приёма. Варианта лучше, чем найти другого любовника и отвлечься не нашлось.       Димочка — куколка. В голове этой фарфоровой красоты как на перекличке в морге — тишина. Но это немного таки мило и потешно. По пьяни он может перепутать дверь с дверцей холодильника и хихикает над серьёзными вещами. Это в какой-то мере веселило Агея, он старался списывать это на юный возраст нового бойфренда, (ему девятнадцать), но потом стало не хватать чего-то основательного, и того, что он считал в отношениях напряжным. Как-то незаметно в его квартире становилось все больше вещей Мити и они стали жить вместе. Он неплохо готовил, постоянно хотел секса и делал убойный горловой минет. Благодаря этому они вместе. Точнее, Митя с ним, а он просто...       Если с Марией Агей был одной породы, с Митей они оказались, пожалуй, слишком разными. Он не был ни Марией, ни Лавром. Агей не мог понять: рыба, мясо, крабовая палочка — что он, блять, такое?       Митя ничего не стеснялся. Он мог позволить себе вызывающий внешний вид: короткие шортики, в которых его соблазнительные ноги видно от самых впадинок, разделяющих ягодицы от бёдер. Топы, которые есть как бы для галочки, накрашенные ногти, яркие пёстрые сережки, даже какие-то колготки. Агей не осуждал, но его это и не особо возбуждало. Сразу вспоминался один выскочка в розовом халате на очевидно мужское тело, от которого подобного не ожидалось и потому срывало крышу. Митя же буквально похож на девочку, но с членом.       Больше ничего не изменилось. Их жизнь продолжала состоять из вечеринок, потому что пускай рядом кто-то был, Агей по-прежнему ощущал себя одиноко. Лучше больше шуму, чтобы можно было не думать, чтобы веселье вокруг было наподобие испанки. Заразиться и сдохнуть.       Вокруг играло что-то громкое и спасительно оглушающее. Дима, сидящий на его коленях, облизывал соломинку из какого-то милкшейка, попутно болтая с девчонкой, выглядящей как мальчик. Агей смотрел на его кудрявый затылок, в жидком неоне его волосы и белая обтягивающая футболка казались розовыми. Руки лежали на митиных боках, будто эта вертлявая задница может упасть, или будто он хочет сам его столкнуть. Он жутко манерничал. Лавр, оказывается, ещё образец мужественности.       Лавр, Лавр, Лавр.       Лавр.       Когда Агей устало откинул голову назад, на спинку кресла, он встретился глазами с виновником своего терзания. Римский-Корсаков собственной персоной стоял прямо за ним у стены, и нашёл в себе смелость отсалютовать ему банкой пива, прежде, чем утопить в нём свою неопределенную улыбку. Ди Каприо «Оскар» не получил, а этот взял бы три*. Сука.       Ёбаная каракатица, сначала неоднократно напустил ему в глаза чернил и съёбывал, а теперь находит в себе наглость злорадствовать.       Агей навыками эквилибриста не обладал, потому упал. Снова. Его столкнули с хлипкой стены вниз, в лужу грязи. А Лавр стоял там, с той стороны, выглядывал сверху, улыбался и махал ладонью, как блядский мадагаскарский пингвин.       На шевеление на своих коленях Агей не обратил внимания. Их с Лавром глаза буравили друг друга. Его с непониманием и агрессией, чужие — с насмешкой. Когда к шее прижались пухлые губки, Агей сцепил челюсти и угрожающе рыкнул, но Митя — это Митя. Он обнял его, приклеивая к рубашке запахи сладких духов и ёбаного молочного коктейля и игриво заёрзал.       — Детка, принеси мне выпить, — на секунду оторвавшись и вернув голову в исходное положение, на ушко пареньку произнёс мужчина.       Митя коротко поцеловал его в губы и встал, хвастаясь стройными ногами в черных брюках. Покрутив бёдрами, он направился на выход, показав Лавру средний палец. Тот рассмеялся — жаль, что не слышно было за громкой музыкой — и игриво подмигнул ему, будто его действия несли характер флирта, а не оскорбления. После того, как тощая задница скрылась в коридоре, он снова обратил внимание на Агея и дёрнул бровью. Чёрной, а не выбеленной. Ему неебично шло, мимика стала более живой и выразительной. Не так уж сильно он похож на бледную моль.       Найдя в себе силы сдвинуться с места, Агуша поднялся и надвинулся на Лавра.       — Я удивлён, — сразу начал Лавр, склонившись к его уху, чтобы не перекрикивать музыку. — Такую силиконовую долину нашёл. Это ты имел в виду, когда говорил, что знаешь, кто тебе нужен?       — Нет, тот кто мне нужен съебался на три месяца. Как твой ёбырь?       Лавр вернулся в исходное положение, прижался спиной к стене и хлебнул пива. Его глаза скользнули в сторону, на них упала длинная чёлка.       Агей обомлел. Как бы он не злился, Римский-Корсаков оставался таким сексуальным, что хоть дрочи и плачь.       Хотелось убрать волосы ладонью, прикоснуться к шраму на лбу, к родинкам на щеке. И просто пиздануться как хотелось его засосать на глазах у всех, закрыть глаза на всё. И на мужика Лавра, и на Митю. Но он всё равно злился, только это связывало ему руки.       Агуша схватил его за грудки, склонившись к лицу. Второй он оттянул руку от его лица, с силой припечатав её в стену. Банка вывалилась из худой ладони, а Лавр загадочно ухмыльнулся, свободной сжав его запястье.       — Въеби мне, твоя сучка обоссытся от радости, — Лавр мотнул головой в сторону, но Агей не перевёл взгляда.       — Прекрати, — мужчина перенес ладонь на чужую шею, хотя парень пытался выкрутиться, как электрический угорь. — Как же ты меня заебал.       Это выглядело крайне хуёво со стороны. Лавр дёргался, толкался и кривил лицо как эпилептик, пока Агей пытался подмять его под себя и подавить.       Митя подёргал его за рукав, только поэтому он отцепился, растерявшись. Лавр сглотнул, и в его лицо выплеснулось содержимое стакана. Раскрыв глаза, он и метнул уничтожающий взгляд на Димочку, что спрятался за спиной Агея.       — Вот сучка, — презрительно прошипел Лавр, дернувшись на него, как разъярённый дикий кошак, но Агей поймал его в свои руки. Его тело тряслось и жаждало расправы, но он больше не сопротивлялся.       — Успокойся, — шепнул Агей, втягивая мускусный терпкий запах под ухом парня.       — Я разъебу его... — музыка стала тише и Лавр зашипел так, чтобы мог слышать только он: — Неужели такая шелупонь в твоём вкусе, Агей? Он хоть что-то ещё умеет делать, кроме как ноги раздвигать? Мои, кстати, длиннее, представляешь меня, когда дерёшь его?       — Придурок, — с усмешкой резюмировал Агей.       — Ну что ты, скажи по старой дружбе, мне крайне интересно. Вылизываешь его так же, как меня? Может, и сверху ему даёшь быть? — Лавр дернулся, но вырваться не вышло. — Или у него клитор?       — Ты ревнуешь, — Агей засмеялся, хотя весело особо и не было, а тело в его руках обмякло как кусочек плавленного зефира. Вот-вот утекло бы сквозь пальцы густым и горячим сладковатым месивом, пригорело бы к полу и ковру, останенется одним сплошным пятном, как тень Хиросимы. — Хочешь, чтобы я вылизал тебя, потому что для тебя не делает это твой трахаль? Или почему ты лезешь в нашу с ним постель?       — Сука, — прохрипел парень, схватившись за его рубашку на спине и скомкав её в кулаках. — Какая же ты сука, Агей.       — Сам говоришь найти себе другого, я нахожу, так что тебя не устраивает? Ты уж определись как-нибудь.       — Ничего, — Лавр боднул его лбом, прижался мокрым лицом к плечу. Судя по запаху, Митя умыл его вискарём. — Ничего не устраивает.       — Как же ты меня бесишь, блядская нимфоманка, — вопреки собственным словам, он запустил пальцы в влажные седые волосы, почерневшие у корней, и растрепал их. — Нам надо поговорить.       Лавр промолчал, опустив руки. Агей медленно отстранился и бросил злой осуждающий взгляд на Митю. Мальчишка покраснел, сжимая руки в кулаки и пытаясь выглядеть злым, но вместо этого казался обиженным.       — Детка, подожди меня тут, — ровно произнес Агей, хотя хотелось ударить. Кого-нибудь. Димочку или Лавра, что вытирал рукавом лицо, он ещё не выбрал.       Через несколько минут они вышли на общий балкон, на котором кто-то уснул. Если бы не приподнимающаяся грудь, можно было подумать, что парня пришили. Но он сладко сопел, чмокая губами и положив ладонь под щёку. Лавр переступил его как бревно, низко опустив голову. Он устроился чуть дальше под стенкой, сполз на пол, шаря по карманам в поисках сигарет. Руки заметно дрожали, но он подкурил и прижал колени к груди. Агей смотрел на него молча, размышляя, с чего следует начать.       Вздохнув, Агуша упёрся локтями в перегородку. От нечего делать он начал покручивать банку из-под зелёного горошка забитую окурками, стоящую тут же, и пригляделся к панораме города. В некоторых окнах уже горел свет, но большинство ещё спало, ведь солнце только начало продираться по небу, раскрасив тонкую полоску горизонта в испугано-бледный голубой. Внизу проносились машины, сигналили и шипели шинами по асфальту. Ему тоже захотелось уехать. Зайти домой, завалиться на свою кровать и просто лежать, пока он не покроется мхом от безделья. Как же он устал.       — Что произошло? — Агей потёр переносицу, не оборачиваясь. — И не пытайся напиздеть, что пропадал по работе.       — Не буду, — пообещал Лавр.       Его голос прозвучал так болезненно, что пришлось обернуться.       Парень убрал волосы назад, сжимая их в кулаке, и прижимал к губам сигарету. Красная точка тряслась перед его лицом, так что он нервно бросил её на пол и притоптал белым кроссовком.       — Он попал в больницу, из-за меня, — куда спокойнее произнес Лавр. — Перенёс инсульт.       — Что? — Агей удивлённо вскинул брови.       — Его зовут Костя, он старше меня на двадцать лет, — объяснил Лавр, вытянув ноги. — Он был другом моего отца, мы встретились впервые, когда мне было восемь. Костя стал первым и единственным, кто полюбил меня.       — В восемь лет?       — Да, в восемь лет. Он единственный, кто был рядом с ребенком, который нахуй никому не нужен был. Моя мать залетела, когда ей было шестнадцать и винила меня в том, что я испортил её жизнь. Отцу не упёрся его отпрыск, он был вечно на работе, и в десять лет за меня взял ответственность крёстный. Костя был тем, кто вы́ходил меня. Потом мне стукнуло шестнадцать, и он стал моим первым мужчиной, — Лавр говорил сбивчиво и нервно. Его лицо мрачнело с каждым словом и становилось чужим. Агей поспешил сесть рядом на холодный бетон и взять его за руку. Парень уцепился в брошенный спасительный круг и прижался плечом к его. — Потом у него появилась своя семья, жена, дети, я сходил с ума, не зная, как мне быть без него. Он уделял мне всё меньше времени, в ответ на это я начал творить хуй знает что, чтобы он обратил на меня внимание. Как любой подросток, только мне через три года тридцатка, но я все ещё выкидываю выебоны по инерции.       Агей поджал губы, не желая слушать дальше. Эти откровения заставляли сочувствовать, а он собирался ещё позлиться. Но прерывать их первый разговор по душам было бы тупо. Он ведь этого и хотел.       — Я стал пить, шляться где попало, спать со всеми подряд, а потом ещё и начал употреблять, — Лавр шмыгнул носом. — Хотел уйти, чтобы не быть обузой, но всегда возвращался к нему, размазывая сопли по всей роже, а он принимал. Разве это не любовь?       — Нет, — уверенно ответил Агей, из-за чего Лавр вздрогнул, повернув к нему лицо.       — А что тогда?       — Зона комфорта.       Лавр долго пронзительно смотрел в его глаза. Его усталое лицо так близко казалось маской, что прикрыло половину лица. Всю печаль можно было увидеть по слипшимися ресницам, хотя он не плакал, и по глубокой впадинке под губой и чуть покрасневшим скулам.       — Костя узнал, что я был с тобой, понял всё. Он же знает меня вдоль и поперек. Когда я убегал от него, то приходил назад избитый, такая у меня судьба. Последний мужик, к которому я пытался уйти от него сломал мне челюсть и пальцы, разбил голову до самого черепа. Только Костя дежурил у реанимации, потому что я мог сдохнуть, он один ждал и был со мной, — парень прикоснулся к шраму на лбу. — Это уродство — напоминание, что я не должен бегать от него.       Агей возмутился, но ничего не сказал. Он, конечно, тоже несколько драчливый, но не настолько, чтобы о нём думали подобным образом.       — Мы поссорились, потому что я хотел верить в это. Он, конечно, накричал на меня, сказал, что я шлюха, которая нужна только ему, что он вырастил меня, хотя я был чужим ребёнком, и проще было меня бросить. После этого ему стало плохо. В больнице я пообещал, что прекращу трепать ему нервы и не стану с тобой больше видеться...       Агей опустил свободную ладонь на его щеку. Она все ещё подходила этому лицу, вставала на место как вырезанная под выемку деталь. Лавр замолчал, его нижняя губа дёргалась, будто он собирался что-то сказать, но передумывал.       — Но я соскучился, — признался Лавр и мурлыкнул так, как мог только он. — Поэтому твоя белобрысая примочка меня выбесила.       — Не называй его так. Бесить меня можешь только ты и, как я понимаю, делаешь это из принципа.       Лавр чуть улыбнулся, кивнув, будто его это порадовало. Впрочем, это действительно был комплимент, потому что Агей обожает то, какой он бесячий. Что-то очень притягательное в этом явно есть.       — Ты не думал, что он боится, что ты ко мне уйдешь не потому, что я тебя побью, а потому что я этого не сделаю, и тогда тебе не нужно будет уходить? Что тебе будет со мной хорошо, а тебе будет, — пообещал Агей, склоняясь к его лицу. — Он боится тебя проебать не потому что любит, а потому что не хочет потерять твою привязанность.       — Я люблю его.       — Тогда что ты испытываешь ко мне? — Агей, прикоснулся к его губам пальцем, в ответ на что те приоткрылись, но от такого гостеприимства он отказался. — Ты сам должен думать, что тебе делать. У вас отношения собака-хозяин, ты просто чувствуешь себя должником. Если бы он тебя любил, то не трахал бы, когда ты был ещё ребёнком, а потом не заводил бы семью.       — В жизни всё сложнее, чем в методичках.       — Нет, всё проще, — Агей качнул головой и встал. Отряхнув одежду, он сунул руки в карманы и направился к двери. — Думай сам, а не так, как тебя надрессировал Костя. Меня ждёт Митя. И да, я представляю тебя, пока трахаю его, вот это сложнее, чем ты думаешь.       Дожидаться ответа он не стал и вернулся в квартиру, пока не передумал. Уходить не хотелось, оставлять его не хотелось, возвращаться к Мите не хотелось. Последний почему-то разревелся и покраснел, хотя у него единственного не было причин для подобных эмоций. Агей молча обнял его, перебирая кудряшки, и поцеловал в горячий лоб перед своим лицом. Он скорее утешал себя, потому что кому и нужно было сейчас истерить, так это Лавру, которого ему и хотелось утешить. Но тот оставался спокойным, а потому приходилось довольствоваться чем есть.       Казалось правильным уйти, как это делал сам Лавр, чтобы они поняли чувства друг друга получше. Как это, когда тебя оставляют одного и как это, когда тебя ждёт другой.       Оказывается, обе стороны медали одинаково паршивы.