Двадцать видов боли

      Лавру двадцать восемь, и он все ещё обаятельно нелепый, непосредственный и угловатый, как подросток. Даже если у него морщинки у уголков губ, что оставили на память после себя миллиарды улыбок; даже если у него есть седина, которую он тщательно закрашивает, и это видно; даже если у него пятнадцатилетний стаж курильщика и от этого охрипший голос. Лавр — это настоящая китайская ваза дистастии Мин, в которую поставили букет пятирублевых похоронных гвоздик. Глаза разбегаются, когда смотришь на него. У Агея — так точно.       Половина вещей Лавра жёлтая — цве́та солнца, лимонов, охры, горчицы, субмарин* и сумасшедших*.       Жёлтые худи, которые на вешалке висят так же, как на его плечах.       Жёлтые обложки скетчбуков, в которых половина набросков жёлтым карандашом.       Жёлтые брюки, колечка, сережки, кроссовки, шнуровка гриндерсов, дождевик, резиновые сапожки, зонтик, чехол для телефона, резинка для волос, шапка, детские пластыри на его искусанных пальцах. Подаренный Агеем брелок для ключей от его нового дома тоже жёлтый. Чтобы он его не потерял.       Жёлтый на Лавре кажется кислым, и от этого у Агуши под языком собирается слюна. Или это просто от того, какой он.       После его появления дома стало много новых и старых тоже вещей. Привычка покупать много зелени перешла в привычки Лавра печь пироги со шпинатом. Они казались такими зелёными и тёплыми, когда выпал первый снег в году... Привычка разбрасывать вещи тоже перешла Лавру дорогу: он подбирал его вещи и носил на себе, чтобы Агей смотрел, как он расхаживает своими длинными сексуальными ногами в его футболке перед его носом; либо уносил в ванную и долго-долго сидел там, как енот-полоскун, находя в стирке что-то успокаивающее. Совершенное неумение Агея готовить он тоже компенсировал. Либо днями они ели полуфабрикаты, которые пережили несколько поколений и их бы пережили, либо он заморачивался до страшных изысков вроде мяса по-французски, утки по-пекински или ктулху по-средиземноморски. Агуша знал, что это шутка, но страшно всё равно было. Кажется, это были какие-то морепродукты.       Лавр знал, как сделать что-то альденте, к чему подходит кардамон и умел готовить рататуй без крыс. Видимо, он считал мерзкой только морскую капусту. И почему-то фаршированные перцы. Он был сексуален когда готовил, когда ел, когда рассматривал покупки и раскладывал их на полочках холодильника и тумбочек по какому-то персонально изобретённому фен-шую. Агей думал, что если однажды Лавр исчезнет, то он потеряется в собственной квартире и умрёт с голоду, потому что не знает теперь, где находится вилка или ложка, не стоит и говорить о продуктах или их предназначению и образу готовки. Но на самом деле, он умрёт в первый же день. От тоски.       Всё, что теперь знал Агей о своей кухне, это то, что штопор лежит в выдвижном ящике слева, потому что Лавр любит пить, но не напиваться. Ему неважно, из красивого хрусталя или пивной кружки. Агей покупает только дорогое вино в бутылках, чтобы у него не болела голова и было вкусно целоваться. Ему нравилось, когда он слегка пьяный и игривый, когда по его глазам можно читать сорта вин, мысли и желания.       Комната Агея превратилась в современный арт-объект состоящий из каких-то дорожных знаков с отверстиями от настоящих пуль, старых как камера-обскура плакатов об анонсах фильмов, бумажных ростовых манекенов незнакомых улыбающихся людей. Полки ломились от невиданного количества коллекций монеток и камушков, настоящих драгоценных колец, которые он выцыганил на барахолках и пластиковых китайских колечек из прозрачного акрила, внутри которых навсегда умерли натуральные цветы. Места не хватало из-за пустых стеклянных скляночек, неполных колод карт таро, старых открыток с изображением Праги или Кардиффа, фантиков жевательных резинок с мальчиком и девочкой и прочего хлама, названия которого он не знал.       Он пытался не лезть, чтобы не провалиться. Для него это — мусор, для Лавра — реликвии или артефакты. Он боялся, что если тронет что-нибудь, то парень вышвырнет в окно его ноутбук, а потом сам за ним сиганёт.       Честно говоря, его не раздражало ничего из этого, даже если он говорил «бесишь», и Лавр это знал. Он всегда только улыбался, забивая очередную полочку на стеллаже каким-то аквариумом, в котором находится аквариум поменьше, в котором росла каменная роза, а должна плавать блядская рыба, какой-нибудь морской петушок или вроде. Чокнутая сломанная матрёшка. Он говорил, это выглядит здорово. Агей думал, что выглядит здорово, когда смотрел на него.       Это случилось, когда Лавр жил с ним уже целый месяц. Он сидел на кухне, отщипывая от какой-то круглой румяной булочки по кусочку. На его пальцы налипала сахарная пудра, которую он слизывал, внимательно смотря за окно. От самой большой и самой фиолетовой чашки вверх поднимался пар, добавляя к слегка никотиновому запаху самой кухни аромат лесной ягоды, какой-нибудь ежевики или земляники. За окном валил пушистый снег, которому радуешься в детстве. Такой волшебно-мягкий, словно ощипали ангела. На него так завороженно и смотрел Лавр. Занавесок на кухне не было, на окне стоял только все так же грустная орхидея, которую тоже где-то спас или украл с работы Лавр, загоревшись идеей реанимировать её и посмотреть, как она будет цвести. Агей надеялся, что жёлтые орхидеи существуют.       Агуша смотрел на него несколько секунд, а кажется, что какую-то вечность. Ласкает глазами линию его шеи, плечо, к которому так плотно прижался тонкий плед из шерсти какого-то экзотического зверя, за который пришлось отвалить целое состояние. Агей сказал, что за такую цену он должен быть сделан из гривы единорога, Лавр был счастлив такому подарку. Как и всем остальным.       На его горле перецветали царапины от его собственных ногтей, что прошли жизненный путь от фиолетового к умирающему коричневому. Он продолжал дальше наносить себе раны, иногда этого не осознавая, потому Агею только догадываться приходилось, как внутри он болит. «Будто кости обугливаются прямо в теле» — так это ощущение описал Лавр. Странно было знать, что человек, который радостно что-то рассказывает, через несколько часов лежит на полу, где случится приступ и всё, о чём мечтает — воткнуть в себя иглу и выпустить в вену хотя бы воздух, просто за неимением другого ассортимента выбора. А потом он снова как-то может смеяться, ходить полуобнажённым и танцевать на кухне, будто ничего не было. Это восхищало и ещё больше пугало Агея.       Потом его булка закончилась, хотя он так ни разу и не отпил чаю, и он по очереди слизал со всех пальцев белую пыль. Он заметил его на безымянном пальце правой руки, и растянул исцелованные губы в приветственной улыбке. А потом взнлянул на его руки и непонимающе заморгал.       — Я был у знакомого, мы его починили, — Агей потряс его фотоаппарат с маленькой наклейкой голубого покемона на панельке, прикрывающий батарейки. — И я купил плёнку, много плёнки.       Настолько много, что эти маленькие баночки заняли все пустое место в его рюкзаке. И он уже предвкушал, как в его доме появится такая стена для них с Лавром, как была в той квартире, но лучше. Все те снимки он хотел сжечь, но Агей их спас, они вместе отрезали оттуда некрасивого Костю, но повесить их на стену Агей не решился, опасаясь, что во время очередного приступа он захочет уничтожить их вместе со стеной, квартирой, кварталом или целым миром. Но лишаться такого удовольствия Агей тоже не собирался. Талантом фотографа он обладал едва ли, но ему казалось, достаточно иметь фотоаппарат и Лавра, чтобы осуществить его затею.       — Дешевле было купить новый, — но он улыбнулся. Ему нравился этот фотоаппарат как и прочие старые памятные вещи, милые сердцу. Его действительно было проще выкинуть, пришлось заменить всё, кроме самого потертого корпуса. Но Агею было жалко.       Тени мокрых снежинок, что прилипли к стеклу со стороны улицы, пятнышками дотянулись до его нежного выражения лица, как пятнышки на спине Бемби. В купе с его родинками это выглядело просто потрясающе.       Агей защелкнул вспышку и взглянул на него через крошечный объектив. Лавр растерянно приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и опустил ресницы, смотря в свою чашку. На коричневой поверхности отражался его смущённый взгляд, и Агей надеялся, что на фото это будет видно. Эти плёночные фотоаппараты конечно раритетные, как грампластинки, кассетники, отцовские джинсовки или Агата Кристи, но он имел с ними дело впервые. Кажется, снимки Лавра были красивые, но, может, в жизни всё было ещё краше? Он был почти уверен в этом.       Агей потратил первую пленку на эту картинку: как плед сползает с его голых плеч, как он молча пьёт чай, закуривает «Camel» из жёлтой упаковки, достаёт бумажный пакет с круассанами с верхней полочки, отчего его тело вытягивается. Он разламывает слоёное тесто и протягивает половину ему. Внутри что-то нежное-нежное и розовое, малиновый или вишневый джем. Лавр знает, где купить что-то умопомрачительно вкусное, а если не знает, то сам делает. А если не делает, Агей не расстраивается, потому что Лавр вкусный.       Он не позирует, но кажется таким тонким, что Агуша уверен, каждый снимок будет похож на самые удачные стоп-кадры из нуарных фильмов Франсуа Трюффо, если он решит сделать их чёрно-белыми. Лавр красивый и знает это, просто он — это он.       Потом они молча пьют чай из одной печальной кружки, и Агей утаскивает его в спальню, поменяв плёнку на чистую. Он фотографирует как Лавр раздевается, задвигает штору, почему-то только одну. От этого на его спину ложится густая тень, скрывающая половину татуировок. От этого у Агея щемит сердце.       — Я всегда хотел сняться в эстетическом порно, — говорит Лавр тоном, каким сообщают том, что что-то его разочаровывает. Несбывшаяся мечта, например.       — Я всегда хотел посмотреть такое порно, — без тени стыда или лжи отвечает Агей, прихватывая его голое тело чуть ниже тазовых костей, на которых прописались синяки от падений.       От прохладного воздуха соски Лавра затаердели, шрам показался живым из-за налитого цвета, а дорожка темных волос над пупком, по которой Агей привык проводить языком, просится в кадр. Он ставит себе заметку запомнить выражения лица девушки в фото-ателье, после того, как она проявит снимки, но быстро об этом забывает.       Лавр отводит руку с фотоаппаратом от его лица и целует. Так целуются только в снежные дни. Его холодные руки расстёгивают его рубашку, ширинку. Ногти царапают кожу его живота.       Лавр красил ногти чёрным лаком, из-за чего потом вся комната пахнет как лако-красочный завод. Агею нравился этот запах, и его ногти тоже искренне нравились. На кончиках именно его пальцев они выглядели уместно. И когда он гладит себя, показывая это ему, прямо как сейчас, контраст черного на бело-розовой коже возбуждал. Средний и безымянный ногти исчезают после того, как Лавр, разведя ноги, легко засовывает их в себя, приглашающе растягивая.       Кажется, эта плёнка тоже вот-вот закончится. Лавр смеётся с его растерянного лица. Это и становится последним кадром, после чего фотоаппарат падает на одеяло рядом, а он входит в его тело, уже не такое узкое, потому что они занимаются сексом — любовью — когда, как и где захотят. А хотелось много. Лавр говорил, его тело не так болит после этого, потому что высушенное или выпитое оргазмами размякает, как сливочное мороженное под июльским солнцем. Поэтому Агей всё затягивал, заставлял его кончать и задыхаться под собой по сотне раз.       Он любил его медленно, смотря в лицо и держа за руку, которую вжимал в одеяло. Агей максимально «я здесь, с тобой, твой», Лавр максимально «мой, мой, мой». Если они не подходят друг другу идеально, то как тогда?       — Мне так нравится, — блестящими от слюны губами шепчет Лавр, закрыв глаза, словно смотря в себя.       — Всего-то? — беззлобно хмыкнул Агей, сцеловывая искрящийся в холодном свете пот на его виске.       — Я люблю... — его слова прервал стон, так что Агуша замер в нём, таком волнительном. Но он не собирался договаривать, капризно отворачивая лицо и широко улыбался.       — Сильно? — Агей улыбнулся, поднимая его и усаживая на себя сверху, из-за чего Лавр начал пульсировать.       Вместо связного ответа он что-то забормотал, а потом начал мурлыкать, чтобы отвлечь его. Агей сделал вид, словно ему действительно отшибло память, но не мог не улыбаться, прижимаясь к кровоподтёкам на его шее, отчаянно пытаясь их слизать.       Такие следы есть на всём его теле, вперемешку с огромными синяками. Каждый день Агей инспектирует его с трепетом одержимого. Он не знает, чего боится: найти подозрительную точку, похожую на след укола или синяки от чужой ладони. Когда же он не находит ничего такого, Агуша каждую новую ссадину целует, потом замазывает лечебной мазью.       Иногда, когда Лавру плохо, он безжалостно дерёт свою кожу при Агее, хотя всегда пытается это прятать. Это так невыносимо больно, что всерьёз задумываешься о смирительной рубашке. Приходится держать его, прижимая к стене, полу, кровати или столу, слушать его шипение, неисчерпаемый поток ругани, перетекающий в просьбы из «только сейчас» в «последний раз» и обратно. Потом он просто устаёт или успокаивается. Иногда, его приходится забирать с работы, — к счастью, Валентин сделал его график гибким, — потому что ему становится больно. Агей вообще против того, чтобы он работал, но Серафимов запретил ему держать Лавра как птичку, ведь уже запретил ему путаться с другими, а значит, так станет только хуже. Причин не верить ему не было никаких.       — М-м... — Лавр сдавил его в дрожащих объятиях, кончая без рук, и крепко сжимаясь, не давая двигаться.       Агей поймал его губы и много-много целовал его, не мешая дышать, но не давая и забыть о себе. Оказывается, без стимуляторов он только чувствительнее. Получает больше удовольствия, в разы больше ощущает прикосновений и может получить один-два оргазма без прикосновений к себе.       Потом уставший Лавр сразу же заворачивается в одеяло, чтобы поспать без зуда костей и мозга, а Агей снова фотографирует его: близко, чтобы был различим румянец, чуть дальше, чтобы в кадре была смятая постель. Вряд ли из его памяти сотрётся это время, но он слишком прекрасен, чтобы не увидеть этого ещё раз вот так.       Он закуривает и откладывает фотоаппарат, думая, что следует поискать «Полароид», чтобы иметь возможность сразу же получить фотографию, однако это слишком жертвенно. Масштабом и качеством. В плёночном формате он лишь тратит время на ожидание, но поскольку у них есть целая жизнь впереди, он готов немного подождать. Он же ждёт его, по-настоящему своего Лавра, отпустившего Костиного Лавра до конца. Месяц — слишком мало, он знает, но слишком горчит, когда ночью он бормочет что-то другому мужчине, а уголки его глаз влажнеют.       — Агей, — сонно промямлил Лавр, приоткрыв один глаз и повернувшись на бок, вытянув из-под одеяла руку, он поманил его к себе. — Холодно.       — И чем я могу тебе помочь? — уточнил Агей, задавив окурок в пепельнице. Теперь ему было запрещено тушить их в горшке с лимонами, что кочевал из комнаты в комнату, словно Лавр извинялся перед ними таким образом за два года кощунственного отношения.       — У тебя и вариантов нет, кроме как согреть меня, — с тихим смехом в голосе. Его веки снова сомкнулись, а прохладная рука обняла за шею, как только он лёг рядом. Парень быстро погрузился в сон, удобно устроившись под его боком.       Мужчина провёл по его волосам, приглаживая их, и поцеловал в маленький шрам над бровью. Лавр улыбнулся, не выходя из сна, и глубоко вздохнул, обдавая его горячим дыханием.       В терпении его не переплюнуть. Костя делал Лавра своим целых двадцать лет, и ничего странного, если ему тоже понадобится столько же времени, чтобы сделать его своим.