Двадцать видов боли

      Не глядя на ужасную погоду и температуру, при которой кровь в жилах превращалась в лёд, Валентин появился в ресторане в кожаном осеннем плаще и таких же кожаных перчатках. Ему не хватало только какого-то стека, чтобы он похлопывал им по ладони, зловеще глядя сверху вниз на какого-нибудь полностью голого парнишку. Это картинка казалась бы правдоподобной, если бы Агей не знал, что Серафимов любитель быть на месте этого условного «парнишки».       За ним увязался какой-то низкорослый округлый мужчина с усами, что всячески пытался вытянуть из их односторонней беседы хоть что-то. Даже Агей, что сидел за столом, но имел честь видеть эту картину, устал от этого Супер Марио, и ему стало жаль Валентина, который был вынужден ему кивать, стягивая верхнюю одежду. Отыскав его в зале взглядом, мужчина ласково улыбнулся, после чего быстро пресёк речь мужчины, махнув на него ладонью, чтобы обратить внимание собеседника. Марио взглянул на Агея и недовольно нахмурился, словно тот ему всю малину обломал, но отступил от осаждения, впрочем, ненадолго, потому что тоже стянул свою дублёнку, намереваясь, видимо, ждать его в зале.       — Господи всевышний, — простонал Серафимов, возведя глаза вверх над дужками очков, когда подошёл к столу.       — Это что за видный жених? — с насмешкой поинтересовался Агей, встав из-за стола и обняв мужчину за плечи.       Они давно не пожимали руки, вместо этого обнимались, как родственники. Агей всё-таки что-то испытывал к этому человеку, не мог не испытывать. К его бледным полуживым веснушкам, которые становились видны только при ярком солнце, тяге к прекрасному и разноцветным галстукам. Сегодня это был хаки.       — Упаси бог, — вздохнул Валентин, когда они отодвинулись, и махнул официанту.       Этот его всегда одинаковый жест каким-то образом официантами воспринимался всегда по-разному. Иногда его поднятая ладонь значила, что нужно принести кофе, в другой день — вино, а иногда — полноценный ужин. Какой у этого принцип Агей не знал, но выглядело красиво. Серафимов в какой-то мере вёл себя как элегантный мафиози, у которых принято давать указания самими только взглядами и движениями. Чувствовалась его исключительность прямо на молекулярном уровне.       — Ты сегодня такой набожный,— хмыкнул Агей. На этот раз им принесли кофе.       — Это мой поставщик. По-моему, они все одинаково выглядят, как какие-то итальянцы, сделанные под Челябинском, — небрежно цокнул языком мужчина, добавляя в свой кофе все сливки из вазочки, зная, что Агей не будет. От этого его кофе стал светлым, как кожа. Парень хмыкнул, потому что ему показалось точно так же.       — Ты такой красивый, когда злишься, — решил смягчить тон беседы Агуша, ведь он действительно выглядел потрясающе.       — Кто бы не злился на моём месте, у них, видите ли, накладки в дороге в связи с погодными условиями, — как бы подтверждая его слова, по виску стекла капля растаявшего снега. Валентин снял очки и стёр её запястьем, игнорируя наличия на столе салфеток, после чего отпил кофе. — Заказ привезут завтра, а я уже все проплатил на сегодня. И этот нахал ещё смеет оправдываться.       Агей чуть улыбнулся, глядя, как его губы искажает возмущение и раздражение. Но и оно исчезает, когда Агей опускает свою руку на его сверху. Привычный жест, что они могут себе позволить, чтобы поблагодарить друг друга, поддержать и успокоить. Это невинно, как и их объятия или поцелуи в щёку. Ни он, ни мужчина не видят в этих детских проявлениях симпатии интимности, просто было бы странно уже просто вести себя как сухари и держать дистанцию, после того, что между ними было. Они не подростки и тем более не чужие друг другу.       Валентин — единственный, кто стоит по эту сторону баррикад рядом с ним и помогает с Лавром, когда они оба растеряны. Его невозможно ввести в замешательство, он всегда знает, что нужно делать, кажется, он уже прожил всю ёбаную жизнь дважды и даже знает, что там будет в конце, когда мир сожмётся назад в одну точку, как было до Большого Взрыва, просто хранит это в тайне, иначе пространство и время схлопнутся раньше нужного.       Серафимов глубоко вдохнул-выдохнул и благодарно улыбнулся ему. Их пальцы скрестились, прикрытые вазой, но никому из них не было стыдно, и плевать на чужие возможные взгляды посетителей.       — Прости, мы встретились тут не для этого, — Валентин ставит чашку мимо блюдца, что для него нехарактерно, и это его действие напрягло Агушу. Они договорились о встрече, потому что Лавру плохо, а ему страшно, что это все не заканчивается, словно ему и легче не становится. — Ты просил посоветовать тебе больницу, но знал ли ты, что Лавр уже проходил лечение в рехабе?       Агей дёрнул бровью, думая, что ему послышалось. Потом подумал, что эта реплика несёт в себе какой-то другой смысл. А потом просто шокировано посмотрел в свою чашку и заметил на тёмной поверхности свой растерянный взгляд.       Он представил Лавра в больничной пижаме, одного, в какой-нибудь ободранной палате, потому что рядом с ним никого не было. Ведь у Кости, блядь, семья. Стало больно и обидно.       — Правда, это было лет пять-шесть назад, — тем временем продолжил Серафимов, сжав его руку сильнее, как бы укрепляя его связь с реальностью. — Константин поместил его в одно заведение. На днях, я связывался со своими университетскими знакомыми, и один из них мне рассказал, что знает Лавра. Шутка ли, человека с таким именем трудно не запомнить.       — Значит, ему не помогло лечение? — уже догадываясь, каким будет ответ, уточнил парень.       Под ложечкой больно засосало. Лавр об этом не говорил, даже не упоминал ни разу.       — Не совсем, — неопределенно увильнул Валентин и отпил кофе, глядя на круг от донышка на скатерти. — Ему помогало. Сначала. Но ты же видишь, какой он на самом деле... Он под стимуляторами и без них — две разные личности, которые мало чем пересекаются. Его истинный характер совсем... как бы ты это назвал?       «Нежный» — подумал Агей, совершенно точно понимая, о чём он говорит. Он не знал Лавра до того, как они начали жить вместе. Оказывается, его могло расстроить что угодно. Прокисшее молоко, новости о террористических актах в каком-нибудь Чикаго, серый цвет и растянутые свитера, например. Существует куча других неожиданных вещей, которые он находит грустными. Под наркотиками он всегда был весёлым, звонким и ярким, как миллион фестивалей с фейерверками, без них — запуганный интроверт, совершенно неприспособленный к действительности и вообще к жизни.       — Он беззащитен, — поняв, что не дождется ответа, Серафимов выдохнул. — Его зависимость, которой он был подвержен долгие годы и старые травмы делают его таким. И в рехабе он... он был таким же, как сейчас.       — Прямо скажи, — довольно резко сказал Агей, убрав свою руку.       Валентин, сжав в кулаке пустоту, оставшуюся от их прикосновения, поджал губы.       — Там его изнасиловали, — на выдохе сказал Серафимов, скрестив свои пальцы. Он явно опасался его реакции, и не зря. Агей вздрогнул. От этих слов его грудь сжалась так, словно его ударили, а воздух в лёгких превратился в какую-то пыль. Далее перед глазами заплясали разноцветные мошки. — Группой.       — Лавра? Моего Лавра? Мы о нём же сейчас? — Агей нервно задёргал ногой, чтобы хоть как-то сбросить напряжение. Он не слышал своего голоса, но он определенно был чужим.       — Ты же не думаешь, что он всегда был настолько раскрепощённым? До этого случая он был только с Константином, насколько я могу судить. И только потом вместо того, чтобы закрыться, стал перебирать партнёрами, а Константин это ему позволял. Думаю, потому что просто не знал, как реагировать.       — Разве люди после изнасилования так делают?       — Некоторые, — кивнул Валентин. — Чаще, конечно, наоборот, замыкаются в себе и мало кому доверяют себя и свое тело, иногда пытаются вести себя, будто ничего не было. Но бывает наоборот, человек пытается вытравить болезненные воспоминания, клин клином.       — Он мне не говорил, — Агей, кажется, побледнел. Он ощутил как на лбу выступила испарина и, прижав к нему ладонь, прикрыл глаза, чтобы собраться.       Вряд ли хоть раз в жизни он был вот так сбит с толку и подавлен. Тут же захотелось домой, к нему, чтобы убедиться, что это было ужасно давно и сейчас Лавр его. Он цел и по-прежнему доверяет ему.       — Лавр плохо это помнит, я полагаю. Мой знакомый был единственным компетентным сотрудником в том учреждении, которому было не плевать на больных, он занимался им, — Валентин прикоснулся к его ноге под столом своей, останавливая нервный тик. — Мне жаль так об этом говорить, поверь, он не мог помочь ему. Сейчас есть риск, что если вернуть его в подобную среду на длительное время, даже если это будет совершенно другой реабилитационный центр, больница или даже санаторий, то он наверняка вспомнит и ему станет только хуже.       — Да я не могу больше смотреть на то, как ему плохо, — Агей приоткрыл глаза, пытаясь сохранять спокойствие. — Хорошо, что я работаю на дому, но ты не представляешь, как это — приходить домой и видеть его, невменяемого и забившегося в угол. И даже не знать, сколько он там просидел вот так, дрожа, со своими какими-то блядскими демонами в голове.       — Ты знал, что так будет.       — Не так. Знал, что тяжело, но не настолько.       — О. Не любишь же ты его из-за этого меньше? — изогнул бровь Валентин, когда на его лицо поднялся решительный взгляд. — Всё, что тебе нужно — узнать о том, почему Лавр сейчас такой, какой есть. От того, кто знает об этом больше остальных. Это поможет понять его и укрепить ваши отношения, — Серафимов взглянул на наручные часы и прижал к губам чашку. Его слова звучали как набор звуков для Агея, у которого гудела голова из-за того, что он узнал.       — Ты куда-то торопишься? — решил отвлечься Агуша.       — Нет, — мужчина улыбнулся и поправил очки. — Потом у меня свидание, здесь.       — Свидание? — удивлённо переспросил парень. — Прямо свидание-свидание, всё серьёзно?       — Не думаю, я просто покровительствую одному молодому глазастому мальчику, — Серафимов тихо рассмеялся. — Оказывается, это довольно интересно, возиться с двадцатилетним малышом, что смотрит на тебя, как на бога своими громадными синими глазами. Даже если это чисто из меркантильных побуждений, мне нравится его баловать.       — Ты готов покупать любовь, как папик? Только не начинай сейчас: «при Сталине такой хуйни не было» и вот это всё.       — Агей, — Валентин рассмеялся, прикрывая рот ладонью. — Уж извини, что я такой старый.       Парень отрицательно покачал головой. Будь Агей кем-то другим, он бы запал на Серафимова, потому что как иначе? Он приглаживает волосы, приспускает галстук и поправляет манжет рубашки движениями, что срывают вскачь сердца всех дам и неравнодушных мужчин. Он — красивая порнография, и если бы у Агея уже не вставал бы только на своего Римского-Корсакова, то он бы уже изнывал от напряжения.       — Вот и он, пришёл даже раньше, хочешь познакомиться? — предложил Валентин, подняв ладонь, чтобы их заметил кто-то за спиной Агея.       — Ну... — парень обернулся и чуть не поперхнулся слюной.       Митя широко улыбнулся им, модельно шагая между столов, виляя своими прекрасными бедрами. Его волосы стали ещё длиннее и красиво обрамляли ангельское лицо. Он заправил их за одно ушко таким робким жестом, что, кажется, совершенно весь зал издал синхронное оргазмичное «ах», а он смутился, сложив руки за спиной, как ангельские крылышки.       Лицо Валентина изменилось, когда он встал, чтобы поприветствовать его поцелуем в щёку и, отодвинув по-джентельменски стул, помочь юноше сесть. Агей готов был забрать слова назад. Димочка совершенно никакой актёр: если ему грустно — он плачет, если смешно — смеётся. Этот его взгляд был по-детски искренним, так он смотрел только на него, щенков и клубничное мороженое. Он глупенький, и это хорошо, потому что он не может обманывать, особенно Валентина, что чует ложь за сто метров.       — Запахло шведской семьёй, — решил прокомментировать Агей, и только после этого, кажется, Митя его заметил. Его глаза погрустнели, но рука Валентина, что единственный понял его ремарку, легла на аккуратное плечико, заставила вернуться на пухлые губы улыбку. — Я пойду, — Агуша беззлобно хмыкнул, встав. Не удержался и, наклонившись над столом, прошептал Димочке: — он нравится тебе?       — Да, — как бы по секрету, нисколько не думая, ответил парень шёпотом. — Безумно.       Агей взглянул на Серафимова, что якобы отвлёкся на изучение красно-зеленых цветов на великоватой рубашке Мити, но увидел, как его скулы самую малость покраснели. А он совсем не меняелся, ему по-прежнему это очень шло.       Улыбнувшись, Агей кивнул на прощание и удалился. До невозможного умный и опытный Валентин, и святая простота Митя. Идеально, как в сказке. Так же, как жадный на эмоции холодный Агей, полный нерастраченной любви, и мягкий милый Лавр, что впитывает в себя весь излишек его заботы, перетекающей в гиперопеку.       Войдя в свою квартиру, Агей с дрожью расстегнул куртку и отправился на поиск. Почему-то огоньки на потолке горели, хотя они их ни разу не включали, чтобы чувствительный к звукам и свету Лавр не нервничал.       — Ты вернулся, — мурлыкнул хриплый голос, и он повесился на его шею, будто они не виделись целую вечность. О таком только мечтать можно. Агей обнял его за талию, прижал к себе и поцеловал в волосы, пахнущие шампунем и хвоей. — Агей... — прошептал Лавр в его губы.       Агуша шумно выдохнул и улыбнулся. Ему казалось, после того, что он узнал, этот человек в его руках стал ещё более хрупким, его ответственность раздулась в два раза. Он сказал, что научит его ни от кого не зависеть, но сам настолько плотно подсел...       — У меня есть маленькая просьба, — Лавр снова мурлыкнул, покачиваясь. Кажется, он и сам неплохо научился орудовать штопором в его отсутствие.       — Какая же? — заинтересовано спросил Агей. Прямо Лавр ни о чём его ещё не просил, но это не значило, что Агей не готов ради него на всё.       — Хочу новую татуировку, но у меня не хватает, — он почему-то смутился и отвёл взгляд. — Займёшь?       — Бесишь, — Агуша чуть не рассмеялся, взяв его за кисть и покачиваясь вместе с ним, танцуя без музыки. — Где?       Лавр улыбнулся и откололся от него, как половина одного ледника. Он приподнял свой свитер и прижался спиной к стене, для устойчивости. Большим пальцем спустив штаны с тазовой кости, он приготовился ловить его реакцию. Агей облизал губы и опустил взгляд на его кожу. Белая, она сверкала в пятнах затухающих и вспыхивающих новогодних огоньков. На месте шрама выросла небрежно нарисованная, черная крепкая ветка с острыми листками и двумя цветками. Хотелось, чтобы их было больше, по всему его телу, цветущих миндальных деревьев, вишен, цитрусов, чтобы от каждой можно было ощутить сладкий запах пыльцы и весны.       Агей опустился перед ним на колено, чтобы рассмотреть получше, и не удержался. Поцеловав его живот, он скользнул языком в пупок, отчего Лавр тихо простонал и рассмеялся.       — Щекотно, — парень напрягся и едва заметно задрожал. — Ну? Тебе нравится?       — Нравится, — прошептал мужчина, обнимая его бёдра и покрывая кожу поцелуями. — Ты очень красивый.       Парень хмыкнул, словно не поверил, за что его пришлось укусить. Разве можно быть вот таким после того, что ему пришлось пережить? У него не было никого, и все равно он где-то научился так улыбаться, чтобы Агей проигрывал каждую войну и сдавался в его плен. В это невозможно поверить. Этого человека не мог кто-то обидеть.       — Поцелуй ещё, — полуприказным тоном произнес Лавр, опустив ладонь на ёжик его волос и притянув голову к своему животу. Агей послушно провел губами по тёплой коже, оставляя влажные отпечатки. — И ниже, ниже...       Агей ухмыльнулся, приспустил его штаны, которые вообще-то штаны Агуши, и прошёлся языком по дорожке волос, уходящей под резинку. Хиленькие мышцы на его животе поджимались от каждого мягкого прикосновения.       Кто он такой, чтобы сопротивляться ему?