Двадцать видов боли

      Может ли Агей обвинить его в холокосте, прикрываясь своими корнями? Смотря на Лавра, что красуется перед ростовым зеркалом, он чувствовал, как что-то в нём вспыхивает, не давая время потушить этот неконтролируемый жар, в котором кипит кровь. Агуше тоже хотелось выкинуть что-то исторически достоверное, как Хрустальная ночь*. Но он уверен, что Лавр разобьёт ему лицо, если он разобьёт это его зеркало в серебристой раме, которое старше их вместе взятых. Тем более, что у них наверняка выйдет только какое-нибудь «Тринити» как минимум, потому что Лавр определенно та ещё «Штучка»*. Сметать всё с лица земли Агуша не спешил, хотя если после этого они останутся только вдвоём во всём мире, то почему нет?       — Неплохо получилось, да? — снова спросил Лавр довольный собой, поворачиваясь так, чтобы он мог опять рассмотреть его живот с цветущим лимоном. Краешек ветви прикрыла пола помятой джинсовой рубашки. Одна скромная настольная лампа растянула чернильные щупальца теней по всей комнате, облизывая Лавра со всех сторон.       — У твоих мамы с папой неплохо получилось, — фыркнул Агей, после чего Лавр рассмеялся. Красная после иглы кожа задрожала, а листья словно затрепал ветер.       — С первого раза, представляешь? — похвастался парень, выключив свет и подойдя к нему.       Агей якобы удивлённо поднял брови, словно не поверил, но глаза пришлось тут же опустить. Его изорванные джинсы показывали голые колени, остроте которых завидовали скальпели патологоанатомов. Такими можно вскрывать чужие грудины заживо, чтобы вынимать сердца, как это случилось с Агеем. Островки белой мягкой кожи выглядывающие из-за чёрной ткани дразнили и манили взгляд, губы и пальцы. Кажется, в одну из этих дыр можно было свободно просунуть руку, что Агуша собирался проверить, но не успел, потому что парень опускается на его колени сверху.       — Спасибо, — шепнул Лавр в его губы.       Его глаза блестели, так что у Агея в висках застучало, а во рту скопилось много слюны. Так искренне, словно он сделал для него что-то невообразимое, а не просто дал исколоть его. Хотя Лавр даже не скривился за весь сеанс и, казалось, даже задремал от безделья. В отличие от Агея, что принял за эту пару часов оттенки от светло-фисташкового до оттенка еловых иголок. Он позеленел сразу же, как вошёл в салон, с чего Лавр не переминул поиздеваться, а потом, не стесняясь зататуированную буквально с головы до ног девушку, целовал его, чтобы успокоить. И считал, что их прикрытые листочком с эскизом от остальных лица не оставляли никому простора для фантазий. Агею неожиданно понравилось, что Лавр совсем не стеснялся их любви и проявлять её, а не прятать, как это пытался делать он, просто чего-то опасаясь. Чужих косых взглядов, что могут его разозлить, а он не хотел злиться при Лавре.       Его руки стиснули чуть смягчившиеся бедра, и от этого на его губы наползла злодейская ухмылка. Он откормил для себя Лавра, чтобы самому было сытнее съесть и не удавиться какой-нибудь его рыбной костью.       — Хочешь ещё что-нибудь у меня попросить? — притянув парня ближе к себе, чтобы они соприкоснулись носами, а дыхание Лавра ощутилось запахом ядерных сигарет и немного имбирным пряниками, поинтересовался Агей.       — Собаку хочу.       — Может быть, хомячка?       — Размером с бультерьера. Собственно, я хочу бультерьера.       — Ты же понимаешь, что это как завести ребёнка? — осведомилмя Агей и, откинувшись на кровать, взглянул на его устало-белую голую кожу между полами рубашки, которую надо бы стянуть, чтобы не мешала. — Его надо воспитывать и нянчить.       — Ты не хочешь? — усмехнулся Лавр и упёрся в его грудь ладонями, тиская их, как мячик-антистресс.       — Хочу. Свою обещанную двойню, — хмыкнул Агей, опустив руки на его задницу и подтянув его выше, чтобы уютно упереться пахом меж его ягодиц. — Прямо сейчас начнём процесс зачатия?       Лавр звонко рассмеялся, улегшись на него сверху тяжёлым телом, как холодный крокодил на разогретый солнцем камень, чтобы пристроить свое сытое брюхо. Кошмарные огни ночного города забивались через прозрачное стекло к ним в комнату, и гладили его спину и волосы. Агей ревниво смахивал эти оранжевые блики с его изящной поясницы руками, поглаживая и ероша волосы. Ему казалось, что эти бледные лучи словно подглядывали за ними и видели, кто-то там видел, какой его Лавр, а он не мог позволить никому другому наслаждаться им, невыносимо ревнуя.       — А если серьёзно, — неожиданно твёрдым тоном, который Агей вряд ли слышал с этих губ, произнесли ему под ухом. — Тебе не хочется быть «нормальным»? — он выделил последнее слово каким-то странным горьким тоном, словно они двое ушли в другую сторону эволюции и совершенно отличались от целого мира. — Жениться, завести детей...       — На ком же мне жениться, позволь спросить? — со смешком произнёс мужчина, легонько пошлепав его по очереди обеими ладонями.       — На какой-нибудь длинноногой красотке с минимум третьим размером сисек.       — Тогда нам предстоит путешествие в Бангкок, — Агей погладил его ухо с двумя гроздиками и запустил пальцы в волосы. — Потому что длинноногая красотка у меня уже есть, остаётся только сиськи тебе приделать для полного счастья.       — Блять, ну я же серьёзно, — рассмеялся Лавр, уперевшись руками по бокам от его головы и привстав. Чёлка упала на его глаза, скрыв шрам. — Как бы мне не хотелось, я не могу нарожать тебе маленьких агейчиков. На нас никогда не будут смотреть спокойно, а я... ты знаешь, что обо мне говорят. — Его улыбка растаяла, а глаза стали глубоко опечаленными. Агей ухватился за него руками покрепче и прижал к себе, словно тот собрался куда-то вдруг упасть.       — Нет, не знаю, — серьёзно отмахнулся Агей, догадываясь, какие слушки гуляют. Лавр все ещё Лавр, и он способен вырвать чужой язык и затолкать его назад в горло, если его расстраивают чужие слова. А Агей только поощрительно поаплодирует, глядя на это со стороны, и скажет что-то вроде «это мой мальчик», как говорят гордые за своих отпрысков мамаши. — Что о тебе говорят? Что ты красивый? — начал Агей, схватив его локоны в кулак и склонив к своему лицу. — Что ты умный? Добрый? Безбашенный? Что ты заводишь меня, когда говоришь на французском и целуешь по утрам, когда думаешь, что я сплю? Думаешь, я хочу лишиться этого, лишиться тебя, просто чтобы на меня «смотрели спокойно»?       — А дети?       — Давай заведём собаку, — вспомнил Агей и перекатился по кровати, меняя их местами. Лавр утонул в тени и одеяле из облаков, только его глаза блестели из тьмы двумя звёздами, — и лысую кошку или крысу, которую ты забьёшь татуировками. Но сначала переедем в квартиру побольше, чтобы ты мог разводить эти свои суки с лентами...       — Правильно говорить «суккуленты», — сдавлено из-за смеха поправил Лавр.       — ...и познакомим тебя с родителями. Съездим к морю.       — Какому?       — Баренцевому, — фыркнул Агей. Будто это имеет значение. — О чём ещё ты мечтаешь? Что там делают все типичные парочки?       Лавр промолчал, доставая из его брюк футболку и часто дыша. Пальцы пробежались по его спине, а Агей улыбнулся, целуя приоткрытые мягкие губы. От этого ногти больно вдавились в его позвоночник, словно они пытались срастись друг с другом.       — Точно, женятся ведь. Ты выйдешь за меня? — неожиданно спросил Агей, после чего тело под ним оцепенело и, кажется, впало в анабиоз. Предложение было действительно не из повседневных, но не на столько же, чтобы убить. — Лавр?       Агуша прошёлся губами по его родинкам, носу, шраму и пульсирующему, перегоняющему мысли виску. Зарылся в волосы, ощущая, как он мелко дрожит. Запахло сыростью и солью, и он подумал, что у него начался приступ.       Агей встречался с Костей, следуя совету Валентина, но не смог почерпнуть ровным счётом ничего. Из злобы на этого человека, или потому что тот действительно ни на что не годен. Он просто пытался строить из себя злодея, чтобы на его фоне любой, кто попытается защитить Лавра выглядел героем. Он действительно больше не любил его, хотя, может любил раньше, но и не то, чтобы желал ему зла. Костя сделал кучу ошибок, из-за чего они стали бесповоротно отдаляться, и он, беспомощный, ждал кого-то, кто силой отберёт парня. Он выбрал эту самую нормальную жизнь, и ждал того, кто выберет Лавра. Агей выбрал. И даже когда их обоих скручивало от боли — он не жалел и выбирал бы его снова и снова.       Единственный вывод, который он сделал после разговора, это то, что Лавра просто нужно делать счастливым, как не делал никто. Он, кажется, справлялся с этим. Даже когда они ссорились по пустякам, понимая, как это глупо. Они одинаково ругались из-за поцарапаной Лавром машины и разбитой Агеем чужой любимой чашки.       Обоюдный обвинения и маты перетекали в недалеко от злости стоящее возбуждение. Скандалы переходили в спальню, на постель, крики переходили в страстные стоны и рыки, после которых никто не помнил, с чего все началось. Они определённо бранились чтобы мириться, и иногда для этого даже приходилось искать причины.       Такого никогда не было, Агея ни разу больше не захлестывала настоящая злость или раздражение. Когда он слышал ругань Лавра, у него начинала ехать крыша, а в штанах становилось тесно. Их драки были просто игрой, и иногда Агей проигрывал ему, позволяя взять победу и себя, соответственно.       — Ты дурак?       — У меня даже справка от израильских врачей есть, — смеясь, ответил Агей, прикасаясь губами к его скуле. — Так что, хочешь?       — Боже... — задыхаясь от смеха, прохрипел Лавр, мотая головой, словно в агонии.       — Сколько ты собираешься в девках ходить, часики-то тикают? Говори уже «да», стояк болит, — пожаловался Агуша, притеревшись к его паху бёдрами. Смех перетек в сексуальный всхлип, а тело парня довольно резко, даже агрессивно выгнулось ему навстречу. Агей провел по его мокрой щеке пальцем, стирая влагу, и пустил ладонь по груди. Большой палец надавил на его сосок, а вторая ладонь схватила за руку, переплетая пальцы до саднящей лёгкой боли.       — Хочу тебя, — мурлыкнул Лавр, поднимая лицо, чтобы ухватиться за губы.       — Назови меня мужем, — предложил Агуша, слегка потираясь бёдрами, чтобы подразнить или помучить. — Или заниматься сексом с мужем, уже не то же самое, что с любовником, даже если это один человек?       — Ты невыносимый, — простонал Лавр, не сдержавшись, и опустил свободную ладонь вниз, расстегивая свою ширинку.       — Стесняешься? — понял Агей. Ощутив тонкую руку на своём паху, он дал расстегнуть свою ширинку. Пристально проследил за тем, как Лавр облизывает ладонь для лучшего скольжения и обхватил их плоть, вызывая синхронный стон.       — Да, — Лавр сглотнул. Камушек подвески на серебристой цепочке, что лёг аккурат в пустом озерце меж его ключиц, сверкнул упавшей кометой, среди неподвижных капель пота по всей его голой коже. — Да, я согласен выйти за тебя, чудовище, — уточнил он.       Агей удивлённо моргнул и поцеловал его, пробуя послевкусие этих слов на вкус. Лавр горел, как когда ему плохо или хорошо, тяжело из-за придавившего сверху тела дышал загнанным зверем и двигал бёдрами. Было в этом что-то новое, не такое, как обычно. Поцелуй вышел мокрым и густым, как гуашь, и их накрыло одновременно и одинаково сильно.       Потом Агей долго раздевал его, целуя всю кожу. От этого Лавр стонал так, словно уже подходил к оргазму или ему было ужасно больно, но он просил ещё. Пришлось прерваться только когда за окном раздались свист и вспышки, а воздух пронзил яркий разноцветный сноп искр. После него последовали другие, облизывающие всё вокруг красным и фиолетовым.       Лавр вскинул голову, смотря на кусочек неба с фейерверками, что помешали им. Агей же смотрел на него: изогнутую шею, растрёпанные волосы, прилипшие к виску, пальцы, сжимающие одеяло. Он ненавидел всякие там праздники, но это было красиво. Пришлось отвлечься, чтобы сделать несколько фотографий. Лавр жмурился от вспышек, пряча глаза за запястьями и недовольно мычал.       — Ты не пожалеешь? — этот вопрос застал его врасплох, когда Агей отложил фотоаппарат и пытался удобнее устроиться.       — О чём? — уточнил Агуша, пытаясь держать глаза открытыми.       — О том, что выбрал меня. Что поспешил.       — А ты? — вздохнул Агей.       Если и было что-то, о чем он жалел, так это то, что он не понял раньше. Он смотрел на Лавра два года, и чувствовал злость, просто потому что обязан был что-то к нему испытывать, ведь не мог остаться равнодушным. Агей отрицал и себя, и его, но продолжал снова и снова собирать компании людей, в которых выискивал Лавра. В этих его жёлтых очках и узких брюках. Он просто включал свет в квартире, и на него слеталась моль. Ему оставалось удобно оправдывать перед собой самим же тягу к Лавру, прикрываясь совершенно другим.       — Вообще-то я счастлив, — серьёзно ответил парень, повернувшись и обняв ногой его торс.       Агей улыбнулся, поцеловав его живот пахнущий чернилами и кровью и решив не отвечать. Из-за поглаживающих короткие волосы пальцев и звука размеренного спокойного дыхания Агуша ощутил, как тонет.       Римский-Корсаков ни на секунду не переставал быть засранцем. Он херил ему нервы просто сидя на месте и листая детектив Жапризо, называя это глупостями и определяя его к категории «плохо», хотя не дочитал его ещё даже до середины. Смотря какое-то дикое порно и балетные постановки вроде «Новобрачные на Эйфелевой башне»*, которые для Агея только ещё большее извращение. Постоянно хрустел пальцами, как ёбаными крекерами или сельдереем, и от этого звука у Агея за воротником топтались неприятные зудящие мурашки и зубы сводило. Хуже этого звука только ногтями по доске.       Среди дня Лавр мог просто лечь спать и проспать сутки, чем до усрачки пугал, потому что не просыпался, как бы его не расталкивали. Он ужасно кошмарил своей игрой на флейте в четыре утра, из-за чего соседский ребёнок волшебным образом прекращал орать, а Агей, что лег спать в два, — начинал. Это Лавра только смешило до слёз. И, конечно, просто выводил из себя какой-то там йогой, из-за которой у Агуши вставало. И хотя он никогда не замечал за собой склонности к зоофилии, эта его «собака мордой вниз»... Лавр говорил, что боится потерять гибкость, Агей говорил, что боится потерять из-за этого последние нервные клетки.       Лаврова натура, целиком лишённая серьёзности, влюбляла в себя излишне хмурую агееву натуру.       Традиционные семейные ценности — это, конечно, здорово, но так считают только дилетанты, не знающие о существовании Лавра. Потому что лучше него нет ничего, он не приедается, даже если находиться с ним по двадцать четыре часа в сутки. Это как дыхание. Можешь не замечать, потому что процесс естественный, но без него определённо сдохнешь.       Агей ощутил, как парень выскользнул с его объятий, но удерживать не стал. Сил не было. Он только обречённо вздохнул, не открывая глаз, и услышал, как хищно шелестит одеяло, что он заботливо на него набросил, а сам ушёл из спальни. Пришлось прислушаться в страхе, что хлопнет входная дверь или прозвучит звук разбитого стекла, а Лавр молча уйдет. В своём плюшевом пальто и шарфе крупной вязки, что вообще не подходят друг другу. Но он всегда возвращался, не замечая, какое это облегчение для Агея.       Причин этой фобии он сам не знал. Деревья умирают стоя, такие как Лавр — уходят молча, казалось, так принято где-то по умолчанию.       Но он продолжал возвращаться, ложиться за его спину, собственнически целуя в шею. От него чувствовался запах мяты и геля для душа, а холодные влажные пальцы ставили свою подпись на его животе и груди, прожигая до самого позвоночника.       Агей никогда не хотел семью, жену и детишек. Не для него, казалось бы, связывать жизнь с кем-то одним. Он верен, но не любит обязательств, которые на него вешают. Сейчас же он сам их набрался, чтобы стать опорой для человека, что стал опорой для него. Человека, что стал его семьёй.