Возвращение на родину

Я сижу в зале прилета аэропорта Шереметьево и понятия не имею, что делать дальше. Это довольно тягостное чувство. Оно сродни беспомощности, и я часто ощущаю его в присутствии Земо. И в отсутствие. Все, что связано с этим человеком, имеет вкус беспомощности и непредсказуемости. — Ты опоздал. Идет дождь со снегом, а на его меховом воротнике ни капли. — В Шенноне подозрение на теракт, самолет задержали на три часа. — Инопланетяне превращают в пар половину человечества, искусственный интеллект уничтожает государства, у нового капитана Америки крылья, а в Ирландии подозрение на теракт... Ретограды! Ты голоден? Я смотрю ему в глаза. Глаза у него черные. Это странно. На бледном аккуратном лице такие черные и такие жуткие глаза. В остальном он даже красивый человек. Небольшой, волевой рот, умное лицо. Он и вправду был бы похож на врача или преподавателя какой-нибудь неточной науки, если бы не дурацкое пальто и любовь к лиловым тряпкам. И если бы он не был Гельмутом Земо. — Нет, — говорю я, но мой живот рычит на весь зал, выдавая меня с головой. — Лжец, — говорит он ласково, и мне кажется, что он вот-вот насмешливо потреплет меня по волосам, — ты плохой лжец, Джеймс, даже не пытайся. — Куда мы теперь? — Сейчас перекусим, и в Стамбул. Ты один или опять за тобой все агенты всех спецслужб и Ваканда в полном составе. — Я один. — Уверен? — Ну, раз ты явился, значит я один, — говорю я и он смеется беззвучно. — У тебя проклюнулось чувство юмора, Джеймс Барнс? Ты здоров? Ладно, идем, остряк, я угощу тебя пельменями. — Что за дрянь? — Не дрянь. Сытно и быстро. Местная кухня. Большевистские микро-пирожки с мясом. Тебе понравится. Он ведет себя так, словно мы близкие друзья, которые собрались в Турцию, чтобы как следует поваляться на пляже. Мне хочется сбить с его физиономии эту милую ухмылочку, но я просто не поддерживаю его лицемерную игру в приятелей. Я отлично знаю, что он хочет меня убить. Первым или последним, не суть важно — главное, чтобы меня никогда больше не было на одной планете с ним. Так он ненавидит суперсолдат. И меня лично. А пока мы едим из глубоких плошек скользкие и жирные маленькие вареные куски теста и кажется, что ближе нас людей и не бывает. — Ты подстригся, как я и сказал. Молодец. Наконец-то перестал быть похожим на жертву социальной парикмахерской. Ой... погляди-ка, Барнс, у тебя седина... Это так странно. Он все таки коснулся моих волос, но слишком деликатно, чтобы я захотел оторвать ему руку. — Непривычно. что ты тоже стареешь. — Мы все стареем. Просто медленней, чем другие. — Возраст тебе идет. А знаешь, я соскучился по твоей мрачной физиономии. Как там наш летающий капитан Америка? — Нормально. — Он гораздо лучше держится перед камерами, чем предыдущий. Такой мудрый и убедительный. Я каждый раз, как вижу, испытываю стыд белого человека, хотя моя родня никого в жизни не угнетала. И все равно вздрагиваю, краснею и хочу извиняться. Великая сила американской пропаганды. Я хотел бы его заткнуть, но он удивительным образом так выстраивает свою речь, что у меня не хватает аргументов. Манипулятор. — Давай сменим тему, — говорю я сухо и смотрю ему в глаза. Обычно людям это не нравится. Но Земо выдерживает мой взгляд потом подмигивает мне правым глазом: — В моем районе это называлось «гляделки» Джеймс. Если хочешь со мной играть, сначала сделай ставку, на интерес играют только дети. И все это ласково, как будто разговаривает с ребенком. Я думаю про то, как хрустят, ломаясь шейные позвонки... Потом беру себя в руки. Он внимательно следит за моей реакцией. — Не дождешься, — говорю я и беру стакан с каким-то ягодным варевом, — не дождешься. — Как ты этого добился, Барнс? — ни следа от вальяжной иронии. Ему действительно интересно. И это любопытство исследователя. Или патологоанатома. Он видит во мне кусок плоти со странными реакциями. — Психотерапия. — Ой ли... — Твоя версия? — Они там, в Ваканде тебе лихо мозги подкрутили, — он поджимает свой тонкий птичий рот и наконец отводит глаза, — но там внутри сидит Зимний солдат. Он ведь еще жив, Барнс? — Да. Он — это я. Мы молчим. В его тарелке остывают куски теста с мясом. Я забыл как они называются на русском, но мне они понравились. Я беру вилку и вызывающе спокойно ворую его еду. Как будто так и надо. — Он должен умереть, — тихо говорит Земо и подвигает свою тарелку ко мне, — ешь, вылет через два часа. В Стамбуле появляется маленькая квартира в Сиркеджи. Одна кровать, крошечная кухня и вид на Золотой рог. — Я знаю, что ты можешь не спать неделю, но я обычный человек и мне нужно сменить сутки, — он снимает свой лиловый свитер и остается в одной футболке. -Ладно, — я сижу на стуле и наблюдаю за ним. Надеюсь, что его смутит мой пристальный взгляд. — Хочешь — ложись, — но его ничего не смущает, — тут полно места, Джеймс. Не знаю чего в этом больше издевки или иронии. — Нет — говорю я и гордо застываю на стуле. Потом начинает ныть спина, сводит шею справа, и я осознаю, что я просто человек. Мне нужна горизонталь. — Завтра в полдень встреча с моим человеком, — Земо накрывается тонким одеялом и отворачивается к стене, — он отвезет нас в лабораторию. Я кое-что тебе покажу. Я сползаю на пол. — Не выпендривайся Барнс, ложись, — ворчит он, не поворачивая головы, — что тебя смущает? Близость другого человеческого существа? То, что я мужчина? Или ты никогда не разделишь ложе с врагом? Какие тараканы в твоей башке так шуршат, что уши закладывает? — Я не... А я не знаю что ему ответить. Я зависаю, как эти их сложные, хрупкие и нелепые машинки, которые все таскают с собой. Чуть что — черный экран и мертвый кусок пластика. — И почеши мне спину между лопаток. Там есть такое место, его называют социальным участком. Сам не дотянешься, нужно взаимодействие с другим человеком. Я серьезно, Джеймс. Между лопаток. Вот тут. Волшебно! Мой психотерапевт неоднократно говорила, что я должен принудить себя к тактильному общению. «Пожимай руки, хлопай по плечу, касайся людей. Под любым благовидным предлогом. Иначе вся эта болтовня — пустой звук.» Придумывала разные упражнения: «Познакомься с девушкой, Джеймс Барнс. Попробуй быть романтичным.» Я спросил у дочки моего соседа какой фильм про современную романтику мне посмотреть. Она посоветовала. Я посмотрел. Фильм про проститутку и богатого ублюдка, который был настолько плох, что не смог завести бесплатные отношения... В мое время романтикой назывались совсем другие вещи. Но я приучил себя пожимать руку Сэму. Земо за долю секунды вынудил меня делать вещи, о которых я даже подумать не мог. — И еще надави вот тут, справа... Иногда чувствую себя старой развалиной. Это все тюрьма. Там была самая отвратительная кровать во вселенной. Удивительным образом с ним легко. Я не боюсь ему навредить, возможно в этом дело. — Скажи, что я первый с кем ты спишь со времен Второй мировой, — сонно говорит он, — правда освобождает. Он прав и я не могу понять своих чувств. Смутный стыд, приглушенное отчаяние и... — Меня выпускали из холодильника чтобы убивать, Земо. — Ничего, Барнс, зато я красивый и умный. Не каждому так везет впервые за сколько там... семьдесят лет? Наутро он делает чай. — Он не отравлен, Джеймс. Это было бы пошло. Чай пахнет медом, вишней. Он черный и горячий. Я беру из рук Земо чашку. — Сегодня мы протестируем антисыворотку, если все пройдет хорошо, не понадобится ликвидировать твоих дорогих супердетей.