Пятнистая с большой дороги

… — Мы не должны ссориться! — басит он, хватая меня за плечи и стискивая в своих руках. Я закатываю глаза в ответ на его реплику, шумно выдыхая и смотря на его разъяренное покрасневшее лицо. Но скоро я не выдерживаю его пристального хмурого взгляда черных глаз и толкаю парня в грудь, лишь бы не смотреть и не видеть этого немого укора, нелепого страдания. Да, страдания. Я понимаю, что причиняю ему боль своим недопониманием и нетерпеливостью, но я чувствую, как при последних его словах во мне что то щелкает, внутри спускается курок. — Как мы не должны ссориться, если ты мне не доверяешь? Ты мне даже про дочь не сказал!.. — он бледнеет, потом мрачнеет и его лицо становится какого то грубого бронзового цвета. Я прерывисто и хрипло дышу от криков и мне кажется весь многоквартирный дом слышит наш скандал. — Ты виделась с Алисой? — тихо спрашивает он, садясь у камина, и я теряюсь. — Да. — Это не мой ребенок. Я хочу возразить, но вместо адекватной речи у меня из глотки вылетает лишь слабый всхлип. Я не понимаю, что происходит и оседаю на пол, почувствовав слабость в ногах. Дотронувшись до своего разгоряченного лица, ледяными пальцами зарываюсь в волосы и откидывая их на спину, криво усмехаюсь. — Вы похожи… — Это дочь Руслана. И Алиса может это подтвердить. — Раф твердо чеканит каждое слово. Он устал от моих допросов, но все равно старается отвечать на вопросы, при этом изредка задавая свои. — Но ты был у нее после нашего расставания? — Да, был, но это ничего не меняет! — Почему ты так уверен? Или вы не… — Да, мы переспали, но я тебя уверяю, это ребенок Руслана! — Да почему, ты, черт подери, так уверен в этом?! — снова взрываюсь я, срываясь на крик. — Да потому, что по срокам не сходится, да потому, что у дочери ее глаза светло-карие, да хотя бы потому, что она с Русланом до сих пор живет! — И кому мне верить? — Боже мой, что с тобой произошло за эти 3 года?! — потирая переносицу двумя пальцами, шипит он. Она срывает свой плащ с вешалки и надевает его на домашний свитер, тапочки меняет на берцы и без шапки вылетает в общий коридор. — Ты куда? — На работу. — шипит она сквозь зубы и я вижу, как бесят ее запутавшиеся на ботинках шнурки. В конце концов, она просто запихивает их внутрь. — Тебе же еще 2 часа? — Я сверхурочно. — за ней хлопает дверь и в коридоре слышны торопливые шаги, которые скоро стихают. Я сажусь в старое кожаное кресло, в котором когда то сидел отец и предаюсь мечтаниям о его жизни. Я представляю его, как он работал, подписывал бумаги здесь, сидя за большим дубовым столом, курил костяную трубку, которая стоит теперь на полке, вместе с какими то наградами. На совершеннолетие его близкий друг принес мне конверт с завещанием. Там было все: дом, элитная вилла, какая то фирма по изготовлению запчастей для разного типа автомобилей… Я не очень хорошо в этом разбираюсь, поэтому почти вся забота об этом предприятии лежит на плечах Юрия Андреевича Шинского, то бишь лучшего друга моего отца. Он рассказал мне о жизни моих родителей, рассказал историю их знакомства, о том, как они жили за границей из-за проблем отца с властью, о том, как он поднялся и заработал себе на всю оставшуюся жизнь. Но Шинский умолчал об одном. О смерти. Слишком много боли было в глазах угрюмого старика, которому на самом деле не 70, как бы казалось, а всего 45 лет. Я не стал спрашивать его об этом и он, надев черные очки и забравши свою сумку, вышел из квартиры, которая теперь по праву моя. *** — Они жили за границей? Долго? — Да, достаточно долгое время. Там и родила тебя твоя мать. Анжела, — с ударением на «а» произнес Шинский, — безумно тебя любила. — Где они жили? — о-о… Это отдельная великая история! Они путешествовали по Европе, долго жили в Барселоне и позже в Алеканте, на побережье — это Испания, затем Австрия, еще несколько стран проездом, а ты появился уже во Франции, если я не ошибаюсь, твоя мать родила тебя в Париже. — оживленно рассказывал мужчина. — Они ведь успели переехать в Россию? — Да. Это было их роковой ошибкой. — Почему? — Они погибли в аварии на следущий же день, после возвращения. В комнате, пропахшей дорогим табаком воцарилась душная тишина, которая противно давила и буквально оглушала меня. Посмотрев в зашторенное тюлью окно, мужчина поднялся с кресла и надел фуражку. — Твой отец собирался назвать тебя Юрием. В мою честь. Мы ведь, как братья были, как родные души. Но видишь, как вышло, характерами не сошлись. Увел он у меня Анжелику. — он вздохнул вспоминая прожитые годы. — я его простил. Он обещался первенца в мою честь назвать, да вот так и не дождался я. Ну что ж теперь? Кто старое помянет… — грустно улыбнулся мужчина, а я сочуственно кивнул. *** Я бреду по темной улице, желая слиться со стенами. Да, Рафаэль прав, до работы мне еще более двух часов и я уже в третий раз пожалела, что не захватила из прихожей зонт, а о «сверхурочной» работе остается только мечтать. Но к моему счастью, дождь прекращается и я сворачиваю в старый парк, желая успокоиться и привести мысли в порядок. Уходя все дальше в «черную рощу» я остываю и ярости во мне остается ни на грамм. Все больше я прислушиваюсь к шорохам и приглядываюсь к подозрительно темным местам, шагая по аллее достаточно быстро, на сколько позволяют истертые в кровь ноги с мазолями, ведь уже почти ночь, а вокруг ни души. Или мне так кажется? Все же я пролетаю незаметно мимо какой то влюбленной парочки, сидящей на скамейке у фонаря и меня берет зависть. Тревожно вздохнув преодолеваю ворота главного входа, покидая рощу. Когда я только переехала в общежитие, находящееся у этого парка, я долго ломала голову по поводу названия столь интересного места. Не сказать, что я увлеклась его историей, нет. Скорее мне просто нечего было делать. Днем эта роща выглядит довольно ухожено и красиво. Я бы сказала, даже слишком красиво для рощи, но парком у меня назвать это язык не поворачивается. Но вечером, это место перевоплощается во что то темное, мрачное и хмурое. Некоторые рассказывали, как спьяну бродили здесь больше суток, ища выход, но это больше смахивает на байки заядлых любителей выпить. Ирка рассказывала мне более страшные вещи, связанные с этим местом, как люди плутали, словно в бесконечном лабиринте и тому подобное… И конечно же излюбленная тема маньяков тоже не остается не затронутой. Раньше я и сама часто путалась в тропинках, но сейчас даже в полной темноте могу выйти отсюда. Размышляя на эту тему я, сама того не замечая, оказалась у дверей общаги, в которой не появлялась уже с неделю, как минимум. Постояв у дверей с четверть часа, я все же захожу внутрь. — Таська, никак ты? — орет консьержка на всю лестничную клетку, но я уже далеко. — Я, теть Люб, я. —  А что ж прячешься? Неужели снова подралась? — Нет. Я забегаю на свой этаж и тихо прохожу мимо дверей по длинному коридору, пол которого выстлан линолеумом, под которым находятся противно скрипящие доски. А вот и моя дверь, угловая комната. Я стучусь, но никто мне не открывает, в комнате подозрительно тихо и выключен свет. Так и не дождавшись ответа, я вхожу. Сразу же начинается какая то возня и я нащупав выключатель, отлетаю в сторону, уворачиваясь от тапка, явно не женского размера. — Тася? — слышу я Иркин голос, прежде чем успеваю замахнуться хоккейной клюшкой на причину шороха. — Ира? — вторю я подруге ядовитым голосом. Она лежит на моем диване в своей теплой пижаме с пледом, а рядом с ней лежит ничего не понимающий парень, лицо которого смутно знакомо мне. — Я обьясню… — Конечно обьяснишь! — говорю я со злостью, но на самом деле я рада видеть ее. — я в кухне. Я выхожу за картонную перегородку, которой мы отгородили импровизированную кухню и сажусь за стол, включив чайник. Здесь ничего не изменилось с момента моего ухода. Ну кроме того, что мой диван был сложен. Я разглядываю потрескавшиеся плинтуса и запотевшее окно и вспоминаю, как всего год назад, мы вместе с Иркой выбирали обои, а потом просили у завхоза стремянку, чтобы все это наклеить и привести комнату в божеский вид. Мне стало жарко и я скинула куртку с плеч. Пока жду, ловлю себя на мысли, что очень хочу рассказать о том, как встретила Рафаэля, что нашла работу, вобщем — поделиться своим счастьем, хотя я вижу, подруга без меня тоже не особо скучает. — Прости, что так вышло… Просто у меня кровать небольшая… — бормочет она себе под нос, но я прерываю ее лепет и усаживаю рядом. — Всё в норме, я не против. Тем более, возможно я скоро отдам тебе этот диван насовсем. Ира подняла на меня синие глаза, в них читалось непонимание. Я усмехнулась. — Я встретила его. — Не поняла. То есть… Это тот, который… — в нашу импровизированную кухню вошел парень и я невольно ахнула. Это был Митяй. — М-да… Нежданчик. — усмехнулся он, тряхнув темно-синей шевелюрой из дред. — Тоже рада тебя видеть. — хохотнула я и пожала ему руку, заметив полный все того же самого удивления взгляд Иры. — То есть… — Мы в одном кафе работаем. — Не кафе, а райское место, да да, шеф называет его именно так. — сказал Митяй загадочно посмотрев в окно и надев свои черные овальные очки. — Так ты будешь рассказывать? — выходит из ступора Ира, заслышав свист чайника. — Вобщем, я встретила его три дня назад. Просто случайно на улице, я его нечаянно толкнула и он выронил кошелек, не заметил и пошел дальше. Я его взяла, открыла, смотрю: там наша фотка трехлетней давности. — Зачем ты кошель открыла? — опять встрял Митяй. — Не знаю, что то меня к этому подтолкнуло. — Стой, так это твой парень, который на иномарке такой дорогой, черной? — Ну да. — Он тебя вчера полночи у дверей кароулил. А я все голову ломал, за кем он приехал. — И когда он приехал, примерно? — Ну после того, как уехала та овца белобрысая. — шмыгая носом произнес он и достал сигарету, но поймав неодобрительный взгляд Иры, убрал ее обратно в карман — Какая овца? Кто? Что? Давай по порядку! — взорвалась Ира, не понимая о чем идет речь. — Долгая история… И я продолжаю свой рассказ. Ира сидит не перебивая и внимательно слушает, а Митяй зависает в телефоне, изредка переводя глаза с чайника на меня или Иру, затем снова утыкаясь в смартфон. — Вот в принципе и все. А мне к сожелению уже пора. — смотря на часы, неловко говорю я, но Ира удерживает меня на месте. — Ты больше не вернешься? — с каким то страдальческим выражением лица спрашивает Ира. — Не, ты так быстро от меня не избавишься. — улыбаюсь я, но замечаю, что шутка не прокатила. — да вернусь конечно! Разве я могу тебя бросить? — Будь аккуратней. — просит она меня на прощание и я выхожу из комнаты. — Мне еще час. — говорит Митяй, отвечая на мой вопросительный взгляд. Он понял, что я хотела спросить у него про работу. Распрощавшись с Иркой я бегу к круглосуточному кафе, где я теперь работаю, а ночь разгоняет запозднившуюся молодежь с улиц. Какая то неведомая тоска наваливается на меня в это дежурство и я плаваю по небольшому залу словно в тумане, на автомате выполняя свою работу и разнося заказы. Что то тревожит меня, но я не могу найти причину этого беспокойства, а заниматься самокопанием сейчас не самое время. Но я все же упорно пытаюсь избавиться от этого противного чувства, прокручивая прошедший день и моменты, которые могут иметь значение и быть причиной беспокойства. Скоро приходит Митяй и по своему обычаю включает телевизор, чтобы не уснуть. Я сажусь в кресло с кружкой чая, пытаясь сосредоточиться на программе, но мне это не удаётся, а отвлечься от мыслей не выходит. Я ерзаю в кресле, устраиваясь поудобнее. — Все в порядке? — спрашивает синеволосый бармен и я улыбаюсь в ответ. — Да, нормально. — А по тебе не скажешь. — хмурится он, подливая коньяка в мою кружку. — Почему же? Неужели так плохо выгляжу? Или чай мне не к лицу? — Это кофе. — вздохнув, отвечает Митяй и усаживается напротив, зависая в телефоне. Я смотрю в свою кружку и понимаю, что сегодня действительно я заварила кофе, чтобы взбодриться, а не по привычке — чай. — Думаешь, пора на пенсию? — Нет, но отдохнуть не помешает. Я усмехаюсь и залпом выпиваю все содержимое металлической кружки. Огненный напиток обжигает гортань, но я не обращаю на это внимание. Почему? Не знаю, но глушить вот так вот горячие напитки, обжигая нутро может быть одним из способов заглушить моральную боль физической. Отбросив все эти мысли в долгий ящик, чтобы когда нибудь позже поразмышлять об этом, я снова возвращаюсь к тому самому глупому ощущению, что я нахожусь в какой то неведомой игре, правил которой не знаю и играю роль пешки. Митяй бросает в мою сторону тревожные взгляды, но молчит. Я вновь пробегаюсь по залу, отнеся пару заказов и снова сажусь, а между тем тревога внутри нарастает и я уже не могу сидеть просто так. Мне надо отвлечься. Хрустнув пальцами, сцепив руки в замок, я встаю с кресла и смотрю на часы. 04:44. До конца моей смены осталось 15 минут, если быть точнее, то 16, но не суть, и вот я выхожу на улицу, даже не накинув плащ. Знакомая иномарка стоит у входа и я улыбаюсь, забывая о том, что вечером мы расстались на не очень приятной ноте. Парня в машине как обычно не наблюдается и я остаюсь на месте, разглядывая свое отражение в тонированном стекле. Скоро я вижу в отражении его улыбку и оборачиваюсь. Рафаэль стоит рядом и я без слов утыкаюсь лицом в его пальто, вдыхая теплый родной запах, к которому уже успела привыкнуть. Он обнимает меня и я согреваюсь в этих теплых руках, ощущая себя котенком, свернувшимся за пазухой у приютившего его человека. Он молчит и мне от этого легче, я уже подсознательно определяю, что будет сказано в следующую минуту. — Прости, я погорячился накануне. — Ничего, все в порядке. — Случайном? — шутит он, проводя большим пальцем руки по моей щеке, а затем спускаясь к губам. Он смотрит прямо мне в глаза и мое глупое сердце делает кульбит. Я не в силах отвести взгляд. — Ты прекрасна. — шепчет он, — даже нет, не так. В тебе прекрасно все: от белесых пятен на твоих плечах до шрамов на твоих нежных руках. Знаешь, как во мне замирает все, когда ты вот так вот смотришь мне в глаза? Этот невинный взгляд, цвета чистого золота, завораживает, а твои шершавые губы так и манят меня… Я замечаю, как его кадык дергается и касаюсь ледяными пальцами его лица. Он подается навстречу моей руке, закрывая глаза и я смелее провожу по его скуле, касаясь горячих губ. — Ты — лучшее, что случалось со мной в жизни. — говорит он мне глубоким низким голосом и я растворяюсь в нем. — Я не могу поверить в то, что ты рядом. Столько времени я мечтала о встрече, сколько раз представляла себе, как ты целуешь меня, но это все не то. Реальность намного красочней. — заканчиваю я, выпуская пар изо рта. Мы некоторое время продолжаем стоять, смотря друг на друга, пока он не притягивает меня к себе, впиваясь в мои губы, словно целует в последний раз. Я расслабляюсь и тревожные мысли больше не мучают меня. Я отвечаю на поцелуй, закрыв глаза и сжав в руках шарф на груди парня, просто тону в нем, отдавшись этому поцелую. Он отстраняется, шумно выдыхая, выпуская пар из своих легких и я осознаю, как мне его мало. Я не могу им надышаться и понимаю, как глупо было ссориться. — Я… — начинает он, но не успевает сказать, как раздается выстрел. Какой то, мучительно холодный стон слетает с его губ. Я испуганно оглядываюсь, пытаясь найти причину хлопка, но меня отвлекает Рафаэль, хватаясь за мое плечо. Ему плохо, больно. Второй рукой он зажимает рану на плече, по грубой ткани пальто стекает первая капля черной крови, и я застываю, глядя в глаза человека с затуманенным от боли сознанием. Раздается второй выстрел, который выводит меня из ступора в который ввел меня первый хлопок. Закинув здоровую руку парня к себе на плечи, придерживая его я вхожу в кафе и прошу о помощи, попутно усаживая парня в кресло. — Тася… — произносит он и я понимаю, что он теряет сознание. — Раф, ты только не спи, смотри на меня! — взяв его руку в свои ладони, строго произношу я и он подчиняется. Я говорю с ним, что то нелепое приходит мне в голову, но я продолжаю говорить, задавая глупые вопросы, зажимая рану на его плече и держа его ослабевшую ладонь в своих руках. Мое сознание отказывается контролировать произошедшее, снова все как в тумане, но я продолжаю делать, говорить и думать. Я не замечаю, как приезжает скорая, не замечаю санитаров, но чувствую, как слезы подступают к горлу. Рафаэля укладывают на носилки, все происходит, как во сне и я прихожу в себя только в карете скорой, сидя около фельдшера. — Он выживет? — срывается с моих губ вопрос и я зажимаю рот рукой. — Должен. — сухо отвечает мужчина и бинтует плечо раненому. Операция длится недолго, но лишь сидя в коридоре у операционной я окончательно прихожу в себя, словно просыпаюсь. Я смотрю на свои руки и они начинают слабо трястись. Этот нервный тремор скоро пройдет, но я скрещиваю свои руки на груди, чтобы никто не заметил. На моих пальцах кровь. Его кровь. Я молча прокручиваю все случившееся в голове и поражаюсь своему хладнокровию, своим действиям, ведь я всегда боялась крови и оружия. Заламывая пальцы, я сижу на низкой скамейке и перебираю прядь волос в пальцах, а мои мысли возвращаются к нему. Я больше не могу здесь сидеть, но заставляю себя дождаться окончания операции. Сижу, нервно кусая губы и молясь. Но вот двери распахиваются и вывозят каталку, на которой лежит он и я вскакиваю с места. Врач хмуро смотрит на меня и провозит мимо, а медсестра глухо произносит слова, от которых мне становится легче: — Все в порядке, пуля не задела важных органов, его скоро выпишут. Я выдыхаю и благодарю женщину и вылетаю из помещения на улицу. Холодный воздух обжигает легкие и я чувствую, как слезы подступают к горлу. Усевшись на ступеньки, я даю волю эмоциям и слезы застилают глаза. Видимо, я слишком долго была в шоковом состоянии, мне надоело быть сильной.