Сероволчьи сказки

***

      Серëжа в себе тягу к прекрасному заметил ещë в детстве. Пока другие в музеях увлечённо клеили на экспонаты непонятно как добытые жвачки, он стоял рядом с каждым кусочком истории, впитывая в себя прекраснейшее содержимое. Разумовский, ну вот хоть убей, не понимал, как можно не любить, а тем более не ценить искусство. Это же часть наследия, часть истории, а они жвачки куда попало суют без всякого уважения. Разумовский ведь терпит, терпит, а в итоге терпит, терпит.        У самого Серëжи, к счастью, «прекрасное» не ограничивалось картинами и скульптурами никогда. Олежа Волков, например, для него всегда был и остаëтся искусством. Прекрасным, родным и совсем близким, идеальным со всех сторон, другим на зависть. Он с улыбкой смотрит на то, как Олег подтягивается на турнике, и думает, что такую красоту определëнно нужно запечатлеть. Дальнейшее еë игнорирование можно будет счесть за преступление.       — Я скоро вернусь, — Разумовский шустро срывается с места, что Олег даже слова не успевает сказать, и бежит в комнату, только потëртые на старых кедах пятки сверкали.       Они с Волковым давно делят детдомовскую жилплощадь на двоих, так что где-то глубоко внутри себя Серëжа это даже домом называет. Им тут недолго осталось; много чего пережили, хорошего и плохого, но всë равно: это всë близкое такое, родное даже. Разумовский подбегает к своей тумбочке, дëргает за сломанную ручку, чтобы из-под кипы исписанных тетрадок достать последние сбережения. Он их давно откладывал, копил непонятно на что, а сейчас нашлась цель. Серëжа застывает на месте, а потом улыбается так ярко и солнечно, откидывая секундные сомнения далеко и надолго, в пешее эротическое отправляет, так сказать.       Серëжа добирается до центра через полчаса. Пробегает мимо тëть Аниного магазина, обещая сам себе, что завтра они с Олегом обязательно к ней придут, навестят. Вот прям вот точно придут. А пока его конечной целью является совершенно другой магазин, совершенно другого характера. Техника.        Он выходит из здания ещë через полчаса, крутя в руках новенький почти плëночный Nikon*, и думает, что этот день определëнно один из лучших в его жизни. Даже несмотря на то, что ворчливый дед, стоявший перед ним в очереди, никак не мог прекратить жаловаться на то, какие плохие нынче магнитолы. Теперь, думает Разумовский, прекрасное можно будет защëлкнуть на плëнке, оставить в истории, а не только в закромах его и без этого переполненной всякими идеями памяти. Серëжа от внезапно накатившей радости почти вслух смеëтся, но при виде хмурых совсем и злобных прохожих решает, что оставит свой свет и смех для другого человека.       — Олеж, иди сюда, — он приходит к тому месту, где так резко и внезапно оставил Волкова. Тот всë также переходит от турника к турнику, но при виде Серëжи бросает это потное в прямом смысле дело и идëт к нему.       Разумовский своим Волче никогда, наверное, не налюбуется. У него тело а-ля я греческий бог, лицо а-ля я сын Венеры и вообще весь из себя он такой идеальный. А несогласных в зал не вызывали, пускай топают ножками туда, откуда пришли, и пусть купят там заодно глаза, а то трудно наверное без них жизнь жить.       — Что там у тебя? — Олег хмурится, когда видит, что Серëжа прячет что-то за спиной, но в его глазах пляшут заинтересованные черти.        Волков к внезапности Разумовского привык с детства. Он не удивится, если однажды посреди ночи Серëжа засобирается куда-нибудь на Марс, покорять инопланетян, а потом обидится на Волкова, что тот совсем не проявляет никакой инициативы во, всего лишь, часа 3 ночи. Серëжа — это солнце, яркое, активное, а главное нужное. Олег думает, что без Разумовского общество и мир, который тот стремится изменить, помогая всем и сразу, совсем потухнет, замрëт на месте, не в силах двигаться.       — Осторожно, птичка! — Серëжа смеётся, когда неожиданно достаëт фотоаппарат и щëлкает им прямо перед лицом удивлëнного Волкова. Вот тебе и птичка.       Разумовский счастливый до одури, пока Олег отходит на шаг, чтобы лучше рассмотреть чужую покупку.       — Как тебе? — Серëжа крутит фотоаппарат перед Волковым, прямо как ребëнок новую конфету, и смотрит с искрами в глазах, так по-своему, по-разумовски.       — Знаешь, я был бы в равной степени рад, если бы ты купил себе новые кеды: из твоих старых скоро палец вывалится, — Олег подходит к нему ближе, пока сам Серëжа лишь цокает языком, мол, ну ты опять за старое. — Но и это выглядит неплохо.       — Неплохо? Это же Nikon, Олег, ты что, не помнишь рекламу? Классно же! А ты «неплохо». — Разумовский совсем не впечатляюще пародирует голос Волкова.        Олег над неудавшимся концертом одного актëра лишь смеëтся, а потом цепляет пальцами чужие плечи и тянет к себе. На Серëжу его объятия действуют всегда и везде одинаково: тот сразу спокойнее становится, тише, будто не хочет лишними звуками перебить ритм чужого сердца.       И сейчас также.       Разумовский первые несколько секунд добросовестно не сдаëтся и пытается отпихнуть не ценящего высоких достижений науки и техники Волкова, но затем отпускает себя и утыкается носом в волчью шею. Олег пахнет как дом, и Серëжа не знает, как именно описать этот запах. Это просто… Волков. Просто дом. Я — это ты, ты — это я, и никого не надо нам. В комплекте, в общем, составляющие идут.       Разумовский замирает в чужих объятиях, а после закидывает руки, в одной из которых фотоаппарат, на чужую шею, слегка совсем сжимая. Волков устраивает ладони на его спине, и это в современном мире называют удобством и комфортом.       — Дай мне его сюда, — Олег отпускает Разумовского из объятий и тянется к покупке в чужих руках. Серëжа с улыбкой еë отдаëт и отходит назад, вставая за спиной своего Волче и наблюдая за тем, как тот копается во всяких там функциях.       — Это лучше всяких там кед, Олеж, это же целая история. Или даже карманная картинная галерея!       — Тут я даже спорить не буду, — теперь тоже улыбается, щурясь на солнечном свете.       — Представь, как через двадцать лет будет интересно рассматривать фотографии с него. Это же на память, — Серëжа таким мечтательным видом говорит об этом, что Олег готов согласиться со всем на свете.       — Ну всë, Серый, ты говоришь как тëть Аня, всë с тобой ясно. А ещë про меня говорят, что я как дед себя веду, — Волков театрально закатывает глаза, а после всë равно с улыбкой продолжает рассматривать значительную теперь в их жизни вещицу.       Серëжа радостно выдыхает и прижимается лицом и губами в частности к чужой шее, стараясь сохранить в бережном секрете рвущийся наружу звонкий смех. Он зажмуривает глаза, сжимает Волкову майку руками, пока губы так и растягиваются в широченной улыбке, и не замечает того, как Волков поднимает руку и поворачивает собственное лицо ближе к нему. Щелчок заставляет его открыть глаза, а затем срывает и замки с предохранителей смеха. Олег подхватывает. Вот на улице только их двоих теперь и слышно. Не нравится? Улица большая, отойдите подальше, не мешайте радоваться жизни.       — Надо будет проявить, — говорит Олег чуть позже, когда они сидят в своей комнате и по очереди щëлкают друг друга, будто впереди их не ждëт целая совместная жизнь.       — Точно, — Серëжа мягко прижимается к чужим губам, откладывая фотоаппарат на видавшие виды тумбочку.