Сероволчьи сказки

***

      Серёжа Разумовский терпением особо никогда не отличался. Редкие подарки он мог выпросить заранее, долго ждать секретной информации не любил — лучше прям вот сейчас и сразу, — ждать кого-то откуда-то и подавно. В общем, терпеть и ожидать Разумовский не умел и не любил.       Волкова он ждал уже четвёртый день. И, честно, нервный тик в злобном и одиноком ожидании стал ему едва ли не постоянным спутником. Но-но, Олега никакие тики не заменят, на секундочку.       Волков уехал с целой командой на соревнования 28 числа. На дворе декабрь, на улице холод, на душе любовный голод, ужасно в общем. Разумовский, ну хоть убей, не понимал кто там вообще в такое время года соревнуется и с кем, и зачем, и как, и почему, а главное с какой целью. В Питере тоже можно помериться силами и Волкова от него увозить не потребовалось бы, но кого вообще волнует мнение будущего рыжего гения. Серёжа раздражённо цокает, потому что сегодня 31 декабря, на носу вместо веснушек новый год, а его Волче и в помине рядышком не наблюдается.       Игорь Борисыч, их физрук и ОБЖшник в одном лице, как-то сказал, что они приедут только 1 числа. Мол, водители автобуса, на котором они добирались в одну сторону, сразу отказались везти кого-то в канун праздника, тоже ведь люди. Олег тогда сказал, что хоть пешком, хоть автостопом, но доберётся до детдома не позже 31 декабря.       — Мы ж всегда вместе справляли, Серый, ты чего, — Волков поцеловал его в лоб (как покойника, чесслово) и пошёл собирать сумку.       Серёжа тогда только нахмурился, губы вместо мятного орбита пожевал, но ничего не сказал — знает, что для Олега важно это всё.       Вот только сейчас уже 10 вечера, до нового года и курантов 2 часа, а Волковской тушки нигде не наблюдалось и в скором времени, видимо, не планировалось наблюдать.       Серёжа в первый день после Волкова отъезда честно пытался себя отвлечь: за учителем информатики бегал хвостом, чтобы тот задание какое-нибудь дал, но он, паскуда этакая, на уступки не соглашался, мол, куда тебе ещё-то, ты и так впереди планеты всей. Разумовский, честно, в него чуть ботинком не запустил, вовремя сдержался.       На второй день Разумовский проснулся один в комнате, и это то, что он действительно хотел бы забыть. Они с Волковым одну комнату на двоих делят с 10 лет, их совместное пробуждение уже как данность, а тут такое. Чувство одиночества стало вгрызаться куда-то в подкорку сознания, так, что Серёже не по себе стало. Он шмыгает носом, когда открывает окно на проветривание и думает, что за подобные хозяйственные дела всегда Олег отвечал. Серёжа обхватывает руками собственные плечи, стоит так несколько минут, глядя на не расправленную соседскую кровать, а затем выходит, чтобы уж точно не словить очередное чувство брошенности.        В коридоре его останавливает Юля, которая к их «лисы-волки» союзу относилась всегда нормально. Даже подружиться пыталась, но «мы с Тамарой ходим парой» в себя третьего члена не включала, поэтому эту затею она бросила давно и почти сразу.       — Он вернëтся скоро, Серëж, не переживай ты так, — Юля ему успокаивающе улыбается, но поднять руку, чтобы обнять не решается. В конце концов не так ведь близко знакомы.       Разумовский лишь молча смотрит на неë, а затем разворачивается и уходит. А что ему отвечать? Что он понимает? Что он и сам это знает? Что он в любом случае параноик, даже если Волкова преданность крепче любого алмаза? Волков и сам как алмаз, чесслово. Серëжа не боится, что однажды Волков уйдëт, оба ведь знают, что друг без друга никуда. Серëжа боится, что однажды обстоятельства вынудят Волкова уйти. Наверное, Юлю стоило поблагодарить за поддержку, но Разумовская социальность нынче на дне.       На третий день он едва не дерётся с Васьком со второго этажа. Они одного возраста и в детдом примерно в одинаковое время прибыли, только за Васьком стоял весь бандитский Петербург в лице местных будущих криминальных элементов данной казённой жилплощади, восхищаясь габаритами своего предводителя, в то время как за Разумовским стоял только Олег, который прибыл позже и Васька, и Серёжи. Разумовский мог похвастаться тем, что габаритами Волкова он тоже восхищался, да и не только габаритами, будем честны, но это абсолютно другая история.       — Что, Разум, потерял своего сторожевого пса? Посмотри на себя, выглядишь таким забитым, а я ведь даже не начинал, — у Разумовского и так скоро ломка по одному двуногому волку начнётся, а тут этот неандерталец с его компанией пытается травить смешные шутки. Травятся, видимо, пока только тараканы и то не от смеха, а от того, что уровень шуток настолько низкий, что придавил их своей тяжестью нетерпимости.       — Ты забыл, что нужно эволюционировать после стадии обезьяны или что? — у Серёжи глаз дёргается от раздражения, в то время как у Васька и его прискорбной шайки лейки глаза просто выкатываются от злобного удивления. У Разумовского в груди расцветает мрачное удовлетворение. Он, конечно, не Волков с его высококлассными кулаками, но за себя постоять тоже может.       Серёжа делает шаг назад, когда Васьковы глаза начинают сверкать злобой, а кулаки оскорблённо начинают чесаться. Он думает, что день однозначно пиздень.       Их прерывает трудовик, который со штангой на «ты», с субординацией на «вы». Шайка лейка расходится, метая в Разумовского молнии а-ля гроза. Серёжа только пожимает плечами и уходит в комнату. Опять страдать по Волкову.       На четвёртый день Серёжа чувствует себя так, будто Олега он отправил не на соревнования, которые уже сегодня закончились, а на войну, чесслово. Он не может найти себе места, его нога дёргается и живёт отдельной жизнью, а сердце, кажется, щемит так, будто никакого Олега и не было никогда, а он, Серёжа прекрасно это знал.       Они вместе с 10 лет и дольше, чем на два дня не расставались. Серёжу тогда на обследование в больницу увезли, он чуть пневмонию не подхватил, но потом отпустили, сказали, что просто простуда. Волков тогда, по словам тёть Ани, которая тогда ещё работала, извёлся весь на нет. Всё время ходил по воспитателям, спрашивал, что и как, и где, и когда. Серёжа посмеялся только, а потом Олег его крепко-крепко обнял и сказал, чтобы тот больше никуда не сматывался. Разумовский тогда всячески пытался отбиться, ибо «я заразный», но тихо согласился на чужое «никогда не».       Сейчас было не до смеха и не до шуток. Через полчаса должен был начаться праздничный ужин вместе с воспитателями, — из них кто домой, к семье, а кто оставался на смены, — а потом и новогодние куранты, и салюты.       Серёжа мерит шагами комнату, едва ли за ромашками посреди зимы не срывается, чтобы погадать. На сердце ложится неприятный осадок, — пообещали как-то, что каждый раз вместе будут встречать, а тут не получается. Серёжа Волкова не винил. Он винил обстоятельства, время, место, себя, что так относится к собственному теоретически невозможному одиночеству. Весь мир, но только не Олег. Он Волкова не обвинит ни за что в жизни, ни за какие грехи, потому что Олег, потому что роднее и ближе нет, как ему тут за что-то вину приписывать.       Разумовский нервно дышит и садится на кровать, чтобы хоть как-то успокоиться. На Волкову кровать. Серёжа замечает это только когда лицом падает в чужую подушку и ощущает родной такой, едва различимый запах. Он чуть заметно улыбается, когда обхватывает её руками и обнимает как что-то невероятно дорогое. Так и есть, наверное. У Олега была какая-то необыкновенная способность, благодаря которой он успокаивал людей одним своим существованием. Серёжа не мог ревновать к миру, потому что тот получает такую помощь от его Волче.       Ужин проходит незаметно. Серёжа хмуро жуёт оливье, а потом, пока их вахтёр уходит по делам своим физиологическим, тащит с воспитательского стола бутылку шампанского. Он сегодня в гордом одиночестве празднует, ему можно. На улице, конечно, не rain, но на душе всё равно pain.       В комнате он валится на Волкову кровать. Та всё ещё заправленная и почти не помятая, так что Серёжа ставит себе плюс за аккуратность. С шампанским он малость пролетает и проливает немного на потёртый ковёр, но не смертельно. Первый глоток он делает с горла и даже не жмурится. Ну и что, что праздника ещё нет, ну и что, что одиночное распитие — это признак алкоголизма. Серёжа наизусть знает половину учебника физики, ему бездомная жизнь алкаша точно не светит. Найдёт себе место и с бутылкой шампанского на одного.       Олег бы назвал его драматичным. Серёжа бы назвал Олега серой мордой. Коротко и ясно. Сразу видно, счастливая пара.       Времени 23:00 и Разумовский хочет целоваться. И не с кем-нибудь, а с Волковым. С кем же ещё. У Олега губы всегда горячие и мягкие, в то время как у Серёжи они постоянно шершавые и покусанные. Разумовский делает глоток, потому что хочет.       Времени 23:30 и Разумовский понимает, что без Олега ему жизнь не прожить. Без Волкова не то, что жить, дышать трудно становится. Они как две части одного целого, и если Волкова оторвать от него и никогда больше не подпускать, то Серёжа сойдёт с ума в гордом одиночестве. У них ведь не только комната, у них общая жизнь, любовь и душа. Им отдельно друг от друга нельзя от слова «совсем».       Времени 23:50 и Разумовский готов послать всё к чертям и сорваться к Волкову на его эти соревнования, которые уже закончились. Он с воинственным видом готов скидать вещи в рюкзак, видавший всякие виды, и пешком пойти туда, куда от него увезли Олега. Оценит тот или нет, значения не имеет, зато Серёжа наконец-то сможет его обнять. Получится целое «знаешь ли ты, вдоль ночных дорог», вот только босиком он точно никуда не пойдёт, ещё поймает какую-нибудь ангину, Олег его потом сам куда надо пошлёт, и сердце Волкова он тоже никому на сохранение отдавать не собирается. Ему самому нужно.       В самый пик Разумовской драматичности тихо открывается дверь, чего никакие гении не замечают. Спустя несколько секунд на беспокойно бегающие по стенке глаза Серёжи ложатся холодные, но близко родные руки. Он едва не получает инфаркт. К кардиологу что ли ему сходить. Сердце бешено бьётся, будто хочет пробить себе путь на волю вольную. У Разумовского дрожат руки и душа, он почти готов поверить, что рыжий и пушистый здесь не только он, почти готов поклясться, что пить никогда не будет, когда Олег разворачивает его к себе и с улыбкой смотрит в удивлённое лицо.       — Не ждал?       Серёжа бросается ему на шею так, будто он с фронта его встретил. Крепко-крепко сжимает родное тело в объятиях, зарывается руками в жёсткие волосы, а носом тычется в шею. Волков пахнет домом. Родной запах, который ничто и никто не заменит.       — Я думал, что ты уже не успеешь.       — Я ж обещал, Серёж. Всегда вместе празднуем, ну, — Олег отвечает на объятия и мягко целует в висок. Он до больного сердца соскучился по Разумовскому, так что и автостоп становится пустяком.       Они стоят так до самых курантов, и никто не жалуется. Волков успевает культурно пошутить про Серёжин алкоголизм, а Разумовский, далёкий от культурности в этот момент, беззастенчиво колотит чужой зад. Та все ж родные, некого стесняться.       На улице слышатся крики, люди отсчитывают бой курантов, когда Разумовский застывает, смотря в Волковы глаза. И мира никакого не надо, и праздника.       На двенадцатый бой Олег легонько прижимается к чужим губам, сжимая лицо в своих ладонях. Серёжа улыбается, искренне так, по-разумовски, и тихо-тихо говорит:       — С новым, Волче.       — И тебя, Серый.       Между ними проскальзывает молчаливое «Никогда не брошу», и всех всё устраивает.