Сероволчьи сказки

***

      Серёжа готовить ненавидит от слова «совсем». Ну не его это и точка. Еда к нему относится с неуважением, Серёжа в ответ тоже. Потребность организма в этом бесполезном переводе калорий Разумовский презирал абсолютно всерьëз. Он проводит за работой примерно всё своё свободное время, так что какая-то там еда отнимает у него однозначно много возможностей. Олег на его умнейшие цитаты лишь закатывает глаза, а весь его внешний вид говорит о желании дать одному рыжему хорошего подзатыльника. Серëжа обычно дуется, отворачивается и аж целых 20 минут не подпускает к себе даже на шаг, а потом сам лезет целоваться, потому что Волков. Тот ведь старается, готовит и вообще весь из себя такой прекрасный, как его можно не любить.       Ко всему прочему, у Серёжи на фоне переезда в съëмную однушку проснулся внутренний романтик, так что теперь Волкова хочется любить и комфортить 25 часов в сутки. А значит и делать ему приятно. И сюрпризы устраивать.       Честно, у Серёжи в глазах такого ужаса не было даже в тот день, когда Волкова увезли в больницу с температурой под 40. Он смотрит на страницы с сотнями различных рецептов, откидывает какие-то за неимением продуктов, названия которых звучат как ругательство, всем своим не религиозным сердцем крестится перед рецептами, в которых число шагов переваливает за несколько десятков и тяжело вздыхает, когда натыкается на 13 разных вариантов готовки яичницы. Разумовский и готовка — это две параллельных прямых, которые никогда и нигде не пересекаются. На кой черт надо было рушить это правило, не понимает даже сам Серёжа. Это у Олега все данные кулинара. Это Олега в приюте поварихи пускали к себе за честные и красивые глазки и учили его всяким премудростям готовки. Это сыграло свою роль, так что все в приюте знали, что у Волкова свой авторитет на кухне, так что все лишние порции автоматом достаются ему, а там он уже сам решает, что с ними делать: доесть самому или раздать тем, кто его пилит взглядом, намекая, что лишняя порция лишней точно не бывает.       — Серёж, меня тëть Галя к себе позвала, сказала, что научит готовить булочки, так что я пошёл. Не скучай! — Олег обычно шустро чмокал его в губы и пропадал на весь день, пока Серёжа страдал от скуки. Зато потом, под вечер, в их общей комнате вкусно пахло Волковым и едой, а на тумбочке появлялись варианты для дегустации. Тётя Галя потом втихаря приходила по ночам и забирала тарелки, чтобы воспитатели не подняли бунт. И так на протяжении нескольких лет. Не то чтобы Разумовскому было на что жаловаться.       В конечном счёте он решается остановиться на запечëнном в духовке картофеле. Картошка вроде есть, курица тоже, овощи определенно да.       Серёжа смотрит примерно на десяток рецептов и останавливается на самом первом, он же, в его представлении, должен быть и самым простым.       С маринадом он справляется быстро, так в какой-то момент Серёжа думает, что всё идëт хорошо и жаловаться не на что. На кухне горит лампочка без плафона, на фоне тихо играет Ария, а сердце трепещет от любви. Разумовский останавливается на долю секунды. «Я бы так и всю жизнь прожил. Только бы с ним вместе и рядом.» Через мгновение он возвращается к готовке, не обращая внимания на искреннюю улыбку на своих губах.       То ли это нож тупой, то ли сам Серёжа чего-то не понимает, но процесс приостанавливается на картошке. Разумовский смотрит на свой порезанный палец с настоящим лицом лица. Со стороны он, наверное, выглядит как интерпретация мема из интернета «бляздец». Серёжа кладет палец в рот и шустро слизывает кровь, морщась от жжения потревоженной кожи. Олег бы сейчас однозначно выгнал бы его с кухни и запретил приближаться к ножам, а после этого заботливо обхаживал бы рану. Хорошо, что сейчас он ушел по своим волчьим делам. Разумовский молча достаёт из ящичка пластырь и аккуратно наклеивает его на ранку.       Дальше дело продвигается в стремительном темпе, несмотря на то, что Серёжа отворачивается к рецепту каждые пять минут, чтобы сверить каждый пунктик.       Духовка. Серёжа смотрит на духовку, духовка смотрит на Серёжу. Искра, буря, безумие и угроза пожара.       — Господи, если ты есть, дай не спалить эту халупу, нам ведь за неë ещë платить в этом месяце, — Серёжа возводит глаза к потолку и, не глядя на металлическую махину, включает духовку на максимальный градус.       Олег бы наверное засмеялся. Серёже не смешно от слова «совсем», потому что от некогда заполненного чистой едой противня валит едкий дым, а отдельные кусочки похожи на уголь. Немного. Некоторые. Не все.       Серёжа был готов ко всему, кроме щëлкающего позади него дверного замка, поэтому горе-ужин он деть никуда не успевает: так и застывает с всë ещë дымящимся противнем в руках.       Олег выглядит удивлëнным, очень удивлëнным. Даже ключи от квартиры бросает куда-то мимо тумбы.       — Серёж, эээ…— Волков не знает, что и как нужно сказать, поэтому он просто подходит ближе и смотрит вниз.       Серёжа выглядит убеждëнно-виноватым, а Олег не может сдержать улыбку от комичности всей этой ситуации.       — Серёж, сразу бы сказал, что хочешь шашлыки и нужен уголь, я бы в магазин тогда зашëл, — Волков забирает противень из рук Разумовского и ставит на подставку для горячего. Серёжа всë ещë молчит, поэтому Олег, освободив руки, обхватывает ими чужое лицо.       — Ну ты чего? — шепчет он, легонько поглаживая пальцами кожу на чужих щеках.       — Хотел тебе один сюрприз устроить. Ну, удивить и всë такое, — тоже почему-то шепотом отвечает Серёжа и, наконец, смотрит в родные глаза.       В них целое море плещется, так что Разумовский отвлекается и забывается, пропуская мимо ушей какие-то ободряющие слова. Вместо этого он вновь тихо шепчет, от чего у Волкова проходит дрожь по всему телу.       — Поцелуй меня.       Кто Олег такой, чтобы отказывать?       Они целуются посреди кухни в съемной однушке, в одном из районов Питера, на столе дымятся остатки романтического ужина, а лампочка почему-то мигает. То ли хочет добавить им интимности в момент, то ли опять хочет перегореть, падла.       — Давай-ка мы уберëм всë это и заново приготовим, горе-повар.       Олег смеётся, нежно касаясь губами пластыря на повреждëнном пальце, Серёжа тоже улыбается.       — Вот так, осторожно режешь, отступая совсем немного от края, чтобы не очень тонкий, но и не толстый кусочек получился, — Олег стоит за родной спиной и держит свои руки на родных с ножом, направляя. Серёжа опирается на любовно подставленную грудь своего «наставника» и с аккуратностью режет картошку, чувствуя тепло ладоней на своих собственных. Олег дышит ему в шею, и что-то подсказывает Серёже, что этот стол и кухонная тумба определëнно увидят очень многое за период их жизни в этой квартире.       Питер, ночь, однокомнатная квартира, тесная кухня, мигающая лампочка и двое влюблённых, один из которых абсолютно не умеет готовить, а второй абсолютно точно неплохой кулинар.