Сероволчьи сказки

***

      Про таких как они говорят: «плохо друг на друга влияют». Потому что один из них — отличник учёбы и будущий гений информационных технологий, а второй как защитник в комплекте, с несколькими «5» в дневнике: по физре, по технологии, по географии там. Серёжа, ну вот хоть убей, не понимает, почему Волкова всерьёз в учёбе не воспринимают. Ленивый? Иногда. Не заинтересован? Да. Глупый? Нет. Волкову бы мотивации побольше, да терпения, и нет, Марь Иванна, никакая армия по нему не плачет, это по вам терапевт уже давно горюет, а Олега Серёжа если что своими трудами и силами до выпускного дотащит и дальше, если потребуется, тоже. Его Волче далеко не глупый и не дурак вовсе.       Но вот сейчас вот он реально глупо выглядит. Шмыгает носом, кончики ушей постоянно загораются огоньком, кажется, вот-вот и жареным запахнет, и пальцы его постоянно в карман лезут туда-сюда. К нервозности Разумовского Олег привык давно, неуверенность Волкова Серёжа не видел почти никогда.       — Олеж, у тебя черви в причинном месте завелись? — Серёжа уже на полном серьёзе спрашивает, ведь Волков, кажется, скоро проделает дыру в стуле своими постоянным ёрзаньем.       Волков хмурит брови и тень ложится на его лицо, делая точь-в-точь волком. Серёжа чисто на последних морально-волевых сдерживает влюблённый вздох. Олег тем временем снова поправляет под собой стул, а затем садится с ровной спиной а-ля сильный и независимый и смотрит на Разумовского прямым взглядом с беснующими чертями волнения.       — Пошли в киношку? Недавно фильм вышел, Костян сказал, что интересный. Я уже билеты купил.       Разумовский не понимает, от чего, собственно, его Волче так крутился и переживал, но вот кончики собственных ушей предательски самовоспламеняются от смущения. На лице сама по себе растягивается улыбка, с шириной которой могла посоперничать Ла-Плата в Южной Америке*. У Серёжи глаза сияют от счастья так, что хоть сейчас вместо фонарика используй.       — Оле-е-ег.       У него в голосе скользит тонкий стёб и яркое веселье, пока Волков смотрит на потолок с потрескавшейся от старости извёсткой, пытаясь не засмеяться от того, насколько глупо выглядят его потуги.       — Свидание? — Разумовский обхватывает чужое лицо своими тонкими и вечно мёрзнущими пальцами, поворачивая к себе, чтобы наконец посмотреть в бегающие от общего смущения глаза.       — Свидание. — Волков кладёт свои ладони поверх чужих и едва заметно кивает головой.       На сеанс они едва не опаздывают. Серёжа ворчит, что надо было сообщить ему хотя бы на 10 минут раньше, чтобы потом не бежать через дворы как от чёрта рогатого, но Волков на всё это лишь закатывает глаза и крепче сжимает чужую руку в своей собственной.       Они по всей классике сложившейся ситуации сидят на последнем ряду. Одни, кстати: места заняты в основном на первых рядах, а вот всё остальное пустует. Серёжа со жгучим смущением и стыдом думает, что люди на таких местах далеко не фильмом интересуются и даже не планировкой помещения, но свои мысли не озвучивает и Олега от просмотра не отвлекает. Тот благополучно делает это самостоятельно, и уже через 15 минут от начала фильма на Серёжиной ладони расцветают невидимые, любовно нарисованные Волковым узоры.       Разумовскому щекотно, но руки он не отнимает, только голову поворачивает, чтобы осветить душу и темные брови Олега своей улыбкой.       Спустя два часа они наконец выбираются из душного зала, и оба слишком сильно слукавят, если скажут, что помнят хотя бы что-то из сюжета ленты. Вроде боевик, а вроде комедия. Разницы особой не видно. Ну, не запомнили и не запомнили, чего бубнить-то. Олег, зато, запомнил, где и как проходят линии на Серёжиных ладонях, и что вы ему сделаете.       На улице уже стемнело. Олег чувствует, как ночь укрывает и скрывает их с Серёжей от чужих глаз, поэтому он ведёт Разумовского за ближайшее здание. Серёжа улыбается, нежно-нежно, так по-своему, по-разумовски. Он подпирает своей спиной стену и за руку притягивает Волкова как можно ближе.       У них одна на двоих комната, воздух и жизнь. И жаловаться на это некому: всех всё устраивает.       Олег наклоняется совсем близко к лицу Разумовского, заглядывает ему в глаза и осторожно касается ладонью чужой щеки. Легко так, едва ощутимо. Кончиками пальцев он прочерчивает вновь невидимую линию по щеке к виску, заправляет выскользнувшую из общей массы прядку волос за ухо. У Серёжи от Волковой нежности в груди всё переворачивается, сердце так сильно щемит от любви к этому человеку. Он сжимает и разжимает пальцы на поношенной Олеговой футболке, стараясь восстановить сбитое дыхание, пока Волков прочерчивает пальцами линию от лба к переносице, а затем и кончику носа. А потом внезапно касается его губами.       У Разумовского лёгкие, кажется, отказали с концами, и это даже не метафора.       Олег мягко целует кончик носа и вновь начинает вести свою невидимую линию. Вместо пальцев руки в этот раз поцелуи и всех это устраивает. От щеки он спускается к подбородку, выцеловывает контур челюсти, и Серёжа готов умереть в этот самый момент, лишь бы это не заканчивалось никогда. Его непослушные руки давно забрались под чужую футболку. У Разумовского холодные пальцы, а у Волкова горячее тело, и это заставляет четырёхкамерное биться в сотни раз быстрее. Странно, ведь Серёжа за собой признаков тахикардии никогда не замечал, а Олег вообще спортсмен, самый-самый спортсмен из всех спортсменов. Только два сердца бьются в одном бешеном ритме и никакая это не тахикардия.       Олег поднимается к чужим губам, и Серёжа думает, что взрыв сверхновой не такой яркий как всё это. Они целуются медленно, будто в запасе всё время мира. Так и есть. Серёжа перехватывает инициативу и начинает сцеловывать нежность сначала с верхней, а затем и с нижней губы Волкова. Олег руками спускается ниже, и Разумовский тихо стонет от неожиданности, когда чувствует, как чужие горячие ладони сжимают его бёдра.       Волков разрывает поцелуй, не пропуская разочарованного вздоха Серёжи, и тянется ртом к его уху.       — Да или нет, Серёж?       Горячий шёпот сладкой патокой льётся Разумовскому в ухо, и он не сдерживает стона, — громче предыдущего, — от накативших эмоций. Четырёхкамерное, кажется, бьётся так часто и без перерыва, что можно подумать, что его и вовсе нет. Грудь распирает от всего и сразу: Олег повсюду и везде. Его шёпот, его дыхание, его поцелуи, его руки. Олег всем своим существом владеет Разумовским. Это не предположение, а просто данность. Аксиома, прямо как те, которые Серёжа постоянно учит по геометрии и физике.       — Да.       С ним не только сейчас, с ним всегда одно сплошное «да». Серёжа ему «нет» никогда сказать не мог и не сможет. Даже если Волков ему скажет пойти и сыграть в смертника, Разумовский пойдёт и сыграет в смертника, сыграет в ящик по одной Олеговой просьбе. Потому что Олег. Потому Волков. Потому что его Олег Волков.       Волче, слыша согласие, едва заметно улыбается, а после тянется к чужой шее своими губами. Руками он забирается под Серёжину спортивку. Он сжимает гладкую кожу руками, ощущает хрупкость тела и боится его сломать, в то время как губы живут своей жизнью на Серёжиной шее. Один за другим поцелуи становятся крепче, и вот Олег оставляет первый краснеющий след.       Серёжу кроет так, что он под закрытыми веками может сосчитать звёзды на ночном небе. Ладонями он сжимает плечи Волкова, вроде пытаясь притянуть ближе, а вроде оттолкнуть, чтобы сделать хотя бы крошечную передышку.       Они идеальны друг для друга, дыхание уже давно стало одним на двоих, но в этот самый момент районы, кварталы, жилые массивы дают о себе знать. Главное, что никто из них двоих не ушёл красиво. Зато к ним совершенно некрасиво присоединились непонятные личности.       — Это чё, пидоры что ли, Толян? Э, вы чё охуели? — к ним приближался какой-то стрëмный тип в потёртых трениках и видавшей виды майке-алкоголичке, вместе с ним его друг, а Серёжа готов взвыть от злости и отчаяния. Их прервали на самом интересном месте, поэтому он зол не то что как псина, как целый волк.       — Мы может и пидоры, а вот вы определённо пидорасы. С этим, к сожалению, куда сложнее жить.       Охреневают все четверо: и Олег, готовый уже стирать свои кулаки и костяшки в кровь, и мутного вида два типа, и сам Серёжа, который сам от себя в эту секунду ничего подобного не ожидал.       У него голос пропитан стёбом и наигранным сочувствием, а на лицах непонятных маргинальных элементов этого прогнившего общества отражается весь спектр принятия.       — Ты чё, совсем берега попутал, слышь, пидрила?       Носы двух типов определенно притягивают кулак Волкова с неземной силой, потому что хруст слышится через несколько секунд после того, как двое из ларца, неприветливых с лица, подходят слишком близко.       Серёжа себя всегда позиционировал как пацифиста, всеми руками был за мир во всём мире без насилия и войны, но сейчас наблюдал за развернувшимся действом без особой вины; только беспокойство за Олега и острое желание помочь и вмешаться. Влезать он всë-таки не решился, Олег бы потом неделю обижался, что Разумовский ему свою безопасность не доверяет, но за процессом следит внимательно.       Ровно через 4 с половиной минуты они с Олегом выходят из переулка. У Олега кровоточат костяшки на правой руке и наливается синяк на подбитой скуле, а у Серёжи огромное количество переживаний и испорченного настроения. Он вдруг останавливается, берёт целую, не побитую руку Волкова и мягко целует раскрытую ладонь.       Олег улыбается, Серёжа тоже. На улице опять ни души, и вечер вновь кажется не таким испорченным.