Первая встречная, люби меня вечно.

      И вот, они наконец прибыли. И встречал их в аэропорту Двалин собственной персоной. Он явно был очень рад видеть её, да и она тоже была рада видеть этого хмурого гнома.       Дети шумели, без конца спрашивая, что они проезжают. Бильбо отвечала, если помнила. Спустя столько лет вновь оказаться в Эреборе было сродни чуду. Красота сверкающих залов могла ослепить человека, видевшего их впервые. А Бильбо таковой одновременно была, но при этом не являлась. Она видела этот дворец во времена его упадка, когда им правил Смауг, захвативший корпорацию незаконным путем из мести всему человечеству. Воспоминания захватили девушку на короткий миг, но и его хватило.       Семь лет назад они вошли в Дейл, только что вырвавшись из плена лихолесского короля, и если бы не начальник полиции Бард, имеющий позывной «Лучник», не преодолеть им рубежа города: у них не было совершенно никаких документов, чтобы законно пройти паспортный контроль. После недолгой перепалки с патрульным, который и оказался начальником полиции (где это видано, чтобы начальник полиции как рядовой постовой охранял покой горожан?!), он согласился пропустить компанию в обмен на помощь в очень важном для Дейла деле: — Ведь вы и так должны прорваться в корпорацию, чтобы отбить её обратно, а всё, что нужно полиции Дейла: повод арестовать Смауга и его ближайших соратников, — вот что сказал им Бард.       Балин и Двалин, двоюродные братья Торина, были против опережение плана Гэндальфа: — Гэндальф же говорил, чтобы мы ждали его у горы, но ни в коем случае не совались туда без него! — Нам нечем платить гостеприимству города. Мы обязаны что-то сделать взамен, — ответил Торин.       После короткого мозгового штурма был создан план, по которому основная роль отводилась, естественно, хоббитянке: — Не дрейфь, Рыжик, — сказал ей Торин, — просто всех лиц нашей национальности Смауг даже близко на порог организации не пустит. — Но мы могли бы тебя проводить, — сказал ей Балин, улыбаясь, совсем как автор какого-то заговора.       Итак, согласно плану, Бильбо следовало устроиться на работу доставщицей в одну из местных пиццерий, откуда регулярно заказывались обеды для сотрудников и банды. А для того, чтобы объяснить такое странное трудоустройство, её решили устроить в школу, где учатся дети Барда, в качестве ученицы, благо Бильбо совершенно точно не могла выглядеть старше семнадцати лет.       Ей предстояла крайне сложная работа по внедрению, ведь в городе практически никто не видел великого технологического гения по имени Смауг, как и ближайшей к нему части рэкетиров. Ну, и ещё, когда играешь против хакеров, необходимо придерживаться легенды постоянно: кто знает, какую камеру видеонаблюдения в школе или супермаркете можно взломать?       Таким образом, она вернулась во времена своей голодной юности. Первой проблемой оказалась вовсе не получение поддельных документов школьницы-сироты и не табель успеваемости из предыдущей школы, а вхождение в два уже состоявшихся коллектива, где дочь Барда имела далеко не ведущую роль. А кудрявая девчонка крайне малогабаритных размеров, которую почти мгновенно окрестили «полторашечкой», и вовсе не могла претендовать на звание главной стервы класса. В несколько более взрослом коллективе работников было, конечно же, чуть лучше. В основном за счет того, что самые смелые и наглые (Балин и Фили, Кили тоже очень хотел, но так как он младше, Фили приказал ему не лезть и заручился поддержкой Торина) устроились в эту же пиццерию на кухню. Но так как работники кухни были резко отделены от другого персонала, то не на много: когда ты оказываешься впервые в городе, никого и ничего не знаешь, то, разумеется, оказываешься в аутсайдерах гонки престижа. А то, что Бильбо уже отучилась в университете, имеет знания и опыт, лишь сделали её ко всему прочему ещё и «серой мышью, у которой кроме книг ничего и нет». Но времени грустить о том, что ни в одной из своих жизней мисс Бэггинс не станет королевой балла не было. Она ждала заказ в бизнес-небоскреб.       И он не заставил себя долго ждать. И хоть девчонок-доставщиц туда обычно не посылали (специфические шутки «охраны»), её то ли в качестве боевого крещения, то ли просто, чтобы посмеяться над чужим страхом, отправили. Поэтому нравится — не нравится, тащи велосипед, моя красавица.       Бизнес центр встретил её двойным постом охраны, где сидел неприятный, покрытый множеством шрамов альбинос, на чьём бейдже значилось имя Больг. Неприятным этот тип был во всех отношениях, начиная от взгляда, продолжая лицом и заканчивая голосом. Её пропустили, отправив пару неприятных шуток по поводу «не ту профессию выбрала» в спину. Дальше для Бильбо начались неприятные петляния по отделам, хотя она могла и рискнуть, чтобы начать искать необходимые Торину и компании документы, ведь можно оправдаться запутанной системой отделов и коридоров, она не стала этого делать. Чутьё или общая тревожность подсказывали ей, что подобные документы хозяин будет хранить лично у себя.       Огромный дворец, испещрённый коридорами и офисами, выглядел запущенным. И это не придавало ей спокойствия. Даже то, что в подкладке её рюкзака находилось Жало не успокаивало её, его ещё надо суметь достать, не говоря уже про дать отпор...       Этажи, что при Дуринсонах должны были быть процветающими производствами, закрывались навсегда. Бильбо остановилась у одного из указателей, чтобы, наконец, найти тот отдел, что заказал коробки, что мёртвым грузом тащились ею. Глядя на указатель «вы здесь» ей было понятно только одно — ей совершенно ничего не ясно, как вдруг ей на плечо опустилась покрытая шрамами рука. Бильбо подняла крик… — Что здесь происходит? — Раздался властный голос.       Как это часто бывает, перепуганный мозг Бильбо начал выдавать быструю тираду, лишь бы неизвестный обладатель мощного голоса не оставил её наедине с мерзким типом: — Я из доставки, шестой отдел вашей компании сделал у нас сегодня заказ, я не могу найти его… — она обернулась, увидев перед собой очень высокого человека с длинными огненно-рыжими волосами, с длинным, вытянутым как у дракона из иллюстраций восточных сказок, лицом, на котором очень отчётливо заметен длинный, тонкий нос. Бильбо в определённый момент даже показалось, словно он к ней принюхался, но разве это возможно? — Ясно, — коротко ответил он ей, — Больг, уверен, что у тебя много своих дел, кроме как шляться за потеряшками.       Больг молча отступил и развернулся, громко шагая прочь. Незнакомец же продолжил свой путь по коридору… — Постойте! Хоть подскажите, где искать этот проклятый отдел! — Там же, где обычно ищут все проклятое: в аду, — он остановился у стены и повернулся к ней. По его интонации и словам казалось, что он не намерен продолжать разговор, но характер его позы говорил об обратном. Да и больше она никого и не видела, петляя по коридорам здания. Уломать этого человека на помощь ей было для Бильбо единственной возможностью сбежать к другим заказам вовремя. И девушка комично засеменила на своих гораздо более коротких ножках за ним.       «Вот же шизофреник!» — подумала она, но решила играть по его правилам: — А где искать этот ваш ад? — Там же, где и рай — внутри своей души. — Моя душа вряд ли имеет связь с планировкой данного здания. — Но закоулков в ней не меньше, — ответил он. Его лицо улыбалось, но янтарные глаза не были задействованы в ней. — Не откажусь от помощи, — проговорила Бильбо.       Со звоном лифт остановился на этаже, и девушка только сейчас поняла, что всё это время он ждал лифт. Лифт. Ей придётся ехать на лифте с непонятным, очень вероятно шизофреничным человеком. «Да, Бэггинс, тебе сегодня везёт, как покойнице!» - подумала она.       С неприятным звуком двери лифта раскрылись, пропуская их внутрь. Её надежда на быстрое освобождение от работы шагнуло в лифт. Здравый смысл запищал в голове, словно микроволновка, прогревшая тарелку вместо еды, но Бильбо впрыгнула вслед за ним.       Двери закрылись с глухим щелчком.       Паника в её голове начала сворачиваться, словно змея в кольца. Как бы не хотела девушка успокоить себя тем, что незнакомец отогнал от неё странного охранника, успокоиться ей этот факт не помогал. А мысленно она всё возвращалась к странному золотому кольцу, что могло ей помочь просто исчезнуть. Если бы не коробки с пиццей, её руки бы уже тянулись к карману, где лежит пузатый кругляшок из золота.       Со страху ей даже стал вспоминаться университетский курс психологии: люди менее агрессивны к тем, кто им кажется безобидным или смешным. Значит нужно показаться такой. А для этого надо заговорить. — А вы любите пиццу? — Никогда не пробовал. — Как так? Всю жизнь жить в городе и не попробовать пиццу? — Я не говорил, что всю жизнь жил в городе, — в голосе собеседника, казалось, начало сгущаться раздражение, нужно было поменять тактику. — У нас на сайте точно есть промокоды, может и для того, кто пробует пиццу впервые... — Я не говорил, что хочу попробовать пиццу. — Но говорят, что в жизни нужно попробовать всё, — не унималась она. — Обычно, подразумевая под этим секс, наркотики и рок'н'ролл, — ответил он. Было два варианта развития событий: либо она его насмерть достает так, что он поможет ей найти шестой отдел, просто чтобы навсегда от неё избавиться, либо, что было гораздо более выгодным для девушки, она находит способ уболтать его, чтобы иметь своего человека в здании. — А что мешает вам вложить в выражение что-то своё? И да, у нас можно выбрать разные половинки или четвертинки пиццы, чтобы попробовать всё в одной...       Он закатил глаза, расхохотался и произнёс: — Какой агрессивный маркетинг. Вам бы у нас работать, да возраст явно не тот. — А вы скажите начальству, чтобы они меня дождались.       Он усмехнулся, глядя на неё: — А что взамен? — С меня пицца, — чуть было не испуганная Бильбо нашлась, что ответить. — По рукам, — он протянул ей ладонь, которой запросто мог закрыть ей всё лицо. — По рукам, — она взялась за предложенную руку.       Лифт звякнул, двери раскрылись. Он вышел, Бильбо пришлось выпрыгивать за ним. — Шестой отдел прямо перед вами. Дорогу к выходу, надеюсь, найдёте сами.       Человек повернул к ней голову как-то под наклоном, так, что в хорошо освещённом холле его кожа словно вспыхнула красной чешуёй. «Тебе показалось, – подумала Бильбо, – Просто свет упал с другой стороны слишком ярко, что сосуды стали просвечивать. Тебе показалось.» Человек развернулся и спокойным шагами пошёл по каким-то своим, неизвестным для школьницы из доставки пиццы, делам. — Спасибо, — крикнула она вслед удаляющемуся силуэту. Может быть, почти испорченный день сможет стать лучше?       Вернувшись на работу, она обнаружила на шкафчике записку:       «Ты гном, а не жертва обстоятельств!» – это был почерк Балина, вечного дозорного и штурмана их машины. Он знал, как напомнить ей, что она сильнее, чем кажется.       «Я гном, а не жертва обстоятельств. Я не сдамся.»

***

      Новая доставка не заставила себя долго ждать: на этот раз в пожелании к доставке значились её имя и новая, конспиративная фамилия. А так же было указано полное местоположение отдела и даже кабинет. «Сегодня мне повезёт?» — пронеслась надежда в её голове.       Пиццы было две, но сложносоставные. Впрочем, даже если их заказал тот самый человек, какая ей разница? Её дело доставить.       Войдя в «обитель зла», она чувствовала себя гораздо увереннее, чем в прошлый раз. Ещё бы, ведь теперь у неё есть схема! Ведь тогда она сможет, воспользовавшись кольцом, проникнуть в здание, найти и забрать документы.       После недолгого хождения по коридорам и этажам, она оказалась там, куда её вела эта схема — перед большой белой дверью в кабинет. Она постучала и, подождав несколько секунд, вошла. Это был большой, просторный светлый кабинет, оставленный одновременно холодно, дорого и со вкусом. Так, словно человек не просто работал здесь, в суровом северном минимализме, но ещё и жил. Правда, откуда взялось это ощущение обжитости, Бильбо не могла сказать, даже если бы на неё направили оружие и потребовали под страхом смертной казни пояснить: с чего она взяла, что тут кто-то живёт?       Как и полагалось хоббиту, вошедшему в чужой дом, Бильбо сняла свою обувь, отложила её в сторону и лишь после обнаружила, что в кабинете находится его хозяин.       Да, это был тот самый человек. Красно-рыжие длинные волосы, худое бледное лицо, с почему-то очень легко запоминающимся рисунком кожи, и большими янтарными глазами. Человек смотрел на неё уже несколько секунд, с самого того момента, как она вошла. Спокойный, изучающий взгляд, в котором не было агрессии или опасности. А может, Бильбо лишь надеялась на это? — Здравствуйте! Вы сегодня сделали у нас заказ, оплаченный на сайте, вот...       Она выставила коробки на стол и уже собиралась выдвигаться отсюда. Ну и что, что этот человек, должно быть менеджер достаточно крупного звена, мог бы помочь ей в поисках необходимых документов. Что-то в пристальности этого взгляда говорило ей сейчас, что нужно держаться от этого человека, как можно дальше.       Да, это желание может быть странным, иррациональным, но всё, что думала Бильбо, было: «Да сдалась мне эта работа, богатство, которое обещалось от гномов! Нужна мне эта помощь жителям Дейла? Кому всё это надо?»       Иногда, люди чувствуют чужой взгляд кожей, у иных представителей человеческого вида даже волоски на теле и голове могут подняться. Кто-то говорит в такие моменты о собственной впечатлительности или чужой гнетущей энергетике. Любому человеку от таких реакций собственного тела станет страшно. А условная привычка студента в экстренные моменты одна — заболтать страшного человека. — Что-то не так? Вы скажите... — А почему что-то должно быть не так? — Вы на меня так смотрите, как будто что-то не так. — О, я просто думаю. — О том, что вкуснее: я или пицца? Поверьте, пицца. У меня мяса мало, жира много, а это вредно: холестерин поднимается. О, и меня ещё и убивать и готовить надо, да и прятать остатки тушки... А пицца уже есть, — Бильбо глупо улыбнулась, в надежде на то, что её шутка не покажется призывом к действию. — Нет, я не думаю о том, как кого-то съесть. Хотя, не стану отрицать, что мои мысли напрямую вас касались. — И ч-что вы обо мне думаете? — Только то, что ничего не понятно: собственный ваш запах мне не знаком, я не знаю ни одного народа, которому он мог бы принадлежать. — Но ведь у каждого человека свой запах... — Верно. Но прошу меня не перебивать, иначе вы никогда не узнаете, что всегда есть что-то одно, по которому можно распределить людей по группам. Так вот, вас я не могу отправить ни в одну из групп. — Я и не отношусь ни к одной из групп, — Бильбо ни в коем случае не следовало говорить о том, какой она национальности и откуда она, ведь у есть ещё Примула и Фродо, а их нельзя подвергать опасности. — Значит, помесь, — удивлённо заключил её собеседник, — Я сам такой. Тогда это многое объясняет, но не всё.       Бильбо развела руками. Ей не нравилось, когда про людей говорили как про породистых, или не очень, животных. — От вас пахнет дешёвым, земляничным мылом и шампунем на крапиве, но при этом есть ноты драгоценного металла. Очень дорогого металла, который кажется мне знакомым, — в глазах этого человека на последних словах было что-то очень не доброе.       Бильбо испугалась. Нужно было как-то выкручиваться, но показать кольцо, которое этот человек учуял, было никак нельзя. — Вам, наверное, показалось. У меня нет ничего дорогого или ценного: я сирота. Я потому-то и работаю, вместо того, чтобы учиться...       Человек не отводил от неё изучающий взгляд. Потом, словно что-то отметив для себя, продолжил: — Что же, значит, тогда либо моё чутье меня подводит, либо ты — одна из самых больших драгоценностей этого города, — он развернул коробку с пицце к ней лицом и открыл её, — Угощайся. Сиротам надо помогать. — О, не стоит, спасибо. Мы получаем всю пиццу которую изготовили и от которой отказались покупатели, или те кусочки, которые не удалось продать... — И как часто покупатели отказываются от заказа, или ваши продавцы не могут навязать в заказ лишних порций?       Бильбо промолчала. Мужчина поднял бровь: — Неужели отравлено? — Нет, что вы! — вскинулась Бильбо. — Тогда оставайтесь и составьте мне компанию. — Но у меня работа, заказы... — Если бы твои товарищи не справлялись, они бы тебе уже сообщили об этом, — ответил он ей.       Бильбо взяла кусочек пиццы, человек последовал её примеру, взяв кусок с той же половинки. — Это гавайская. Многие люди считают её извращением из-за сладкого ананаса, но она действительно вкусная, — почему-то сочла нужным уточнить она. — Спасибо, буду знать, — прозвучало ей в ответ, — А теперь заверни себе с собой и иди домой. Твой рабочий день, должно быть, уже закончился. — Ещё нет, наша смена до 22:00... — Тогда я говорю, что твой рабочий день закончился, — он протянул ей несколько свернутых банкнот, — Этого должно хватить не только тебе, но и тем, кому придётся выйти вместо тебя, так что они не будут на тебя злиться. — Спасибо... Но зачем вам это? — спросила она удивлённо. — Просто хочу помочь маленькому мышонку, который напоминает мне другого зверька, которого давно рядом нет... Не могу позволить, чтобы маленькие дети бегали поздно ночью в темноте, поэтому беги домой.       А это уже было странно, но Бильбо почему-то решила последовать его совету: вечер вторника, а по будням редко кто заказывает пиццу. Но, на всякий случай, Бэггинс отписалась в чате доставки, что пойдёт домой.

***

      В следующую встречу с человеком было уже легче. Она не могла ему доверять, но благородный поступок, сделанный им в конце той встречи, всё же расположил её к нему.       Бильбо поднялась в уже знакомый кабинет, ожидая вновь встретиться с пугающим, пристальным взглядом, но её ожиданиям было не суждено сбыться. Человек стоял к ней спиной, глядя в огромные панорамные окна. Бильбо снова разулась входя в чужой «дом». — Здравствуйте! Это опять я, — заявила она. — Я вижу, — ответил человек, не отрывая взгляда от пейзажа за окном, — Можешь снова оставить коробки на столе.       Бильбо повиновалась команде и уложила коробки туда же, куда и в прошлый раз. — Нет, не туда. Ты же видишь, что там бумаги, — сказал он ей, не отрывая взгляда от окна и, тем самым, выдав себя.       «Специально закалённое стекло, в котором, с определённого расстояния, отражается вся комната.» — Вам удобно смотреть на всё в отражении? — А почему мне должно быть неудобно? — Не знаю... Просто нарушается картина и то, что было справа, оказывается слева... — Я бы смотрел прямо, если бы ты не боялась моего взгляда. — А я боюсь вашего взгляда? — Не знаю. Но считаю, что когда мышата цепенеют перед змеёй или ящерицей, то застывает они от страха. — А разве я мышь, а вы кто-то из холоднокровных и чешуйчатых? — Нет, но боишься моего взгляда ты так же, как мышь змеиного. И я тебя в этом не виню. — А почему вы в этом так уверены? — Запах. Когда человек боится, его запах становится сильнее или может приобретать сладковатый, землистый оттенок. Зрачки расширяются, чтобы найти пути отступления, вдох становится дольше и глубже, а его сердце бьётся часто-часто, чтобы обеспечить мозг кислородом. — Может быть, — ответила Бильбо, — У меня не столь острый слух, хорошее зрение или прекрасное обоняние... — Потому что ты человек, — улыбнулся он, — А не демон из пробирки и инкубатора. Правда, я могу сказать о себе, что я точно был запланирован... Но не всё идет так, как надо.       Человек рассмеялся. Его смех был горьким. Бильбо захотелось подойти ближе, как-то обозначить своё присутствие, чтобы... Чтобы что? О, она сама бы не ответила на этот вопрос. — Разве это плохо? — спросила она. — Если ваша мама обратилась к ЭКО, чтобы уменьшить число возможных для вас смертей... — Мама? У меня никогда не было матери. Я был создан из клеток крови¹ одного отца, и половых другого. Они разработали эту технологию... — И в этом я не вижу ничего плохого. Они так любили друг друга, что придумали, как после себя оставить вас...       Бильбо думала о том, кто же этот человек? Тот самый Смауг или же его сын? Ведь его никто никогда не видел, и никто не знает, сколько ему лет. А человек тем временем снова рассмеялся: — Любили? Один из них хотел поиграть в Бога, имея деньги, власть и криминальный гений, а второй сошёл с ума от безысходности, оказавшись не в том месте, не в то время и говоря совсем не то, что следовало. А ведь все его доказательства в той работе сводились к простым ответам: «верить или не верить вы решаете сами». И я не был для них чем-то единственным или удивительным: они поставили нас на поток. Моих братьев и сестёр было много, и все они гибли, не в состоянии справиться с тем, что они унаследовали... — А что с ними сейчас? С вашими родителями. Вы же можете их просто спросить... — Мои родители мертвы. Один погиб настолько рано, что я его даже не помню, второй же растил меня как позволяла его искалеченная психика. Может быть, он даже любил меня, как мог... И вот ведь, города сметённые с лица земли моим отцом давно восстановились, а психика моего папы нет. Мои старшие братья и сестры надеялись, что после смерти отца папа заживёт, как хотел. Может быть, приведёт в дом женщину. А его любили женщины, одну, её зовут Тхурингветиль, я бы даже хотел назвать матерью: она так любила его, что растила меня после его смерти... Но он встал вместо нашего отца, во главе его империи. Ничего не изменилось, даже когда мои братья и сестры стали гибнуть оттого, что слишком похожи на нашего отца, с той лишь разницей, что им никогда не стать взрослыми или зрелыми... Лучше бы нас никогда не было, мы все были сделаны по одной колодке. А та была отлита по отцу.       Бильбо понимала, кто перед ней. Но ей было почему-то ужасно жаль Смауга. — Но вы ведь живы, значит не все... — Нет. Все. Я сотни раз мог погибнуть, если бы мой папа не вживил мне в кожу импланты незадолго до того, как его казнили. Меня бы застрелили в упор, прямо в сердце, в тот же день, если бы не они, — на этих словах Смауг расстегнул рубашку, показывая, как та россыпь красно-оранжевых точек, что Бильбо приняла за веснушки, вздыбилась слева, на груди, прямо над сердцем: — Гирион, напарник Исилдура, убившего моего папу, подумал, что мне хватит одной пули, но он ошибся. Тхурингветиль нашла и спасла меня, в память о своём любимом. А я отплатил ей, дав им общего сына... Он похож на нашего папу, единственная разница в возрасте и обручальном кольце, что Исилдур снял с него, как трофей. Всё, как она хотела.       Бильбо в ужасе молчала, не понимая, что Смауг закончил свой рассказ. Когда она наконец отменила, всё, что она могла сказать, это: — Вы мстите... Мстите за папу? — Верно. Всему миру, что не вступился за него. — Но разве это выход? Если бы я мстила миру, за то, что мою маму не вылечили от лихорадки, выводя всё новые болезни... Разве это не сделало бы больше таких, как я, сирот? — Мне нет дела до этих сирот. Они лишь человеческий мусор. — Но они дети! — Пусть сначала докажут, что они люди. Умение говорить и ходить на двух ногах не делает человека человеком и не является показателем интеллекта. — А философы говорят, что человека отличает умение чувствовать чужую боль и сопереживать ей... — Так говорят те, кто ничего не может, кроме пустых размышлений и нытья. — Неправда! Финрод уж точно был умнее и деятельнее, чем вы. — И сколько же тебе лет, если ты зачитываешься затянутыми и бесполезными в своей гуманности трудами Фелагунда?       Разъяренная осуждением своего образа мыслей, слишком хорошо заучила лживую легенду о себе, чтобы выпалить правду. — Мне пятнадцать. И я хочу быть юристом, чтобы помогать людям защищаться от произвола! — Хотел бы я молиться, чтобы ты когда-нибудь спасла такого же дурака, как мой отец. Но мои молитвы точно никто не слышит. — А вы попробуйте ещё раз. У вас впереди ещё много лет прежде, чем я стану юристом. Может, возьмёте кого-то из Валар измором. — Исполнят за выслугу лет, — хмыкнул Смауг. — Может и так. Главное упражняйтесь, — заявила Бильбо, — А я пойду. — Иди, — произнёс Смауг в ответ. И когда уже дверь захлопнулась, глядя в глаза своему отражению, он спросил. — Стоит ли ждать возраста согласия, если оно и не требуется?       А на следующее утро, в школе, Бильбо рассказала Баину, сыну Барда, о том, где у Смауга нет брони и как он выглядит.

***

      Новый заказ пришёл спустя несколько дней. Бильбо абсолютно точно не знала, как ей вести себя с этим человеком, зная, что он и есть тот самый Смауг.       «Но ни в коем случае не следовало резко менять своё поведение,» — так решила она. Но, зайдя в уже знакомый кабинет, она обнаружила изменение планировки — теперь в центре комнаты был журнальный столик.       Как того требовали хоббичьи порядки, Бильбо как обычно разулась и уже двинулась к столу прежде, чем зарывшийся в бумаги Смауг не сказал: — Оставь на столике.       Бильбо на ходу сменила траекторию, опустила коробки на длинный вытянутый столик и вдруг увидела, что на нижней полке, где обычно на таких столиках лежат журналы, находятся фотографии.       Это были не просто фотографии, это были её фотографии!       По крайней мере, три верхних. Одна, та самая со страницы Примулы, где она, Бильбо и малыш Фродо. Другая — фотография после защиты её диплома, где она стоит перед Гэндальфом, как и другие выпускники, защищавшие в тот день свои дипломы, стояли перед своими научными руководителями. А третье фото она ненавидела, как никто другой: именно им родня высказывала ей свои соболезнования, после смерти отца.       А под этими тремя фотографиями было бесконечное множество фотографий Примулы и Фродо, сделанных с городских камер или камер из супермаркетов.       Это была открытая угроза, и Бильбо прекрасно это понимала.       В полной тишине её рюкзак рухнул с плеча на диван, а чужая рука надавила на загривок, заставляя сесть вслед за ним.       Спокойный голос Смауга раздался над её головой: — Я даже спрашивать не буду, кто тебя подослал: всё и без того ясно. Но я, пожалуй, спрошу, что Гэндальфу надо. Итак, для чего он тебя послал? Что ему нужно? — Ничего... — Вот не надо. Не послал же он тебя для того, чтобы ты стащила из моего кабинета пресс-папье. Хотя я сам отвечу: моя смерть ему не выгодна, так как у меня есть свои наследники и своё завещание, а его оспорить будет гораздо сложнее, чем мои права на эту компанию. Значит, тебя послали за документами, так? — Да-а-а... — произнесла Бильбо, ощущая, как чужие ногти медленно прошлись по её шее. — Мои вопросы исчерпаны. Потому как Гэндальфу точно сложно отказать, когда он напирает на тебя через общее благо, спасение невинных жертв или возвращение дома бедным сиротам. Манипуляции стары, как мир. Хотя мне следует сказать спасибо старику: я получил благодаря ему то, что уже отчаялся получить. Любовь.       Бильбо попыталась вывернуться из чужих рук, но ничего не получилось. — Но я уже люблю другого, — рискнула она. — Это временно, — спокойно ответил ей Смауг.       Бильбо чувствовала себя очень плохо. У неё кружилась голова, и она чувствовала, как её взгляд не фокусировался. Уже видя сплошную чёрную пелену, она поняла, что сознание её покидает. А ведь она никогда не верила, что можно потерять сознание от страха.

***

      Бильбо пришла в себя полусидя-полулёжа на диване. Открыв глаза, она увидела тёмную кожу обивки, а подняв голову, обнаружила Смауга, который разглядывал её лицо.       Первой её эмоцией был страх. Но потом её Туковская половина взяла верх: если ты до сих пор жива — борись. Если он не убил её до этого, может ему это и не надо? Может, если выхватить Жало, у неё даже получится отбиться и сбежать? Жало скрыто в подкладке её рюкзака, а последний находится на этом диване, прямо за её спиной. Нужно только лишь отвлечь его, чтобы достать кинжал. Нужно говорить. — Я... — пересохшие губы и горло с трудом двигались, — Почему вы не убили меня? — А зачем мне тебя убивать? — Смауг наклонил голову вбок. – Разве твоя смерть принесёт мне пользу? — А моя жизнь разве принесёт вам пользу? — О, ответа на этот вопрос я не знаю, — он встал со стула и сделал несколько шагов по направлению к ней, — Но мне точно будет интересно: я ещё никогда не брал живых заложников, пора узнать и это развлечение.       Бильбо приподнялась на локтях и села, у неё даже получилось взяться за край её сумки. Теперь оставалось только двинуть рюкзак так, чтобы получилось достать Жало. — Какие у вас интересные развлечения... — Какие есть, других не придумаю. Хотя у нас есть много вариантов, тем более, что за тебя никто ничего не предложит, — он сделал последние шаги, отделявшие его от диванчика. Бильбо вывернула руку, но смогла поставить между собой и Смаугом рюкзак, подкладкой к себе. — Тогда вы зря потеряли время, пока я тут была в отключке.       Правой, здоровой рукой она схватилась за рукоять, благо знала, где та находилась, и прорезала Жалом подкладку. Смауг смеялся: — С бессознательным телом не интересно, — его рука сбросила рюкзак, но Бильбо уже освободила кинжал, и лезвие последнего упиралось в грудь Смаугу. — Не приближайтесь или... — Или что? Зарежешь меня? А ты сможешь? — он, улыбаясь, смотрел ей в глаза. Бильбо очень бы хотела уверенно сказать: «смогу!», но, глядя в глаза дракона, её рука затряслась. Она схватила рукоять ещё и левой. — Убить человека своими руками не так-то и просто. Давай помогу, — он ухватил рукоятку поверх её рук и направил лезвие меча туда, где под рубашкой была пробоина в кожаных имплантах, и тут же отпустил её руки, — Вперед! Руби.       Дрожь в руках Бильбо усилилась, а она продолжала смотреть в глаза человеку, которого бы следовало звать драконом. В конце концов, рукоять выскользнула из рук девушки, и Жало со звоном упало на пол. — Я так и знал. Ты как мой отец: бедный маленький и глупый мышонок, который верит, что если он кого-то пожалеет, то обязательно пожалеют и его. Но никто никогда не станет вести себя с кем-то так, как он относился к ним. Глупый, маленький мышонок не знает, что себя надо защищать, что при угрозе своей жизни или личности надо убивать. Убивать, не зная жалости, потому что никто не пожалеет тебя.       Бильбо хотела обнять себя за плечи трясущимися руками, но рука Смауга удержала её за предплечье: — Люди по природе своей лживы и злы: они принимают доброту за слабость, милосердие и благородство за глупость, и никогда не откажут себе в удовольствии вонзить нож в спину или брюхо... — Не правда! Ведь я же... — Правда. Ты не человек, ты безголовый зверёк, который ещё тысячу раз пожалеет о своём решении не убивать меня. Я тебе это обещаю.       Тепло чужой кожи в месте, где пальцы Смауга касались её руки, в прямом смысле жгло Бильбо. — Отпустите меня, пожалуйста... Я очень хочу обратно, домой... — О доме следовало думать тогда, когда ты подписывала договор, благодаря которому ты здесь. — Мне нужно было узнать, захочу ли я вернуться домой, ведь я его никогда не покидала надолго...       Бильбо могла бы ещё что-то сказать, но тактика дракона изменилась: — Домой? А разве у тебя есть хоть одно место, которое ты можешь назвать домом? Разве у тебя есть хоть какой-то угол, где есть хоть что-то твоё, помимо грязи под ногтями? — Бильбо вздрогнула, а он прищурил глаза, чувствуя, что снаряд попал в цель: многочисленные родственники, из которых особенно отличились Саквилль-Бэггинсы, пытались внушить ей после смерти родителей, что ей ничего не принадлежит, — Да даже если и есть, разве тебя там кто-то ждёт? Разве ты хоть где-то, хоть кому-то нужна? — Нужна! — Бэггинс было очень страшно, Смауг легко вскрывал всю её личность, выворачивая наизнанку все её потаённые страхи, — У меня есть семья. У меня есть друзья...       Смауг улыбался: — Ошибаешься. У тебя нет друзей. Нет, и никогда не было. А если и были те, кого с большой натяжкой можно было окрестить твоим другом, разве у этих людей не было тех, кто был гораздо ближе, чем ты? Разве они выбрали бы тебя, если бы перед ними стояли все их знакомые и приятели?       В висках девушки бился ужас и желание, чтобы это всё наконец прекратилось. Она схватилась руками за голову, чтобы закрыть уши, но Смауг схватил её за запястья: — А твоя семья? Разве среди них был хоть кто-то, кто любил бы тебя, кроме твоих родителей? Они мертвы. Их больше нет. Да и никто не скажет тебе точно, что ты была желанным и запланированный ребенком. Тебя никто не ждёт. — Ждут. Меня ждут Примула и Фродо! — Правда? Ладно, возможно они тебя и ждут, но ты не думаешь, что им было бы лучше, если ты не вернёшься? Подумай, Фродо получит обширное наследство, Примула сможет развестись и жить, как ей хочется. Разве ты им нужна? — по щекам Бильбо скатились слёзы. Он, продолжая держать её руки, начал гладить большим пальцем её ладонь, словно желая успокоить. — Подумай, нужна ли им ты? Не сделала ли ты всему миру лучше, подписав контракт и в итоге сгинув по нему здесь? — Но Гэндальф, гномы... — Что Гэндальф? Что гномы? Никто из них не пришёл, чтобы помочь тебе сбежать. Никто из них не помог тебе. Тебя просто использовали. Как моего отца. И, поверь, совсем скоро они найдут новую дурочку на твоё место. Может быть, её даже влюбят в этого «прекрасного Короля-Под-Горой», так же как и тебя. О, хочешь я отдам тебе то, за что твой Торин бы продал душу? Держи. Это Аркенстон, — он вложил ей в руку свёрток с печатью и огромным самородным алмазом, — Документ, что делает его выше всех остальных королей гномов, как прямого потомка Дурина. Вот что ему нужно. Никто из них не думал о тебе. Все думали об Эреборе и своей доле сокровищ. — Но... — Никто. Не Думал. О. Тебе. Никто не обещал тебе, что будет сопровождать тебя и твою долю домой, а ведь сама ты — маленькое кудрявые сокровище. И люби тебя твой Торин, он бы не позволил тебе ввязываться в этот план, ведь помимо меня и моих людей есть много опасностей, от которых даже «Лучник» не спасёт маленького доставщика пиццы в своём городе. Да даже если и спасёт, откуда им было знать, что я не убью тебя? А может, они сами собирались убить тебя, чтобы не делить добычу на четырнадцать персон? Ведь и правда, зачем отдавать сироте-чужачке такие сокровища, если о ней никто и не вспомнит?       Бильбо рыдала взахлёб и не могла остановиться. Смауг, наконец, отпустил её руки. — Бедный, маленький мышонок, — он сел рядом, слева от неё, медленно наклоняя Бильбо на свою грудь, — Мышонка использовали, мышонка обманули. Никто не хотел, чтобы он выбрался из лап кота. А если бы и выбрался, то угодил бы в мышеловку.       Правая рука костяшками пальцев прошлась по спине Бильбо. Смауг практически прижал её лбом к ране в своём «доспехе». Левой ладонью Смауг прижимал голову девушки к себе, не давая отстраниться, а правой гладил по затылку, спине и шее. — Но никто не знал, что кот сам родился от богомерзкого союза кошки и мышки, никто не знал, что он не станет есть своего сородича. И никто не знает, что загнанный в угол мышонок может стать кошкой. А две кошки легко смогут отомстить всему миру за двух маленьких, обманутых мышат.       Бильбо попыталась вырваться, но ладонь Смауга прижала лицо девушки теперь уже и щекой к его груди. Пара пальцев перекочевали с её правой щеки на его грудь, словно напоминая, что его руки длиннее, чем её голова. — Знаешь что странно? — сказал он, наклонившись носом к её макушке, – Я всю жизнь осуждал своих отцов за их решения, думал, что они оба больные люди. Но вот появилась ты, и теперь я их прекрасно понимаю. История повторяется... — Даже если ваши отцы полюбили друг друга, это не значит, что и я полюблю вас... — Полюбишь. Потому что ты моя. Потому что твой Торин Оукеншильд не придёт к тебе свататься, а я уже здесь. — Но я не пойду за тобой к алтарю. — Пойдёшь, или я отволоку тебя туда, держа за твои прекрасные кудри. Смирись. У тебя нет выбора. Не всем мышатам дано быть счастливыми или живыми. Мир хочет, чтобы на одну кошку стало больше. Кто ты, чтобы с ним спорить? — Не вам решать, — поговорила Бильбо. — О, это и не я решил. Это решил твой учитель, пославший мышонка к гадюке, аккурат в обеденное время. Другое дело, что мы оба люди... — Вы мстите ему через меня? — Хотел бы я, чтобы всё легко сводилось к мести, но нет. Дорожил бы он тобой, он бы тебя ко мне не отправил. Он знает, чей я сын, и как именно по наследству передаётся психопатия, и как из обычного ребёнка вырастить бездушную мразь. Я полное бинго, у меня не было ни шанса на иную судьбу. Он совершенно точно знает, кто я. И хорошо знает, кто ты. — И кто же я? — Маленький, глупый мышонок. Идеальная жертва: тщедушный, физически слабый каркас, острый ум, на грани гениальности и доброе сердце. Таких, как ты, интересно ломать, Бильбо Бэггинс. Тебя предали, продали – я не знаю, считай, как хочешь. Но ошибка настолько жирная, что просто не может не быть преднамеренной...       Подобные разговоры продолжались несколько дней. Девушка потеряла нить времени, у неё не было часов. Все события жизни Бильбо выворачивались с извращенной логикой, произносились уверенным голосом, да так, что ей начало казаться, что она сходит с ума. В её голове смешались все события, и она уже не могла уверенно сказать, где события, что были на самом деле и как они протекали, а где то, как их вывернул Дракон.       Маленькое, холодное колечко продолжало лежать в её кармане. Бильбо решила им воспользоваться, спрятаться, став невидимой, и ударить Смауга, когда он вновь придёт, надеясь, что она сможет найти выход из своей «камеры». Ну, или какой-нибудь пропуск.       Но ничего не вышло: Смауг имел не только усиленное зрение, но и обоняние, и слух — он легко определил укрытие, из которого она собиралась напасть. Одного его взгляда прямо в то место, где должны были быть её глаза, стало достаточно, чтобы она сняла кольцо, вновь став видимой.       Кольцо. Он учуял кольцо, ещё при первой встрече! И назвал его запах знакомым!       Может быть... Может быть, если отдать это прелестные кольцо, то она потеряет свой ореол притягательность в глазах Смауга? Может быть, он её даже отпустит?       Её рука, зажавшая кольцо, не хотела разжиматься. Маленький золотой кругляшочек был отчего-то безумно дорог ей, но собрав всю свою волю в кулак, она протянула руку ему: — Вот. Вот та вещь, что вы заметили сразу по запаху...       Смауг посмотрел на её ладонь, затем перехватил запястье и коснулся кольца, не забирая его с раскрытой ладони. Рука девушки дрогнула. Ей были настолько неприятны прикосновения сухой, горячей кожи этого человека, и если бы её ладонь не держали, кольцо бы было уже на полу. — Всё дрожишь? А пора бы уже привыкнуть, — сказал ей Смауг. Кольцо стало словно бы нагреваться, но форму оно не меняло, как тогда, рядом с Голлумом.       Она посмотрела на свою ладонь: на кольце проступали золотые узоры. Это была гравировка. Гравировка звучала абсолютно бессмысленно для неё, эльфийские буквы складывались в непонятный набор звуков, никак не становившихся словами. Смауг отследил её взгляд: — О, для меня это многое объясняет. Я бы даже мог сказать, что получил благословение своих отцов, ведь это обручальное кольцо, что Исилдур снял. Гравировкой записано звучание родного языка моего отца, здесь передан их план по захвату мира. Папа выбил его уже после смерти отца. К сожалению, вне их рук он не пригоден...       Услышав слова «благословение», «обручальное кольцо» Бильбо стало не по себе. Ведь не могла же она сделать ещё хуже этим шагом? — Если оно принадлежало вашей семье, то заберите его...       Смауг посмотрел ей в лицо. Рука, которой он коснулся кольца, стала загибать её пальцы: — Оно теперь твоё, — кольцо было полностью скрыто в её ладони, — Оно само выбрало тебя. Оно имеет собственную волю и запрограммировано вернуться к своему хозяину, даже если его нет в живых. Ну, и дает некоторые функции по собственному выбору хозяина или самого кольца... С тобой оно предпочитает stels-технологии², да?       Бильбо кивнула. Смауг легко поднял её на руки: — Как тебе должно быть известно, они не работают против меня, — Смауг смеялся, — Ведь так легко получилось бы убежать... — Поставьте меня на землю, — неуверенно промямлила Бильбо, вопросительно добавив, — ...Пожалуйста? — Что тебе делать на земле? — Я высоты боюсь, — сказала Бильбо. — Высоты? Здесь множество лестниц, по которым ты ходила, блуждала, совершенно не жалуясь на их высоту.       Бильбо посмотрела на свои руки. Недостаточно сильные чтобы оттолкнуться от этого человека. Совершенно бесполезные руки. Она закрыла лицо руками, чувствуя, что вот-вот заплачет. — Я вас боюсь.       Он сел, опуская её на свои колени. Ладонь главы преступного мира прошлась по шее Бильбо, зарываясь в волосы. Держа её за затылок, он поднял её взгляд на своё лицо, держа руки другой ладонью. — Как глупо, — сказал ей Смауг, — Подписать неизвестный по полномочиями и требованиям контракт: дайте два. Бросить дом, оставить сестру и племянника на безалаберного мужчину, который не следит за тормозами и пьёт за рулем — разве это опасно? Уйти и ехать неделями, если не месяцами, с кучкой гномов-мужчин, от которых может быть множество проблем — не страшно. Носить неизвестное по технологиям кольцо, с помощью которого можно исчезнуть — не страшно. Влезть в операцию полиции, наконец, тебе совсем не страшно, хотя есть прямая угроза твоей жизни.       Руки Бильбо задрожали на словах о Примуле и Фродо. Она чувствовала, или думала, что чувствует угрозу в его словах, поэтому решила не исправлять его: кто ей брат, или кто сестра. «Ему легко послать людей... и от Примулы и Дрого ничего не останется.» Подумав это, девушка выронила кольцо себе на колени. Те не остановили падение кругляшка металла, и оно упало на пол, громко звякнув. — Как оно нашло тебя? Или досталось по наследству? Неужели, ты внучка Исилдура? — вдруг спросил он. — Я не родственница ему, — сказала Бильбо, — Я нашла это кольцо, когда мы переходили Мглистые Горы. Я потерялась...       Рука Смауга отпустила её волосы и скользнула ниже, к основанию шеи. Бильбо отвернулась, прекращая свой рассказ. — Скажи мне: ты потерялась, и разве гномы тебя искали? А Гэндальф? Может быть, он тебя искал?       Бильбо плакала. Ей хотелось сложиться пополам, чтобы обнять свои колени, но Смауг не дал ей это сделать, прижимая к себе. — Отпустите меня. — Куда? Домой?       Это был сложный вопрос. Она знала, что её никто не отпустит, и просила о том, чтобы ей дали хотя бы сесть одной, чтобы к ней не прикасались, но сказать на домой «нет» — значило бы, что она готова остаться здесь. Бильбо кивнула и сказала: — Я хочу сидеть сама.       Смауг усмехнулся: — У тебя будет время сидеть одной, когда я уйду по делам. Сейчас же, будь со мной.       Он мог приходить несколько раз в день, а мог лишь раз. На минуты или же на часы. А может, минуты растягивались в часы в его присутствии... она не знала.       В определённый момент, она решила, что единственный её выход — подыграть, сделать вид, что она со всем смирилась, чтобы хоть немного направить Смауга так, как ей бы того хотелось: — А может... мы поедем домой, в Шир?       Бильбо не говорила до этого Смаугу «мы». Наверное, именно это и подсказало ему, что никаких «нас» она с ним не видит. — Что нам делать в Шире? — вкрадчиво спросил он. — Я познакомлю тебя с семьёй.       Смауг рассмеялся. Он наклонил голову и спросил: — А что осталось от твоей семьи? Могилы родителей, дядь и тёть, да сестра с её сыном? О, пока мы полетим, твоя сестра и племянник пополнять ряды надгробий.       Он наклонился, коснувшись лбом её лба: — И мне не надо отдавать никаких приказов: её муж прекрасно справляется сам. — Тогда дай мне с ними повидаться, пока они ещё живы! Разве будь у тебя возможность вновь увидеть брата или сестру... — Я и мои возможности или встречи — это одно дело. Ты, твои надежды на побег или помощь подруги и её отца — совершенно другое.       «Арвен. Он говорит об Арвен,» — поняла Бильбо. — Но... — она знала, что весь Эребор готовился к их свадьбе, как знала и то, что Смауг мстит городу за поддержку Торину и Барду, но сказать это вслух ей не удавалось. Благо, ей и не нужно было это делать. Человек, которого следовало бы называть драконом, ответил ей: — Даже там ты не увидишь никого из прошлой жизни.       Ей оставалось только кивнуть.       Оставался другой выход — смерть. Правда, выбрать его самостоятельно у неё бы не вышло: Жало у неё забрали, никаких таблеток не было, а столовые приборы с трудом могли разрезать мягкую пищу. Открыть окно или дверь ей не удавалось, а чтобы выбить стекло, нужно было обладать нехилой силой. Голодать у неё тоже не вышло: Смауг заметил это, и ей пришлось есть в его присутствии.       Кто-то когда-то ей говорил, что можно попросить Ивонн, ту, что у эльфов зовётся Кемениари. Что она милосердна и непременно заберёт тебя домой, если Эру позволит...       «Если Эру позволит, то пожалуйста, Ивонн, забери меня домой,» — подумала она, закрыв глаза.       Она услышала собственное имя, повторяемое множество раз. Её кто-то звал, но кто? Она не могла вспомнить.       Её потрясли за плечи. Она нехотя разлепила глаза и услышала: — Бильбо! Бильбо, очнись! Всё закончилось. Он мёртв, погиб при задержании за похищение человека. За твоё похищение. У тебя получилось! — это говорил ей Баин, сын Барда. — Хорошо, —сказала Бильбо, закрывая глаза. Она даже не помнила, что Аркенстон лежит где-то глубоко в её внутренних карманах.

***

      Гномы победно вошли в Эребор. Но это была ровно констатация факта. Небоскрёб, встроенный в гору и шахтовый корпус были достаточно обширны, чтобы ни с кем из них Бильбо могла не встречаться. К ней пару раз зашли Двалин, Фили, Кили, которых быстро выгнали Дори и Балин, с которыми она и общалась, если это можно так назвать. Ей не хотелось говорить, не хотелось, чтобы её трогали... ей жить-то, по большей степени, не хотелось. Они же заботились о ней, так как были по причине своих возрастов не пригодны к перелопачиванию драгоценностей и документов. Ведь Торин был слишком занят поисками остальных тех бумаг, что Бильбо не передала сразу же, и среди них, конечно же, был Аркенстон, всунутый ею в рюкзак в первый день её заточения. Она о нём просто забыла: слишком многое произошло, так сильно потрепав ей нервы.       Бильбо проснулась от шума. Она не знала, сколько дней прошло после гибели Смауга, как давно из Эребора ушла полиция, чтобы хоть немного уменьшить лавину бедствий, сбрасываемую на город. Она не знала даже, сколько она спала, но легко могла себе представить, что происходило в городе: весь его криминальный элемент обезумел. Раньше у них была строгая, практически армейская иерархия, с чётким пониманием — Смауг их глава и его приказы не обсуждаются. Потеряв голову, организм может в предсмертных конвульсиях сокращаться, круша и ломая все на своём пути (она читала про случаи, когда преступник с отрубленной головой встал и опрокинул лавку на той же площади. И никто не знал: кто же должен возмещать убытки лавочнику).       Так вот, потеряв голову, часть банды продолжала исполнять последние приказы Смауга, а те касались уничтожения Эсгарота и оставшегося пригорода Дейла — горожан, в наказание за поддержку Торина, Барда, всей честной компании и их плана. Смауг хотел просто закошмарить до предела, чтобы было море убитых... — Часть людей может и сбежать из города. Дейл и Эсгарот рухнут и обветшают, чтобы в следующих поколениях снова отстроиться... Но разум нынешних жителей не восстановится никогда, — смеялся Смауг.       Другие же части банды Смауга лишились, наоборот, сдерживающей силы и пошли устраивать беззаконие... Бильбо прекрасно понимала, сколько девушек и девчонок пережили исполнение некоторых из угроз Смауга для неё. Но знание того, что ты не одна такая — не первая и однозначно не последняя, — не делает тебе лучше, если от твоего сердца хоть что-то осталось. Тебе от этого знания, скорее, только больнее.       Решившись отвлечься от своих мыслей, Бильбо вышла из комнаты, в которой сидела уже добровольно. Она вышла, чтобы пойти на шум разгоряченного спора. Почему-то она хорошо знала, где именно происходит этот спор. Главный зал. Девушка подошла к двери, не решаясь войти.       Спорили Торин и Бард, в комнате так же были Двалин и Балин. — От моей руки погиб дракон! Я освободил твоё богатство. Разве это тебя не касается? Разве не стоит об этом потолковать? Далее, в последней битве Смауг разрушил дома жителей Эсгарота, а я пока что служу их бургомистру. От его имени я спрошу тебя: неужели нет в тебе сочувствия к чужому горю и страданиям? Тебе помогли в трудную минуту, а ты в ответ навлек на них погибель, хотя и не намеренно.       Что же, сказано было справедливо и честно, хотя тоном гордым и угрюмым. Бильбо думала, что Торин признает законность сказанного, но Бильбо не приняла во внимание власти золота и характера гномов. Долгие часы провёл Торин в сокровищнице, и алчность крепко завладела им. Главным образом он разыскивал Аркенстон, потому что печать его рода была выполнена из огромного самородного алмаза, благодаря которому он и мог попасть в сокровищницу, но при этом замечал и другие чудесные вещи, с которыми связаны были воспоминания о трудах и печалях его народа. — Самый главный и каверзный вопрос ты приберёг на конец, — ответил Торин, — Никто не имеет права посягать на сокровища моего народа, ибо Смауг, укравший их, лишил в своё время мой народ крова, а кого и жизни. Сокровища не принадлежали дракону, и теперь с их помощью не искупить его злодеяний. Стоимость товаров и полученную от жителей озера помощь мы честно возместим. Но ничего, слышите, ничего не дадим, если нам будут угрожать силой. Пока у наших дверей стоит вооружённое войско, мы взираем на вас, как на врагов и грабителей. Я тоже, в свою очередь, спрошу вас: а какую часть сокровищ отдали бы нашему клану вы, если бы нашли нас мертвыми? — Вопрос обоснованный, — ответил Бэрд, — Но вы не погибли, а мы не грабители. И ведь кроме прав есть ещё просто жалость, которую богатый может испытывать к нуждающимся, если те отнеслись к нему дружески, когда он бедствовал. Притом другие мои вопросы остались без ответа. — Повторяю, я не намерен вести переговоры с вооруженными воинами, осаждающими мои ворота. А тем более с эльфами, к которым я не питаю добрых чувств. Наши переговоры их не касаются. Ступайте отсюда, пока в вас не полетели стрелы! Захотите опять говорить со мной — сперва отошлите войско эльфов обратно в лес, где им место, тогда и возвращайтесь, но без оружия! — Король эльфов — мой друг, он поддержал озёрных жителей в тяжёлое время и сделал это по чистой дружбе, бескорыстно, — возразил Бэрд, — Мы дадим вам срок одуматься. Образумьтесь к нашему приходу!       С этими словами Бард повернул назад и вышел из здания.       Не прошло и нескольких часов, как под окна явился отряд. Вперёд выступили люди, и один из них с громкоговорителем объявил: — От имени Эсгарота и Леса мы взываем к Торину Оукеншильду, сыну Трейна, именующему себя Королем Под Горой! Мы предлагаем ему выполнить представленные ему требования или же отныне считаем его своим заклятым врагом! Он обязан передать одну двенадцатую часть богатств Барду, как убийце дракона и наследнику Гириона. Из этой части Бард выделит в помощь Эсгароту, сколько найдет нужным. Но если Торин ищет дружбы и уважения соседей, как было в обычае у его отцов в старину, то сам внесёт от себя долю для поддержки жителей озера.       Торин кинул в них что-то увесистое. — Если таков твой ответ, — прокричал человек, — То по приказу бургомистра объявляю Гору осаждённой. Вы не покинете её до тех пор, пока не призовёте нас для перемирия и переговоров. Мы не поднимем на вас оружия, но и не выпустим оттуда. Сидите на своём золоте и ешьте его, коли охота!       На этом гонцы быстро удалились, и гномы остались обдумывать своё положение. Торин впал в такую мрачность, что никто не посмел бы ему перечить, если бы и захотел, но в том-то и горе, что большинство гномов держалось одного с ним мнения. Хотя Бильбо не было до их мыслей никакого дела. Ей опостылела эта гора, и всё, что она хотела: чтобы это всё наконец закончилось, а она получила расчёт и с чистой совестью могла поехать домой.       Но они были заперты в горе, в которой, казалось, ещё звучал голос Смауга или его шаги. Бильбо казалось, что она продолжает сходить с ума. И она, наконец, решила попросить Торина признать её контракт исполненным.       Когда она подошла к дверям главного зала, она услышала спор: Торин спорил с Балином: — Требования эсгаротцев обоснованы: им надо как-то отстроиться, закупиться, пережить зиму, а это всё произошло по нашей вине, хоть мы и не хотели! — Мне нет дела до их бед, так же, как им не было дела до нас, когда Смауг выгнал наш народ из горы. — Но... — Лучше бы ты Аркенстон так искал, как языком ворочал, дорогой кузен. Аркенстон моего рода, — сказал он, — Он дороже золотой реки, а для меня и вовсе не имеет цены. Из всего богатства именно его я предназначаю для себя...       Услышав эти слова, Бильбо вспомнила, что говорил Смауг. Эхо его слов ещё звучало в её голове, и она в ужасе отшатнулась от открытой двери, случайно привлекая к себе внимание. — О, Бильбо! Проходи! — Торин улыбнулся ей и продолжил разговор, — Он здесь, в этом зале, я точно знаю. — Мы обыскали всё, — ответил Двалин. — Значит плохо искали! — Торин, мы все хотим вернуть камень. — Но он до сих пор не найден! — Ты сомневаешься в чьей-либо преданности? — спросил Балин. — Аркенстон — это достояние нашего народа. Это королевский камень. Разве я не король!? Знайте же... Если кто-то найдёт камень и утаит его от меня, я жестоко отомщу. А теперь идите и разыщите камень! — Драконий недуг. Я видел такое. Этот взгляд... ужасная жажда, — сказал девушке Балин, поравнявшись с ней, — Эта неистовая и жестокая страсть, Бильбо. Она свела с ума его деда. — Балин, что если Торин получит Аркенстон? Ну... если он найдётся. Это поможет? — Нет, дружок... Боюсь, станет только хуже. Будет лучше, если его никогда не найдут. — Балин, я сказал пойти искать камень, а не шушукаться! — прошипел Торин. — Я, может быть, тоже хочу поговорить с Бильбо, которую вы с Дори ото всех спрятали.       Балин, пожав плечами, вышел из залы. — Тебе это пригодится. Надевай, — он передал ей серебристый свёрток, — Эта кольчуга из серебряной стали — мифрил. Так её называли мои предки. Ни один клинок её не пробьёт. — Спасибо, — сказала она, надевая кольчугу поверх всего, — Я выгляжу нелепо, я не воительница, я мирный хоббит. — Это подарок в знак нашей дружбы. Истинных друзей трудно встретить. Я был слеп, но теперь я прозрел, — Торин наклонился к ней, Бильбо же, совсем недавно получившая такие же знаки внимания от Смауга, хотела отшатнуться, — Меня предали! — Предали? — Аркенстон. Один из них забрал его. Один из них обманщик. — Торин, твой поход завершён. Вы захватили гору. Разве этого мало? — Меня предал кто-то из своих.       Рука Торина легла ей на плечо. Бильбо с трудом подавила истерику, поднявшуюся от обычного прикосновения. — Слу.. слушай. Ты дал обещание жителям Озёрного города. Неужели эти сокровища дороже твоей чести? Нашей чести. Торин, я же там была, я поручилась за тебя... — Я благодарен тебе за это. Это было благородно, но сокровища этой горы не принадлежат жителям Озёрного города. Это золото наше и только наше. Клянусь жизнью, я не отдам им ни единой монеты, ни одной, даже самой завалявшейся! — Х-хорошо, тогда я наверное п-пойду...       И Бильбо выскочила из залы. Она неслась, лишь относительно разбирая дорогу. Как угодно, лишь бы снова спрятаться у себя.       Оказавшись там, она вытащила из рюкзака Аркенстон и, держа его в руках, задумалась, что же ей делать? У кого просить совет? Дори, Балин, Двалин — для них это очень опасно! Тем более, Торин уже подозревает кого-то из них в измене. Был бы здесь Гэндальф, был бы он здесь...       «А можно ли ему верить?» — прозвучал в её голове голос Смауга, сдавливая её сердце ледяной верёвкой...