Злое

      Изнемогая от восторга по поводу обнаруженной бренности жизни, их юность стала плотью и отказалась от разума. Никогда ещё не было такой древности романтики, такого сладкого мёда, сочащегося из сердца, и старые ценности возвращались обратно — вино, мясо, костры, небо над головой, оружие у бедра.       Стоя на вершине горы, Наруто чувствует жаркое солнце и пот, струящийся по обнажённым участкам кожи, грязь под ногтями, камни вокруг ног, почти постоянный ветерок, струящийся по волосам. Именно здесь он ощущает себя наиболее умиротворённым, его стихия окружает его на вершине мира. Здесь его ничто не удерживает, ничто не стоит у него на пути.       Бабье лето наступило.       Наруто видит обрывки тонкой, лёгкой паутины, летающей по полям и лесам и предвещающей сухую осень. Саске не поднимается за ним, караулит их лошадей. Наруто позволяет себе задержать на нём зачарованный взор, прежде чем садится на сухой ствол поваленного дерева.       Перед ним два могильных камня. Они неровные, неправильной формы, с выбитыми на них именами. Их неплохо было бы поменять на что-то более пристойное, но у Наруто каждый раз духу не хватает. С той самой минуты, с тех пор, как это произошло, он стал надломленным. Вечное смятение в душе, редкие светлые вспышки просветления и чернота.       Он сидит там какое-то время, смотрит в одну точку и думает о чём-то своём. Дым стелется над далёкими соляными шахтами, там, где заснеженные вершины отбрасывают тени на восток. Солнце согреваетего лицо, ласкает его, пока он наслаждается ароматом сухой земли, витающим в воздухе.       Теперь всё будет хорошо.       Дыхание света льётся сквозь крону дерева над головой Саске, разбрызгивая рассеянные капли солнца на земле. У Наруто привычка подкрадываться, и он исподволь наблюдает, как тот сидит на траве, прислонившись спиной к стволу, и дремлет. Его, признаться, зацеловать хочется, но Наруто просто подходит, тихо-тихо, и опускается рядом, ложась ему на колени прежде, чем Саске успевает воспротивиться.       Или он не собирается противиться.       — Какая погода замечательная — только спать и гулять, — говорит Наруто, потягиваясь и используя его бедро в качестве подушки.       Мысли ― тягучий, плавный поток. На расслабленные плечи давит нагретый полуденный воздух, обволакивает ноги, руки, но не душит. Саске лень разговаривать. Он сейчас само тепло, и даже взгляд ― тёплый взгляд из-под полуопущенных век ― медленно обводит развалившегося на нём Наруто. Такое здесь всё вязкое и плывущее, как во сне.       Наруто глядит на привязанных лошадей.       — Мы же не торопимся? — спрашивает он и поднимает руку, тянется к чужому лицу.       — Торопимся. Но плевать уже, — голос Саске низкий, едва слышный, точно ему лень воспроизводить звуки. Когда пальцы Наруто заправляют ему волосы за ухо, чёрная радужка лениво перекатывается к краям глаз, чтобы проследить за этим движением.       — Как же ты оброс. Надо тебя обстричь, а то блох подцепишь, — любовно подшучивает Наруто, гладя его по щеке подушечкой большого пальца — больше щекотно, нежели с давлением.       Слышны звуки спокойно плещущегося озера, хотя тело воды скрыто за холмами. Саске опускает веки, доверяясь прикосновениям, и это доверие вызывает у Наруто трепет. Как дикий зверь, которого он наконец приручил. Наруто чувствует его запах — кожа, пот и лёгкий аромат гвоздики по краям. Наруто практически ощущает его на кончике языка. Это туманный момент, и, быть может, немного хрупкий.       Саске приоткрывает глаза и долго смотрит на него, пока Наруто не замечает. Саске считает, что его красота проистекает из звонкого смеха и вечного счастья, озаряющего изнутри. Всё в нём дышит свежей, безжалостной энергией. Наруто обнаруживает чужое внимание неожиданно; это порыв, раскалённая добела молния, которая стреляет прямо ему в живот. Головокружительно, наэлектризовано.       — Что-то не так?       Саске улыбается ему со злым, приторно-сладким изгибом губ. Его улыбка — это острый край, о который Наруто каждый раз боится порезаться.       — Почему ты так думаешь?       — У тебя такое лицо, как будто ты примериваешься, как меня лучше задушить.       В нём есть угроза насилия, едва скрытая под поверхностью. Это тревожно, но это нельзя выгнать.       — Мне не нужно примериваться: захочу — и так шею сверну, — пожимает Саске плечами. Наруто фыркает, приподнимается и достаёт ртом до ямочки над его ключицей — а потом и руки подтягиваются, сгребая возмущённого Саске в охапку.       — Чудище, ей-богу чудище, — дразнится Наруто, прижимая губы к тому месту, где шея переходит в плечо, и Саске просто недовольно гудит, чувствуя, что язык слишком тяжёл во рту, чтобы придумать равнодушный или колкий ответ. В нём всё ещё ярко, слишком уж ярко живёт тактильная память о том, как Наруто расцеловывал его руки, и он алеет, как мягкая утренняя зорька, стоит ему случайно вспомнить это.       Ему никогда никто не целовал руки. Обычно по ним били палкой, когда он делал что-то неправильно, били, пока ошибки не исчезнут и пока костяшки пальцев не закровят.       Он задыхается от нежности, пока Наруто оставляет цепочку невесомых, как пёрышки, поцелуев вдоль линии его шеи.       — Так, всё, нам пора! — задушенным голосом заявляет Саске, вырываясь из хватки со змеиной изворотливостью, и Наруто опомниться не успевает, как обнаруживает в объятиях только сентябрьский воздух. Ему не по нраву чувство пустоты после приятного тепла чужого тела и он восклицает:       — Да что ты такой дикий, зараза! — и пока Саске что-то брюзгливо бурчит, отвязывая свою лошадь, добавляет: — Однажды поймаю — заобнимаю так, что весь в синяках будешь.       Трава высокая, острая и слегка поникшая, она тянется вдоль канавы пыльной, изношенной дороги. Птицы взмыли ввысь, пронзительно закричали в этой бесконечной синеве.       Над самой землёй зыбким зелёным пламенем тает луг, в какой-то совсем уж нестерпимой дали вытягивается чёрная полоса леса. Копыта их лошадей глухо стучат по слою пыли, а вокруг со всех сторон пусто и неподвижно, и только ветер дрожит над дорогой, редкие повозки поскрипывают колёсами и ругаются пьяные извозчики. На горизонте появляются домики с красными крышами. Наруто привстаёт в седле, щурится и говорит:       — Ну вот, почти на месте. И что ты собрался делать?       — Обеспечить нам безбедную осень, — щерится Саске, и в его выражении нет ничего доброго. — А, может, и зиму — как пойдёт.       Наруто укоризненно качает головой, но, признаться, он ему всё готов простить. Он — его вечно угрюмое, черноглазое сокровище.       — У нас есть план?       — У меня есть план.       Но иногда Наруто не нравится то, насколько он самоуверен, поскольку самоуверенность, почти не имеющая под собой оснований, это его прерогатива.       Здесь действительно приятнее находиться, чем в любых других деревушках, где Наруто когда-либо был. Сады, лужайки, деревянные домики, искусно и заботливо сделанные их жителями. Повсюду виднеются небольшие цветники, где растут душистые розы, мелкие японские хризантемы, похожие на пушистые розовые снежинки. Там же резвятся в траве радостные, визгливые дети.       — Видишь там крепость? — спрашивает Саске, чуть поворачивая голову, но не отрывая взгляда от башни. — Пошли туда.       — При свете дня? — удивляется Наруто. — Нас же увидят.       — Не увидят, если ты не неуклюжий идиот.       Они оставляют лошадей, подбираются к башне и выглядывают округу на наличие солдат, сторожей и прочих препятствий. Крепость хорошо видна с их позиции, потому что места на дворе хватает. Крестьяне работают на виноградниках. Другие под палящим солнцем обрывают ягоды с кустов малины и крыжовника. Двое уже спят в тени дерева: один — растянувшись на спине, другой — упершись спиной в толстый ствол.       — Ты не знаешь внутреннего устройства крепости? — интересуется Наруто, привлекая к себе внимание прикосновением к руке Саске.       — Нет.       — Ну и где твой хвалёный план?       — Помолчи, — раздражённо обрывает тот.       «Нет у тебя никакого плана, — думает Наруто, глядя ему в спину. — Просто опять думаешь, что ты сильнейший в этом мире».       Наруто уже видел этого феодала. Мужчина с безмятежными тёмно-синими глазами и короткими песочно-каштановыми волосами, почти полностью скрытыми под плотно сидящей бордовой матерчатой шляпой с болтающимися ремешками, которые, казалось, должны быть завязаны под подбородком. Не то чтобы он вызывал сочувствие своими словами и поведением.       Саске сказал, что не знает внутреннего устройства крепости, но Наруто думает, что тот лукавит, потому что стоит им забраться в одно из окон, как они оказываются в богато уставленных покоях.       — Ого, — комментирует Наруто, перекидывая ногу через оконный проём.       Сама комната представляет собой чудо — длинная и высокая, с массивными балками над головой и белыми стенами, увешанными оружием, щитами и гобеленами, изображавшими сцены охоты, сражений и пиршеств; небесно-голубая горизонтальная полоса с золотым узором тянется вдоль потолка. Пол выложен в виде шахматной доски с большими красными, синими и жёлтыми плитками, украшенными цветами, рыбками, скрещенными ключами и трилистниками.       Это, очевидно, спальня феодала и его жены, поскольку в центре стоит громадная кровать с балдахином.       — И на чьи это всё налоги, а? — вызывающе спрашивает Саске, и когда Наруто оборачивается, он видит, что тот раскручивает на указательном пальце обруч рубинового браслета. Наруто считает, что он рубиновый, потому что инкрустирован красными камнями — а других красных камней он не знает.       Рядом целая шкатулка с драгоценными украшениями, в ней ожерелье со сверкающими синими камнями, серьги, кольца и кулоны с подвесками. Денег в ней на десять лет вперёд и ещё много чего интересного.       Камин сложен из светлых, отделанных каменных блоков, с деревянной каминной полкой, на которой стоит несколько толстых свечей в разных стадиях расплавления воска. Подойдя ближе, Наруто осматривает чугунную решетку: два столба с завитками между ними, словно украшение больших врат, горячие на ощупь. Он берёт два полена из аккуратной стопки в высокой плетёной корзине и бросает их в огонь, наслаждаясь светом и теплом от скачущего пламени.       — Вот бы жить здесь, — говорит Наруто, и отблески огня расползаются по его радужке. Отвлёкшись от камина, он замечает, что шкатулка отнюдь не магическим, а очень даже прозаичным образом опустела. Душу Наруто успокаивает только то, что крадут они у богатых, у тех, кто и без того в достатке. А Саске, переворачивая и отодвигая предметы, всё никак не прекращает роптать на сильных мира сего.       — И чем они заслужили всё это? Покажите мне человека, или божество, или дьявола, который однажды сказал, что именно они станут богатыми и влиятельными, пока остальные будут побираться и жрать остатки с барского стола.       — Ты не похож на борца с сословным неравенством, — криво улыбается Наруто, пытаясь следовать за его траекторией движения, но, впрочем, всё равно не успевая.       — Да плевать мне на неравенство. Просто эти свиньи не избраны богом и не расцелованы ангелами в задницу — поэтому я имею полное право отнять у них всё силой. И кто мне помешает?       — Какое богохульство! — посмеивается Наруто.       Саске двигается с точностью профессионального вора, хотя Наруто уверен, что он привык вступать только в открытые конфронтации. Его стихия не воровство, а грабёж, не отравление ядом, а перерезание глотки.       — Всё стащил? — добродушно зубоскалит Наруто, глядя, как Саске вдруг остановился посреди комнаты, напротив него. Тот заторможенно поднимает голову, как если бы мысленно сверялся со списком дел.       — Тебе бы тоже не помешало.       — Главную драгоценность я уже утащил. Из-под братского крыла.       Саске с непониманием косится в его сторону, потом до него доходит и он опять сердится тем забавным гневом, который произрастает из смущения и который заставляет Наруто хохотать, как от смешной картинки. Он смотрит, как его грудь расширяется от глубокого вдоха. Горячее, колючее ощущение пульсирует в животе Наруто, подобно волнам. Его глаза горят, когда он говорит:       — Иди ко мне.        И хватает Саске за руку, чтобы потянуть на себя. Воздух густой, а сердце стучит в ушах, ярко-красное, горячее, как кровь. Саске попадает в его хаотичные объятия; он слишком смущён, чтобы догадаться, зачем Наруто продолжает тянуть его за собой и отходить назад.        До тех пор, пока они не падают на кровать.        — Чёрт! — выдыхает Саске, выставив вперёд ладони, чтобы удержать своё тело нависшим над Наруто и не столкнуться с ним лбами. — Ты сумасшедший! А если сюда кто-то придёт?        Саске хмурится, щёки его розовеют, но все возражения и жалобы Наруто крадёт с его губ поцелуем, и Саске чувствует себя подобно тому, когда позволяешь себе быть сбитым с ног неизбежной волной. Руки Наруто так привычно обвивают его шею, не позволяя уйти. Его рот неожиданно горячий на губах Саске, влажный, открытый и голодный; у него была такая сладкая улыбка на лице, но этот поцелуй совершенно порочный. Негодование тает в завитке удовольствия, столь же нервирующего, сколь и волнующего.        — Ты знаешь, чья это, чёрт возьми, кровать? — бормочет Саске, оторвавшись от чужих губ, но на такое крохотное расстояние, потому что Наруто не позволяет ему быть дальше. Он чувствует, как румянец заливает его щёки, а потом и уши, кровь окрашивает его кожу в розовый цвет. Блаженное, плывущее чувство.       — А где твоя былая дерзость и смелость? — озорно ухмыляется Наруто, и Саске от возмущения забывает, как дышать, глядя в голубые глаза. Похоть в них была бесстыдной и очевидной. Саске не знает, что с этим делать.       Наруто снова смеётся и снова целует его. Драгоценность того, что он сейчас держит в своих ладонях, не ускользает от него, и всё же ему кажется, что он тонет. Он чувствует, как Саске сознательно пытается расслабить свои напряжённые мышцы, но это трудно, слишком трудно из-за того, как точки соприкосновения ощущаются: пылающие и почти болезненные. Наруто задыхается, когда жар скапливается в его животе, как только угол сдвигается к чему-то постыдному. Его поцелуи кисло-сладко лопаются на языке зёрнами граната, и Саске понимает, что они не отрываются друг от друга чересчур долго, когда его руки начинают уставать от статичной позы.       — Тшш, хватит, — шипит Саске, пытаясь выпутаться из объятий, как из связавших его пут. — Пойдём уже.       Тихий смех Наруто рассыпается по комнате золотом. Он вдруг отпускает его — слишком неожиданно, что Саске не успевает ничего понять — и толкает так, что тот падает на вторую половину широкой кровати.       А потом Наруто с проказливой ухмылкой садится сверху, придавливая его своим весом.       — Саске, у тебя сейчас такие красные губы, — потешается он. Саске пытается разозлиться и заодно скинуть его с себя, а у самого всё лицо пылает. Он знает, что Наруто прав; знает по тому, как его губы покалывают и кажутся слишком мягкими и податливыми. Это была раздражающая мягкость.       — У тебя тоже, придурок!       Солнце льётся через окно, волосы Наруто как ореол в его нежном сиянии. Если Саске закроет глаза, возможно, он сможет запечатлеть это зрелище в своей памяти. Наруто — это облако тепла, понимания и фамильярности, идеально подходящее для того, чтобы упасть в него, как на тёплую, пушистую перьевую подушку. Саске со страхом обнаруживает, что настолько поглощён, сожжён и влюблён, что не может вспомнить своё собственное имя. Наруто наклоняется и тягуче целует его опять, как будто он слишком сильно хочет его, как будто он даже думать не желает о том, чтобы остановиться. Он хочет так сильно, что у него все болит внутри — безграничное и голодное желание, слишком сложный узел страсти. Он облизывает разбитые поцелуями губы Саске, он уже чувствует у себя во рту больше его слюны, чем своей, но ему так охота лежать и целоваться весь день.        Саске грубо ругается и отталкивает его, когда слышит шаги за дверью.        То, как молниеносно они ретируются через окно из чужой спальни, в которой целовались до потери чувствительности их губ, выглядело бы захватывающе, если бы их кто-то видел со стороны.        Когда они оказываются в безопасном месте и пытаются отдышаться, Наруто заливается хохотом, и Саске смотрит на него едва ли не сурово.        — Смешно тебе?!        Это вызывает у Наруто новый прилив веселья; он хватает лицо Саске ладонями и быстро-быстро покрывает поцелуями его щёки, лоб, кончик носа, уголки губ, зажмуренные глаза, потом всё по новой, но уже медленнее, приговаривая после каждого поцелуя ласковые вещи.        — Любимый! Родной! Как же я люблю тебя! — звонко смеётся Наруто, пока Саске стоит насупленный и краснючий до кончиков ушей.              

***

      Деревушка раскинулась на взгорке: несколько кривых изб, рубленные из толстых брёвен коновязи, полоска вытоптанной травы. Хозяйка таверны замотавшейся и безразличной к новым гостям, её кожа напоминала Наруто кору, грубую, мозолистую и слоистую, как деревья.       — Как по наши души ещё ориентировку не дали? — выражает он мысли вслух, оглядывая разношёрстное сборище за другими столами. На деревянной подпорке висят бумажки с кривыми портретами преступников и назначенными за их головы ценами.       — Ну, по мою дали, — говорит Саске, как будто это обыденность для него. Он отодвигает от себя тарелку — им обоим не нравится еда в тавернах, но заменить её пока нечем.       — Серьёзно? — вскидывает брови Наруто, уставившись на ворох ориентировок, словно выискивая там Саске.       — Серьёзно. Они до сих пор висят в разных местах. Ты никогда не замечал?       — Нет! И ты спокойно разгуливаешь, зная это?!       Наруто поражается его развязности. Он протягивает руку, чтобы стереть с запястья Саске чёрную полосу сажи — на деле, ищет повод прикоснуться к нему.       — И на брата моего тоже есть, — он спокойно поворачивает руку, позволяя Наруто трогать себя. — Ещё с войны. Меня порой пытаются подкараулить, но сам понимаешь.       На ориентировки заглядывается мужчина высокого роста, полноватый, с густыми волосами русого цвета; широкое круглое лицо перечёркивает скабрёзная ухмылка, и он срывает какую-то из бумажек. Возможно, ориентировку на него самого.       — Будь осторожен, пожалуйста, — Наруто задерживает пальцы на его запястье дольше, чем нужно, и после нехотя убирает руку.       — Это ты будь осторожен. Ходишь с известным в узких кругах преступником.       Наруто действительно волнуется за Саске, и после нескольких неловких дней, когда тот казался нервным и сконфуженным, Наруто был почти уверен, что это взаимно. В Саске есть что-то такое особенное: в том, как он замыкается, когда происходит что-то смущающее его, как его щёки практически загораются красным цветом из-за Наруто, и в том, как он смурнеет и быстро меняет тему. Но они, кажется, всегда находили что-то интересное для разговора, когда были вместе, а Наруто никогда не может насытиться им, поэтому он готов драться за Саске.       Ему нравится быть рядом с ним, как сейчас.       — Что это были за могилы? — внезапно спрашивает Саске, и Наруто чуть не давится элем. Когда он медленно поднимает взгляд, на лице Саске запечатлена странная эмоция, слишком тусклая для любопытства. Наруто делает глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями, но тут же судорожно сглатывает.       — Мои товарищи. Одни из немногих, чьи тела были сохранены.       Саске понимающе хмыкает и больше ничего не говорит.       Таверна — точка пересечения путей совершенно разных людей. Сюда постоянно кто-то входит, не проходит и минуты, чтобы дверь не скрипела от закрывания и открывания. Мускулистая женщина с широкой спиной проходит к стойке и встряхивает головой, отчего её каштановые волосы каскадом падают вокруг плеч. Она поворачивается, на мгновение задерживает взгляд на них двоих и улыбается. Наруто думает, что она могла бы сомкнуть пальцы вокруг их шей и обоих приставить к стенке. Она чем-то напоминает ему Сакуру, и он вздыхает.       Дверь снова открывается, и в таверну заходят трое. Наруто не придаёт им значение ровно до тех пор, пока не видит реакцию Саске. Он выглядит как цепной пёс, почувствовавший что-то нехорошее, и Наруто рассматривает этих людей подробнее. Они молоды, и ему не кажется, что они обычные.       — Саске? Вот уж кого не ожидали увидеть.       Наруто сразу видит их суть, их натуру, которая скользит на кончиках алых волос девушки и на острых концах треугольных зубов юноши. Когда она резко оборачивается, эта копна рассекает воздух, похожая на хлёсткую струю брызжащей крови; когда он улыбается, его рот полон клыков, которыми он может выгрызть плоть из тела. Молодой человек рядом с ними не показывает свою внутреннюю силу, на его лице спокойная и сдержанная улыбка.       — Давно не виделись, — отвечает Саске тоном, кричащим «И лучше бы и не увиделись».       — Сколько лет, сколько зим. Думала, мы больше никогда не увидимся, а мы встретились в этом гадюшнике. Мы присоединимся? — девушка подходит ближе к столу и обращается к Наруто, перекрывая предыдущий вопрос: — Как тебя зовут?       Наруто удивляется, как её до сих пор не уничтожила инквизиция, потому что будь он обычным пустоголовым обывателем, она была бы первой претенденткой на звание ведьмы. Да, дело в красных волосах. Внешность здесь имеет значение.       — Наруто.       — Хорошо. Я Карин, — представляется она и садится. — Это Джуго.       — Суйгецу, — сам за себя говорит третий.       От Наруто не укрывается неуловимое движение Саске, которое, по сути, и не движение вовсе, а мимолётное напряжение мышц, новый ритм дыхания. Эти трое не выглядят враждебно, абсолютно нет. Наруто отодвигает ногу под столом так, чтобы их с Саске бёдра соприкасались — малое, что он может сейчас сделать, телесный контакт как успокоение.       — Путешествуете? — вежливо интересуется Карин. Теперь Наруто заверяется, что Саске хочет закрыть его своей спиной, и это странно.       — А что? — улыбается Наруто, впуская в голос немного стали. Ему кажется, что он перенял это у Итачи: звучать деликатно, но с угрозой убить. Суйгецу слышит это и фыркает.       — Просто интересно, чем занимается былой соратник, — пожимает плечами Карин.       — А вы? — с той же лучезарной улыбкой спрашивает Наруто. — Чем занимаетесь?       Карин смеётся. Саске смотрит на них всех по-волчьи, его взгляды вот-вот обратятся в каменные глыбы. Наруто хочет обнять его и прошептать, что всё хорошо.       — Ты умеешь находить людей, которых ты не заслуживаешь, — отсмеявшись, говорит Карин, и эти слова звучат ужасающе по-доброму, несмотря на их смысл. У Наруто перехватывает дыхание, и он некоторое время не знает, что сказать. Суйгецу нарушает молчание:       — Она всё ещё злится, что ты пытался её убить.       — Я не пытался её убить. Просто под руку подвернулась, — флегматично отвечает Саске, показывая, что он по-прежнему участвует в разговоре, а не ушёл в себя.       — А я тебя знаю, — вдруг говорит Джуго, и Наруто осознаёт, что тот обращается к нему. — Ты же служил при дворе раньше.       Саске смотрит на Наруто с сомнением, и за столом на несколько секунд повисает пауза, пока все четверо явно ожидают от него ответа, но Наруто как язык проглотил. Потом Карин присвистывает, а Суйгецу усмехается:       — Нет никакой ясной причины, почему такой прославленный воин стал бы связываться с таким отъявленным злодеем.       В их мимике и голосах нет ничего недоброжелательного, но их слова похожи на бурчание голодных чудовищ, наливающихся желчью в предвкушении того, как будут пожирать своих жертв. Не намерение причинить вред, а исключительно инстинктивная жажда разрушения. Наруто думает, что у Саске тоже есть что-то такое, но со злопамятным оттенком мстительности. Как у змеи, которая лежит на дороге и не бросается на тебя, пока ты сам на неё не наступишь.       — Почему вы называете так своего товарища? — серьёзно удивляется Наруто.       — Ну, мы вообще-то такие же, — невозмутимо отвечает Суйгецу.       Это слишком странно, когда тебе говорят что-то злое без злобы.       — Пойдём отсюда, — говорит Саске и отодвигается от стола.       — Впервые за долгое время встретились, и то случайно, а ты убегаешь? — констатирует Карин почти обиженно, но Наруто уверен, что это фарс. Она явно к нему относится теплее, чем к Саске. Он поспешно встаёт следом, неловко машет им рукой на прощание и в дверях догоняет Саске, двигающегося слишком быстро и свирепо.       — Да погоди ты! — Наруто пытается поймать его за руку, когда они оказываются на улице, но пальцы Саске ускользают из его хватки, как текучий шёлк.       Двор перед таверной шумный, живой. Саске направляется к стойлам с их лошадьми, не оборачиваясь, и Наруто прекрасно понимает, что дело не в нём, что Саске становится ещё более неразговорчив и сумрачен, когда злится, но он всё равно ощущает ком бессилия в горле.       Ему горько, когда он печален.       Это теперь их рутина: долго ехать, чтобы остановиться в таверне в какой-нибудь деревне или в маленьком городке, а потом снова ехать. Они оставляют позади очередное поселение, и Саске ещё долго проверяет, нет ли за ними хвоста.       — Саске, всё хорошо? — беспокоится Наруто, но не за слежку.       — Да.       — Тогда поговори со мной.       Простое задание сбивает Саске с толку. Он медлительно поворачивает голову к Наруто, который смотрит на него пристально и даже не следя за тем, куда направляет лошадь. Саске делает попытку притвориться глухим, но тщетно.       — Ты даже не захотел остаться на ночлег.       — Это опасно.       — Потому что твои дружки могут взбрыкнуть?       — Потому что я не знаю, чего от них ждать, — Саске сжимает поводья в стиснутых кулаках. — Ладно, если бы я был один, но...       Он не договаривает, и Наруто ждёт окончания фразы с немым вопросом, но Саске, уставившись на дорогу исподлобья, хранит молчание.       Им попадается заброшенный барак, склепанный из подручных материалов, косой и кривоватый. Внутри пахнет сыростью и ржавым железом. Поздним вечером луна висит низко над индиговым небом, и они оставляют лошадей возле барака, а сами забираются на его пологую крышу.       Наруто любит спать в обнимку, а Саске любит свободу движений, но эта его любовь упорно игнорируется до тех пор, пока он, рассердившись, не усыпляет Наруто, чтобы лежать вне капкана чужих объятий. Тот не хочет быть насильно ввергнутым в сон, поэтому сейчас не лезет.       Он желает, чтобы это знакомое ощущение мира исчезло, и остались бы только они. Единственные два человека во Вселенной, которые хоть что-то значат.       Саске сидит на краю крыши, свесив ноги, и чистит кинжал, который забрал из хижины. Глаза Наруто сверкают в свете звёзд, когда он подсаживается сзади и кладёт подбородок ему на плечо. Они долго сидят молча; Саске затачивает лезвие о клинок своего меча с металлическим лязгом, прорезающим ночную тишину, и Наруто морщится от этого звука.       — Так ты дворцовый прихвостень, — внезапно говорит Саске, но Наруто просто прикрывает веки, ожидавший, что рано или поздно он поднимет этот вопрос.       — Уже нет.       — А что так? Отказался от сытой жизни и привилегий? И ради чего?       Наруто приподнимает уголки губ. Он чувствует запах дыма и пепла из воспоминаний, и монотонный голос разносится над шумом и хаосом, звеня, как барабанный бой.       — Если бы я служил плечом к плечу со своими друзьями, я бы остался. Но их больше нет. Немногие оставшиеся разбрелись кто куда. Как Ино и Шикамару.       Наруто помнит, как остался неожиданно и пугающе одинок. А вокруг — усталость, ужас, ярость, боль в глазах мужчин и безнадёжная, опустошённая любовь в устах женщин.       — Ясно.       Это было всё, что сказал тогда Саске.       Они живут в вечном движении от ночлега до ночлега, а иногда и вовсе не останавливаются, когда понимают, что готовы перенести тёмное время суток в пути. Часто ночью нет звёзд, кроме звёзд памяти.       Когда Наруто в очередной раз подслушивает пение Саске, он думает, что его голос похож на розы — нежный, но с маленькими колючками хрипотцы. Саске замечает его и предсказуемо прекращает петь, обводя смурным взглядом, но Наруто это не берёт, и он садится рядышком, обнимает Саске со спины и целует в щёку.       — Соловушка, — хихикает Наруто, и тот вспыхивает, делает страшные глаза, пытается скинуть с себя чужие руки, а после терпит неудачу и отворачивается, негодующе ворча под нос.       Голова Наруто лёгкая, а сердце бьётся ровным ритмом, который поёт о том, насколько он доволен. Ему кажется, что он может наблюдать за Саске всю оставшуюся жизнь.       Вокруг Наруто всегда витает волнение, это ощущение, этот трепет, опьянявший Саске крепче вина.       В одном из трактиров они встречают группу странствующих кочевников, которые с воодушевлением исполняют старинную народную мелодию. Саске не жалует такой контингент, но Наруто вписывается в их компанию с лёгкостью родственной души, с простотой такого же, как они, бродячего артиста. У музыкантов — лютни, цистры, тамбурины, флейты, а ещё молодёжный запал, несмотря на то, что половина гораздо старше их двух. Их голоса соединяются между собой, как нервы, и из этого пульсирующего клубка раздаётся удивительно красивый и неугасимый звук. Их улыбки — это улыбки детей, живущих в особом мире и независимо от взрослых получающих все жизненные впечатления сразу. Их кожа оливкового цвета, в их глазах зелень лугов.       Наруто им сразу нравится. Трудно найти человека, которому Наруто не нравится — он как луч света в тёмном царстве. Иногда Саске испытывает по этому поводу нехорошее чувство — желание отгородить его от других людей, чтобы не лезли к нему, чтобы не трогали своими грязными руками. Он не желает делить Наруто ещё с кем-то. Обидно. Ведь действительно обидно. Возникает стыд, почти гнев. Но в этой обиде тоже есть своя правда — ведь ему не всё равно.       Они рассказывают, что Бог так полюбил их народ за веселье и талант, что не стал привязывать их к клочкам земли, как другие народы, а подарил для жизни весь мир. Наруто замечает, что у каждого второго — перстень с изображением конской головы или подковы. Они говорят, что не оседают в городах или деревнях, потому что им там «душно, трудно, воли хочется».       — А куда идёте? — интересуется Наруто, которому налили и брагу, и вино, и закусок вокруг него понаставили. Саске сидит с краю, почти спиной — добровольный изгой.       Мужчина с кожей цвета старого пергамента отвечает ему, что они держат путь на юг; на его запястьях звенят золотые браслеты, когда он взмахивает руками в своём бурном выражении эмоций. Они все говорят на совершенно ядрёной смеси диалектов, и Саске их не понимает, но Наруто каким-то немыслимым образом умудряется.       — О, так мы тоже! — восклицает он, и Саске цыкает со своего места.       Он считает, что его любовь к Наруто доказывает хотя бы тот факт, что он позволяет ему увести себя с этими оборванцами.       Они жили за счёт нехитрых ремёсел вроде починки скарба или перепродажи ветхих вещей, но, как понял Наруто, не гнушались и воровством и попрошайничеством. Чай они заваривают крепко, добавляя в него дольки лимона и яблока.       — Итачи будет глумиться надо мной до конца дней, когда прознает мою новую компанию, — безнадёжным голосом молвит Саске, забираясь на лошадь.       — Если подумать, путешествовать в компании всегда безопаснее, — ободряюще хлопает его по бедру Наруто, а потом отходит к своей лошади. — Кстати, Гунари интересовался, откуда у тебя такой меч.       — Скажи, что если будет заглядываться на него, он окажется у него в брюхе.       — Скажу, что ты забрал его у сражённого противника.       Когда они выдвигаются в тот же день, парень по имени Миркеа скачет рядом на своей гнедой и разглагольствует, что, мол, не надо думать, будто они богатые из-за того, что на каждом золотые украшения — просто это единственный способ перевозить деньги в не занимающем много места виде. Наруто оборачивается на Саске, припоминая, что в покоях феодала он вычищал в первую очередь шкатулки и тайники с драгоценными побрякушками.       Почти все они, даже мужчины, носят длинные волосы. Девушки заплетают их в косы и собирают в виде гульки, прячут под платки, но при любой возможности стараются показать всем их красоту длинным чёрным локоном.       Саске остаток дня поражается умению Наруто находить себе друзей, а потом совсем не обращать внимание, что эти друзья то юродивые, то одержимые, то просто чудаки.       Огромная тьма каскадами спускается на каждый дюйм земли, когда сумерки приносят свои плоды, и они решают остановиться на привал, расставляя пёстрые палатки и оставляя повозки на открытой местности — никакой маскировки.       Сельская местность взмахивает крыльями один раз, а затем затихает под ними, широкая и малиновая в догорающем отблеске солнца. Рождённый мягким сентябрём сумрак очищает больные небеса от всех непристойных пятен заката, расцветающих на небе, как следы поцелуев.        Вокруг костра щебечут голоса, свет рыжего пламени растягивается на траве, аки ленивый зверь, и хаотическое и бессмысленное нагромождение звуков музыкальных инструментов складывается в удивительно гармоничную в своём беспорядке мелодию. Женщины, укутанные в разноцветные шали, пляшут в одиночку, с мужчинами и с другими женщинами; они похожи на пёстрых мотыльков, увешанных краденым золотом. Повозки и кибитки, украшенные разноцветными коврами и половиками, стоят без дела и будут стоять всю ночь.       — Жарко, как летом, — жалуется Саске. Их обоих обвесили пёстрыми венками из ветреницы, и он выглядит забавно, ворча в таком виде.       — Даже не знаю, в чём дело! Может, в ячменном спирте у тебя в кружке? — подначивает Наруто, больно тыкая его в плечо, и Саске почти рычит, огрызаясь.       Ему тоже отнюдь не холодно. Щедрое лето прошло, и теперь солнечные часы перекрыты тенями, а на лугах ветер гуляет свободно. Плодам дарят ещё несколько тёплых прозрачных дней, прежде чем вдавить последнюю сладость в тяжёлое вино.       — Пошли танцевать, — говорит Наруто, вставая с бревна и наклоняясь к Саске, чтобы взять его за руку. Тот хлопает глазами полупьяно и сонно.       — Я не хочу. Тут другие люди.       — Никогда не чувствуешь себя более одиноким, чем среди толпы, — улыбается Наруто и мягко тянет его за руку, побуждая встать. — Давай, пошли, соловушка.       — Не называй меня так! — рявкает тот, кое-как ставя кружку на землю, и, споткнувшись, поднимается с насиженного места.       Музыка небрежная и быстрая, и Наруто двигается так же небрежно и быстро, заставляя их затеряться среди других. Саске тяжело глотает слюну, когда Наруто хватает его за талию и кружит в каком-то непостижимом ритме, за которым он не может уследить. Когда они танцевали на берегу моря, они были более отделены друг от друга, и теперь Саске не знает, куда девать руки, куда ставить ноги, и все его навыки растворяются в спирте и в лазурных глазах.        Наруто подобен вихрю, который закручивает в страшном потоке всё, что попадает в зону его действия. Он хохочет, запрокидывая голову, он смотрит на Саске с искрящимися глазами, словно весь его мир сузился до одного человека, и тот переносит эти взгляды с затаённым дыханием, несмотря на то, что оно сбивается от дикой пляски. Наруто разрывает прикосновения, только чтобы через долю секунды опять коснуться его. Разгорячённую кожу не остужает даже холодный воздух осенней ночи, и Саске не уверен, есть ли на его теле место, которое не трогали бы обжигающие ладони Наруто.        Танцевать рядом с кучей незнакомых людей оказывается проще, чем плести венки из ветреницы.        — Не устал? — приглушённо смеётся Наруто ему в шею — хотел наклониться к уху, но спьяну промахнулся и уткнулся носом в неё. Музыка ускоряется, хотя Саске не верит, что она может стать быстрее, чем есть.        — Чёрта с два, — сдвигает он брови. Они задевают других всеми частями тела и их толкают тоже, но эти касания почему-то не имеют никакого значения.        Наруто притягивает его к себе так, что между ними и осиновый лист не пройдёт — тесно, жарко, обескураживающе в своём своеволии. Саске кажется, что Наруто сейчас опять вопьётся в его губы своими, так же, как он делает постоянно просто потому, что может, но он лишь щерится во все зубы и дразняще отстраняется в танцевальном движении, пока Саске с ужасом ловит себя на мысли — он желает, чтобы Наруто поцеловал его.        Он готов сам себя придушить за это спонтанное желание. Стыдоба.        Наруто был воплощением красоты, энергии; движения его были проворными и резвыми, как бьющий из-под земли ключ. Саске не нравится, как его сознание плывёт от его рук, от его глаз, от его проказливых ухмылок. Он сваливает это на спирт в крови.        — Мне надоело, — говорит Саске после шестой или седьмой смены мелодии, отказываясь признавать, что устал — Наруто оказался выносливее.        Они пробираются сквозь пляшущую массу блаженных людей, опьянённых свежестью осени, запахом костров и вибрацией струн. Их место остаётся незанятым, и когда они усаживаются обратно на бревно, рука Наруто перекинута через плечи Саске. Он чувствует, как жар разливается по телу, от головы до кончиков пальцев ног, до самой сердцевины.       — Пойдём спать или ещё посидим? — спрашивает Наруто, и его голос охрипший после танцев. Сердце Саске запинается в груди,колотясь слишком быстро и слишком громко.       — Не знаю. Я не хочу спать.       — Тогда посидим.       Саске рассеянно делает из кружки ещё глоток. Жидкость горькая и медная против его языка, смешанная с намёком на запах Наруто, который сидит непростительно близко, плотно прижимаясь к нему, и это делает вкус чуть более приятным.

***

      Солнце почти выгорело, оставив позади облака, покрытые пламенем, и прохладный ветерок заставляет Наруто приятно поёжиться. Он наблюдает за Саске, который сидит на хлипком заборе вокруг огорода, не падая лишь чудом или за счёт превосходного чувства баланса.       — Есть байка, мол, в этом лесу растёт дуб, в который превратилась одна ведьма. Ходили слухи, что если ты навестишь её в нужный день, она обменяет правду, которую ты знаешь, на правду, которой ты не знаешь, — рассказывает старик, сидящий на лавочке рядом с Наруто. Его длинная бородища не благородно белая, а пепельно-серая.       Наруто радушно улыбается в ответ на это, а потом снова глядит на Саске. У него в руках срезанная золотистая голова подсолнуха, из которой он бездумными движениями выковыривает сырые семечки, ссыпая их на разложенную на коленях тряпку.       — Много вы сказок знаете, дедуля?       Сокол кричит в вышине. Одинокий оккупант голого неба. Саске запоздало поднимает голову на этот клич, пока его руки продолжают работать.       — А то. У старосты лежит здоровенная книга всякой всячины.       Наруто страшно и интересно узнать о ещё каких-то чудовищах и ведьмах. Он уже устал от того, как часто это оказывается правдой. Старик поднимается с лавочки, опираясь на трость, и когда Саске роняет выпотрошенный цветок на землю — казнённый сын солнца, — он говорит:       — Можете ещё собрать — весна выдалась холодной, подсолнечники порасцветали поздно, но и много. На всю зиму нащёлкаемся.       — Хорошо, спасибо, — отвечает Наруто и провожает шаркающего старика взглядом. Когда тот исчезает за избой, он тоже встаёт и подходит к Саске, пересекая опустевший огород.       В воздухе витает благословение, которое кажется чувством радости, уступающим голым деревьям, и голым горам, и траве в зелёном поле. Наруто убеждается, что вокруг ни души, и клюёт Саске в сгоревшую на солнце щёку, а затем зачерпывает горсть сырых семечек и ссыпает всё себе в рот под брезгливым взором чёрных глаз.       — Гадость. Их надо подсушить, — говорит Саске почти безразлично, ибо знает — Наруто не послушается. Это читается в его лице, в его упрямо задранном носе. Саске завязывает концы тряпки, делая мешочек, и вешает его себе на пояс.       За последние недели Наруто начинает хорошо осознавать своё собственное богохульство. Саске, бесстрастный и холодный, является его формой вероисповедания. Руки Наруто сжимают прутья забора по обе стороны от его бёдер, а губы находят покой в ямочке между его выпирающих ключиц, и Саске кладёт подбородок на его светловолосую макушку, стреляя глазами вокруг. Хотя, думает он, что станется, если их заметят?       Когда они пришли сюда, Саске даже не сомневался, что Наруто опять всех очарует. На более чёрствых подействовало то, что он заплатил местным жителям золотом взамен на крышу над головой.       — Пошли на дворе посидим? — тихо спрашивает Наруто, поднимая голову. Его взгляд безошибочно влюблённый, и Саске не знает, как остальные не видят этого за километр.       — Там ты лезть ко мне не сможешь, — язвит он. Наруто улыбается уж очень шкодливо, и в следующий миг Саске понимает, почему.       — Если ты расстроен этим, то пойдём на сеновал.       — Пошёл к чёрту!       Он отталкивает Наруто, перекидывает ноги через забор, спрыгнув с обратной стороны и гордо удаляется. Наруто тоже перемахивает через ограду и со смехом догоняет его, хватая так, будто хочет закинуть на плечо, но в последний момент передумывает.       — А я даже не сказал, чем мы там заниматься будем! — взрывается новым хохотом Наруто, когда Саске не больно, но назидательно бьёт его кулаком по лопатке. — Сам себе что-то надумал — сам оскорбился!       — Да конечно! — огрызается Саске, норовисто вырываясь из хватки, и тут же отскакивает от Наруто, который в такой стойке, что его желание поймать Саске снова выглядит до нелепости явственным.       — Кошмар, что у тебя за мысли! — дразнится Наруто. — У кого что болит — тот о том и говорит.       — Я сейчас тебе пару зубов выбью!       У Наруто от усмешки сводит лицо, но он не может прекратить. Он делает выпад, но Саске уворачивается. Наруто похож на охотника, который с голыми руками вышел на волка.       — Ты так злишься — значит, я правду говорю! — продолжает он забавляться, но вдруг настаёт его очередь уклоняться, поскольку Саске не выдерживает и пытается сбить его с ног.       — Похабный ублюдок! — звереет тот и без задержки сразу после этого бьёт Наруто по плечу. Наруто захлёбывается смехом и отпрыгивает от него.       — Не строй из себя девственницу!       Дальше они дерутся без слов — Наруто задыхается от приступов хохота, когда они попадают друг по другу, толкаются и пихаются. Очевидная игривость их драки пьянит его, но судя по ноющей боли в местах, куда попадали кулаки Саске, синяков останется невпроворот.       Они только потом, когда на минуту останавливаются друг напротив друга, чтобы отдышаться, замечают, что на них уже давно смотрят крестьянские дети, рассевшиеся на том самом заборе.       — На кого поставили? — весело кричит им Наруто.       Он поворачивает голову, только чтобы увидеть, как Саске неожиданно оказывается рядом, подсекает его ноги и бессовестно опрокидывает на землю-матушку. Воздух от столкновения мгновенно выбивает из груди, Наруто поражённо хлопает ресницами под дружный гогот ребятни.       — Хватит считать ворон, придурок, — высокомерно бросает Саске, глядя свысока, и уходит, оставляя Наруто поверженным.       Вечернее солнце обильно размазывает по траве широкие золотистые полосы. Десятки ног топчутся по ним, чувствуя тепло, покрывавшее деревенский дворик. Ветер завывает над головой, пробираясь под одежду, и Наруто, переместившийся на одну из скамеек, прилегающих к стене общинного дома, посильнее закутывается в плащ, поднимает воротник, обитый мехом. Вокруг него кружат дети, ставшие случайными свидетелями его позорного поражения, жужжат, как пчёлки:       — Научишь меня драться?       — А ты умеешь обращаться с мечом?       — Ты правда рыцарь?       — Покатаешь меня на своей лошади?       Наруто неуклюже улыбается, не отвечая ни одному, потому что их вопросы смешиваются в какой-то беспорядочный клубок, который он не в силах распутать.       — Почему вы не просите Саске? Это же он победил, — задаёт он ответный вопрос, пытаясь ребятню отвадить, но и не задеть их маленькие чувства.       — Он страшный, — говорит кто-то из них, и Наруто усмехается.       — Он восхитительный, — произносит он с плохо скрываемой нежностью в голосе. Дети смотрят на него, как на дурака. Наруто оглядывает окрестности и спрашивает: — А вы не видели его?       Дети отвечают нестройное «нет», а потом кто-то между делом заявляет:       — Вы постоянно вместе.       Наруто не успевает рот раскрыть, как другой нарочито противным голоском заводит дразнилку:       — Тили-тили-тесто, жених и невеста!       Поперхнувшись воздухом, Наруто кричит «Эй!», но его возмущения просвистывают мимо, как быстрокрылый ветер, и в следующее мгновение остальные мальчики и девочки хором подхватывают:       — По полу катались, крепко целовались!       Наруто кажется, что он сейчас лопнет от стыда. Он чешет затылок, надавливая на синяк, чтобы почувствовать, как он пульсирует своей пурпурной и жестокой песней в его мозгу. Боль немного помогает прекратить глупо лыбиться.       На закате молодая девушка возвращается с полей, неся в руке пучок роз и фиалок. Теперь Наруто знает, что это для завтрашнего праздника, чтобы сделать красивее её платье, её волосы. Старуха сидит на ступеньках среди своих соседей, прядёт, повернувшись туда, куда уходит день, и рассказывает истории о том, как она в лучшие времена тоже наряжалась к празднику, а после, грациозно и свежо, танцевала весь вечер среди тех, кто был спутниками её прекрасного расцвета молодости.       Темнеет воздух, небо. Синева становится глубже, и тени падают, отбрасываемые крышами домов и холмами под белизной восходящей луны. Саске возвращается только тогда, и Наруто не может сказать, где он был. На дворе разожгли уличные факелы, чтобы осветить пространство. Вокруг стоит довольно оживлённая суета; к ней быстро приспособились все находившиеся рядом люди. Никто не идёт спать, возможно, в преддверии завтрашнего дня. Передвигаются совсем немного, скорее по привычке, чем по необходимости; в основном, соседи разговаривают друг с другом то тут, то там, обсуждают удои, урожай и погоду.       Саске молча садится рядом с Наруто. Проходящая мимо стайка девушек несмело оглядывается на них, и самая храбрая машет им рукой. Наруто улыбается и машет в ответ, вызывая в их небольшой группке переливы серебристого смеха, пока Саске наблюдает за ним, мрачнее тучи.       — Сколько девиц тебе уже предложили пойти с ними завтра на праздник? — с задорным прищуром спрашивает Наруто, когда девушки исчезают за поворотом. Саске бросает на него грозный взгляд, и Наруто добавляет всё так же улыбчиво: — Ты, я смотрю, нарасхват.       Саске вздыхает, мол, что с тебя взять, и отворачивается. Наруто придвигается к нему вплотную и посмеивается:       — Ты до сих пор злишься? Ну прости, мой милый, откуда я знал, что ты по натуре недотрога.       — Ты помолчишь сегодня или как?! — негодует Саске, отсаживаясь на край скамьи и складывая руки на груди. Наруто громко смеётся, но больше не лезет, потому что Саске выглядит так, что вот-вот голову ему откусит.       Он сильно нервничает, и для Наруто это становится неожиданностью.       Поздний сентябрь воскресил мотыльки лепестков. Моросящий дождь в итоге оказывается самым желанным природным явлением: в зной и капелька-капля – слаще ста родников. Он идёт ранним утром, и Наруто обнаруживает следы дождя только по влаге на траве, земле и ставнях.       Им выделили место на чердаке общинного дома; здесь три старых, повидавших жизнь тахты, и Саске без промедлений занял ту, что находится в самой тёмной части помещения, чтобы солнце с утра не будило его. Наруто, пытаясь ступать тихо, приближается к нему, морщась от каждого скрипа половиц. Он выглядит умиротворённым, когда спит: угрюмость исчезла с его лба, напряжение спало с его вечно стиснутой челюсти. Саске терпеть не может, когда его будят по утрам, но Наруто хочет сделать это, и ему интересно, сколько поцелуев потребуется, чтобы открыть эти чёрные глаза.       Наруто садится на край тахты, прижимает поцелуи к пальцам, распластанным по льняной наволочке — дыхание Саске даже не меняет свой ритм. Наруто наклоняется и целует место между его бровями, где кожа обычно собирается в недовольную морщинку. Ничего. Он целует кончик его носа, который облезает от солнца так же, как щёки, проверяет, не разбудит ли это Саске, поворачивает бледную руку так бережно, как только может, и оставляет поцелуй на его ладони. Тот шевелится, но не просыпается. Наруто подавляет смех, прежде чем накрыть его губы своими, и через короткое время Саске целует в ответ, всё ещё с закрытыми глазами. Когда он поднимает веки, его сонный взгляд хмурый и непонимающий. Саске прекрасен в обрамлении светлых одеял, его волосы ниспадают, как вороньи перья, и Наруто, отстранившись, любуется им и налюбоваться не может.       — Наруто? — осипшим голосом говорит Саске, наконец узнавая его.       — А кто ж ещё? — фыркает тот, и Саске едва может это вынести, потому что его улыбка сияет ярче, чем солнце, льющееся в окошко и освещающее чердак тысячью оттенков золота. — Прости, что разбудил. Не удержался.       Саске бормочет что-то неразборчивое и привстаёт, только чтобы отодвинуться назад и откинуться спиной на стену. Наруто проскальзывает под одеяло, пристраиваясь рядом с ним — на тахте мало место для двоих, поэтому он с хихиканьем наваливается на Саске.       — Пойдёшь на праздник со мной? — спрашивает Наруто, скользя подушечками пальцев по внутренней стороне его предплечья, по запястью, по ладони, чтобы в конце сцепить их руки вместе.       — Есть вариант не идти на него вообще?       Саске трёт глаза свободной рукой.       — Почему ты так не любишь веселиться?       — Не повелось привычки шляться по таким шабашам.       — Ты что, всегда дома сидел целыми днями? — отшучивается Наруто, внезапно осознавая, что он ничего не знает о прошлом Саске.       — Ну да.       — А друзья?       — У меня не было друзей.       Снаружи слышится пение птиц и звуки постепенно просыпающейся деревни — жители нехитро украшают всё к празднику.       — Почему? — удивляется Наруто. — Неужели совсем?       — Дети — жестокие создания. Они очень быстро дали понять, что мне не рады, — пожимает плечами Саске, совершенно не обеспокоенный своим прошлым, как будто оно ничего не значит. — Я и по жизни убедился, что многие соблазняются желанием дать мне по лицу, но, благо, я почти всегда был сильнее.       У Наруто это в голове не укладывается. Он не знает, как можно защитить кого-то от прошлого, но он хочет защитить Саске, хочет так нестерпимо, что впору заплакать и колотить руками землю от бессильной злобы. Наруто пригибается к нему и успокаивающе целует, пытаясь вложить в этот поцелуй всю свою любовь, вдохнуть через него всю ласку, которой Саске недополучил.       — Вот бы я мог переместиться в прошлое и забрать тебя, — гневно сверкает глазами Наруто, когда мягко разрывает их губы. — Я ненавижу каждого человека, который тебя когда-нибудь обижал.       Саске глядит на него, чуть скосив глаза из-за близости лица Наруто, и тот находит это очаровательным.       — Я... — Саске неожиданно для себя теряется со словами и отводит взгляд. — Меня уже это не трогает. Всем, кому хотел, я отомстил. Забудь.       Они лежат почти до полудня, по-прежнему переплетя пальцы, и Саске чувствует себя дома. В прибежище, где его выслушают, накормят, приголубят, развеселят. Наруто щебечет что-то, как птичка, негромко и неторопливо рассказывает всякие истории и просто делится впечатлениями, пальцы его второй руки рисуют на коже Саске символы, чьего значения он не знает.       Это больно — любить кого-то вот так. Больно просыпаться от кошмаров, где они разлучились судьбой или смертью одного из них.       Наруто кое-как умудряется вытянуть Саске на улицу.       К вечеру у озера начинают собираться сельчане. Молодые разодеты в красивые и разноцветные наряды, парни готовят дрова и сразу разжигают несколько костров. Рядом с озером стоит добротный дом, хозяйские постройки которого выходили на берег озера, а дом окнами смотрел на дорогу, что проходила по всей деревне.       — Все такие нарядные, одни мы с тобой, аки бродяги, которые про купальни слышали только в сказках, — подмечает Наруто, абсолютно не расстроенный этим. Они сели поодаль от всей шумихи, но по пути им всё-таки всучили кружки с медовухой. Наруто не сосчитает, сколько уже раз за этот сентябрь был пьян.       — Надо было остаться на чердаке и спать, — буркнул Саске, прильнув к кружке.       — Давай сегодня погуляем, а завтра хоть весь день будем лежать в постели и целоваться, — улыбается Наруто, и от его глаз морщинки отходят, как солнечные лучики.       Саске делает вид, что пропускает это предложение мимо розовеющих ушей. Наруто допивает всё, что было в кружке, одним глотком и говорит:       — Пойдём пройдёмся по полю. Там сейчас никого нет и ночью будет благодать.       Саске пожимает плечами, не смотря в его сторону и рассеянно проводя пальцем по ободу кружки. Наруто щипает его за талию и смеётся, когда тот возмущённо шипит.       — Просыпайся!       Ночь озаряется вспышками костра, яркая искра взмывает в небо, обдавая лица мягким жаром. Молодёжь и дети играют в горелки, бегают наперегонки. Никто не замечает, как они двое под шумок сбегают.       Наруто держит его за руку, за кончики пальцев, и Саске честно пытается слушать его болтовню, пока они спускаются к полю, но после спиртного и нескольких мимолётных поцелуев в шею это тяжело. Этот лунный свет делает прекрасное ещё прекраснее.       — И что мы вообще будем делать дальше?       Наруто, шедший немного впереди, оборачивается, и его глаза расширены от удивления.       — Дальше? В смысле сегодня?       — В смысле вообще.       Наруто сжимает его руку сильнее, раздумывая, что он должен сказать.       — Ты никогда не задумывался об этом? — продолжает Саске. — Мы сейчас доберёмся до более тёплых краёв, перезимуем там, а потом?..       — А какая разница?       Ответный вопрос заставляет Саске с подозрением сузить глаза, как будто он ищет что-то скрытое, не принимая то, что лежит на поверхности.       — Как это «какая разница»? — переспрашивает он с раздражёнными нотками. — Мы что, будем бродить туда-сюда без цели?       — Да, — просто отвечает Наруто, и эта простота выбивает Саске из колеи. Он не знает, что сказать. Все заготовленные слова разлетаются. Видя его замешательство, Наруто смягчается, словно тает: — Лично моя цель — сделать всё возможное, чтобы нам было хорошо.       Наруто не отпускает его руку и притягивает к себе. Он целует его с дотошной осторожностью, чтобы разрушить каждую стену между ними, пока не останется ничего, кроме ноющей, вздымающейся, отчаянной потребности. Рука Саске скользит к основанию его шеи, и он отстраняет от себя Наруто, чтобы заявить:       — Ты не мог затеять всё это, только чтобы... Только из-за меня.       — Почему? Я люблю тебя.       Он слабо протестует, когда губы Наруто опять прижимаются к его губам, мягкие, тёплые и влажные, умоляя его просто расслабиться и поддаться.       — За что? — требовательно спрашивает Саске, снова отодвигая от себя его лицо, его рука всё ещё лежит на загорелой шее.       — Как это за что? — Наруто удивлённо фыркает. — Что ты за дурацкие вопросы задаёшь? За всё хорошее!       — Нельзя любить кого-то просто так.       Наруто отчаянно хочется сказать ему, чтобы он заткнулся и прекратил пороть чушь. Вместо этого он тянется вперёд и, улыбаясь, осыпает поцелуями щёки Саске, а тот лишь заносчиво хмыкает, пальцы тянут Наруто за ворот рубахи.       Они гуляют по полю, держась за руки, обнимаются и слушают крики ночных птиц. Саске может назвать каждую, чей голос прорезает ночной воздух. Наруто спрашивает: «А это кто?», и тот безошибочно отвечает, кому принадлежат глубокие басовые трели, протяжное «ху-ху-хуууу», характерное пощёлкивание или заливистое щебетание.       — Ты можешь с ними разговаривать? — интересуется Наруто. Саске качает головой.       — У птиц и животных нет такого понятия как «разговоры». Они сообщаются между собой по делу, предупреждают об опасности, выражают желание спариться или зовут своих детей, но не болтают попусту. Этим они и лучше людей.       Потом, расстелив на траве плащ, они ложатся рядом друг с другом, сморенные дремотным ощущением от спиртного. Над головами у них облака и луна, и в её свете деревья и кусты кажутся похожими на изваяния из блестящего чёрного камня. Прохлада, смех и лёгкие, как паутина, поцелуи — всё это так сладко, что кожа покрывается мурашками и слегка кружится голова. Наруто становится так легко, так отрадно на душе: он вдруг наконец замолкает и устраивает голову на костлявом плече Саске, слушая, как надрываются где-то в траве сверчки.       — Не спи, — тот больно щёлкает его по носу, что Наруто вздрагивает и хватается за многострадальную часть лица.       — Господи! Будишь его поцелуями — и вот что получаешь в знак благодарности! — бурчит Наруто, потирая нос. Глаза Саске мгновенно загораются, его обычная самоуверенность возвращается на его красивое заострённое лицо.       — Ненавижу эти нежности, — заявляет он.       — Да что ты? То-то я вижу, как ты от ненависти краснеешь, когда тебя просто в щёку поцелуешь.       — Заткнись! — гневится Саске, приподнимаясь на локте и занося кулак для болезненного тычка в рёбра Наруто, который не покатывается со смеху, маскируя оный под приступ кашля, только чтоб избежать очередной порции синяков. Он тянется к Саске, подавляя волну его негодования.       Для него удивительно то, как его губы никогда не устают целовать эту бледную, шершавую от сухости воздуха кожу. Целовать его становится для Наруто таким же естественным, как дышать. Он живёт от касания до касания.       — Кстати, давно хотел спросить, — говорит Наруто, ложась обратно на плечо Саске, когда они успокаиваются. — Ты мне, конечно, запретил спрашивать, но всё-таки твой полуптичий облик...       — О боже.       — Прошу тебя, я сгораю от любопытства ещё с того дня.       Он не смотрит на лицо Саске, но буквально слышит, как он закатывает глаза.       — Что ты хочешь знать?       — Почему вы с братом такие?       Высокая трава щекочет исполосованную щёку Наруто, когда он поворачивает голову. Зелёные стебельки контрастируют с матовыми красными бархатцами, алеющими вокруг головы Саске, как кровавый ореол. Мягкие лепестки падают с их голов от особо неласковых порывов ветра.       — Это своего рода проклятие, но оно не мешает нам жить. За исключением того, что раз в год мы обращаемся не по своей воле. Да и то это проходит через пару часов, — Саске вдруг давится смешком, глядя в небо. — У Итачи почему-то это проявляется немного раньше. Очень смешно сидеть за столом, завтракать и вдруг видеть, как у него на плече вырастают перья. Прямо с каждой секундой, как на дрожжах.       — И этот день девятнадцатое августа? — догадывается Наруто.       Саске утвердительно хмыкает. Наруто делает вдох, как будто ему не хватает воздуха, чтобы задать все накопившиеся вопросы.       — А что у Итачи с рукой? Почему одна не до конца обращается в крыло?       — А, это, — кривится Саске. — Однажды, когда он был в этом облике, ему отсекли крыло. Мы думали, что он теперь будет носить крюк, как бравый пират, но человечья рука не пострадала.       Наруто понимает, что это не смешно, но он смеётся. Саске тоже улыбается против воли.       — Хорошо, а тот замок?       Саске смотрит тёмными и опасными глазами, похожий на ангела-мстителя.       — Там жила наша семья.       Наруто боится спрашивать дальше. Что-то в выражении лица Саске заставляет его замолчать, и он наклоняется, чтобы потереться носом о его шею.       — Я понял. Спасибо, что рассказал.       Они решают вернуться, когда воздух совсем уж холодает, так, что неподвижно лежать на траве становится невыносимо, несмотря на тепло тел друг друга. Они возвращаются в деревню, где по-прежнему видны отблески костров. По небу медленно проплывают тёмные облака, голоса далеко-далеко, но нетрудно понять, о чём они судачат и о чём смеются, ибо ночь тихая, словно в огромном храме, и без труда можно разобрать произносимые между собой слова. Весь мир спокоен, даже дороги и поля — всё до последнего праха; и в эту бессмыслицу сумбурно погружаются люди, которые пляшут и пляшут вокруг кострищ, от которых идёт такой жар, что воздух над ними колышется маревом.       Кто-то рассказывает страшную историю, откуда-то доносятся обрывки песен, которые не вспомнят наутро. Кто-то крадётся по тропинкам, кто-то долго смотрит в небо. Прошлое и будущее мелькают перед глазами, и эти куски движущегося мира сливаются в одно большое, ни с чем не сравнимое и невыразимое мгновение.       Они незамеченными прошмыгнули к общинному дому. Наруто всё ещё сжимает руку Саске, когда тот вдруг тормозит в дверях и говорит:       — Иди, я скоро вернусь.       — Ты куда? — почти возмущается Наруто. За несколько домов от них слышится девичье хихиканье и гудение мужского баса.       — Тебе правда надо это знать? — едко произносит Саске, поднимая брови. — Схожу в баню, пока там никого нет.       — А меня ты взять с собой не хочешь? — ухмыляется Наруто и чувствует, как Саске дёргает рукой в его хватке.       — Опять ты за своё? Тебя кастрировать, что ли?       Наруто на миг серьезнеет и тихо говорит Саске на ухо:       — Шутки шутками, но ты впрямь думаешь, что я бы тронул тебя без разрешения?       Саске вдруг осекается и глядит на него с недоверием. Он ожидал от Наруто насмешек, как в тот раз, и его сбивает с толку такой тон. Тот внезапно расплывается в тёплой улыбке, разжимая пальцы на руке Саске.       — Я растоплю. Принеси что-нибудь из одежды. Эту утром постираем на реке.       Саске ещё некоторое время растерянно стоит в дверях, пока Наруто уходит.       Наруто очищает зольную камеру, снимает гарь, остатки золы с колосниковой решетки, кладёт поленья и кору. Саске бесшумно пробирается в помещение, пахнущее деревом, свежим веником и дымом, запирает за собой дверь, наклоняется над Наруто, который только-только собрался разводить огонь.       — Отойди, — приказывает он. Наруто удивлённо наблюдает, как Саске садится напротив топочной камеры и странно складывает пальцы напротив лица. Наруто в ужасе отпрыгивает назад, когда с его губ срывается настоящее пламя.       — Охренеть, ты же птица, а не дракон! — поражается он, уставившись ошеломлённо на окутанные огнём поленья. Наруто обнаруживает себя уткнувшимся спиной в стену. Саске прикрывает дверцу поддувала, оставив небольшой зазор, и поворачивается к нему.       — Будешь теперь думать, прежде чем язык мне в рот засовывать, — тешится он, наслаждаясь чужим изумлением. Его нарочитая грубость трусливо раскалывается, когда он ловит взгляд Наруто, взгляд восхищённый и обожающий.       Медный ковш повис на чане, уголь ярко тлеет, а от духа мяты тело воском растекается. Стоя в предбаннике, Саске позволяет рукавам наполовину упасть с плеч, открывая бледную кожу и лопатки, все острые линии и изящные углы и неожиданный всплеск цвета, распространяющийся по его груди от разгорающегося жара, ощутимого даже здесь. Наруто старается не пялиться на то, как он неторопливо снимает одежду, а заняться лучше своей собственной.       В парилке Наруто толкает ногой табуретку к кадушке.       — Веником лупить не буду, не бойся.       Пар клубится, жалит, а влага, словно жемчуг, кожу украшает. Наруто приятно от того, что Саске не скрывает свою наготу перед ним — доверие, ценное из-за одного лишь человека, от которого исходит.       — На тебе ни одного шрама, — озадаченно замечает Наруто, укутывая его в горячие хлопья пены, растирая плечи и спину душистым отваром.       — На тебе тоже, — лениво сообщает Саске. Запах такой резкий, что хочется чихнуть, и он шумно втягивает влажный воздух носом.       — Так повелось, что на мне всё заживает, как на собаке, — гордо заявляет Наруто.       Ни одна связная мысль не держится в голове Саске. Некоторое время он следит за жёлтым светильником, подвешенным к потолку, но вскоре понимает, что и это простое занятие его утомляет. Тогда он закрывает глаза, отключает слух и переключает всё внимание на пальцы Наруто, разминающие его мышцы. Тот не церемонится, надавливает сильно, почти больно, нащупывает все болезненные точки на шее, разминает косточки позвоночника, проходится до поясницы, вызывая такое острое томление.       С губ против воли стон срывается.       — Больно? — тут же спрашивает Наруто, на секунду ослабляя давление на мышцы.       — Да, но продолжай.       Пока Наруто делает круговые движения большими пальцами, двигаясь по шее вниз, Саске не сдерживает несколько громких вздохов, испытывая смешанные чувства от того, что боль может быть приятной. Когда Наруто находит на его спине две особенно чувствительные точки и разминает их ощутимым надавливанием, Саске заглушает очередной стон ругательством.       — Наруто, умоляю, я умру сейчас. Сделай так ещё раз.       За спиной слышится задорный смех, и пальцы снова погружаются в кожу, оставляя на ней красные отметины, вызывая дрожь во всём теле. Саске сдавленно стонет, и ему кажется, что Наруто может его наизнанку вывернуть, и он не будет возражать. Его движения в какой-то момент превращаются в нежные и ритмичные, словно давая передышку, но Саске хрипло просит:       — Сильнее.       — Неа, ты такие звуки издаёшь, что завтра нам придётся спешно уезжать из деревни, красными от стыда, — прыснув от смеха, отвечает Наруто. Саске на миг замирает, даже открыв глаза.       — Я? Я вроде как пытаюсь сдерживаться.       Из горла Наруто вырывается удивлённый смех.       — Ах, это ты ещё и сдерживаешься!       Наруто сладостно его слушать. Голос Саске вибрирует в его ушах и сердце. Тот раздумывает пару секунд, склонив голову, потом говорит:       — Ай, да к чёрту! Пусть хоть камнями закидают — сделай так ещё раз. Пожалуйста.       Наруто разрывает изнутри плохо сдерживаемым хохотом. Хотя бы от того, что это первый раз, когда он слышит от Саске слово «пожалуйста».       Спустя время, когда Наруто заканчивает эту сладкую муку, Саске обмякает, ощущает себя бескостным и растаявшим, пересаживается на скамейку, чтобы откинуться на спинку. Мышцы блаженно горят, покалывают от прильнувшей крови. Он всё ещё чувствует руки Наруто, несмотря на то, что он уже не прикасается к нему. Это призрачное ощущение пленит его.       Наруто что-то весело рассказывает, расхаживая по бане, подливая воды на шипящие камни, проверяя топку. Из-под полуприкрытых век Саске следит, как двигается его гибкое загорелое тело сквозь клубы пара. Наруто вдруг останавливается, и Саске понимает, что он зовёт его по имени. Наруто встречает его взгляд, еле различимый из-под ресниц. Обволакивающий такой взгляд, одновременно покорный и вызывающий.       — Ты глянь на него, я ему рассказываю-рассказываю, а он спит, зараза! — притворно злится Наруто. — Была б сейчас зима — я бы тебя в снег мордой окунул.       — Я не сплю, — вяло возражает Саске. Лунный свет играет на прядях его влажных волос, осветляя кончики до тёмно-коричневого цвета вместо обычного чёрного.       — Охотно верю.       Его голос, хриплый и мягкий, как тёплый мед, от которого приятно першит в горле. Саске позволяет своему взгляду скользить по телу Наруто.       — Эти трое были правы, — неожиданно произносит он, еле шевеля губами. — Я тебя не заслуживаю.       Наруто с раздражением отмахивается.       — Замолчи! Ей-богу, замолчи, а то ковшом огрею.       Саске улыбается. Впервые это получается так легко.