Злое

      Поцелуи, отягощённые спиртным, плюшевая подушечка нижней губы, пухлая под его покусываниями, пальцы вплетены в волосы туго и цепко, как будто боятся отпустить и упустить. Воспоминания вчерашнего вечера накатывают, стоит ему открыть глаза, за коими гнездится острая боль.       — Ооох, господи, — стонет Наруто, пытаясь приподняться, но обнаруживает, что придавлен весом чужого тела. Черноволосая голова лежит на его животе и покачивается в такт дыханию и напряжению мышц.       Наруто оглядывает комнату и вспоминает, как они ввалились сюда вчера, не отлипая друг от друга даже для того, чтобы закрыть дверь и пройти к койке. Бледная плоть, тёмные волосы, запах дождя, выгибающееся ему навстречу тело на соломенном матрасе. Ему вчера опять отбило разум, сделав бесхребетным, податливым и истекающим слюной — это всё сладострастные изгибы и мягкие складки кожи. Саске совершенный с точки зрения Наруто, а также с точки зрения количества боли и удовольствия, которые он доставил ему вчера. Сколько раз его зубы вонзились в его шею, плечи и бёдра, было неизмеримо.       Наруто начинает дышать грудью, а не животом, чтобы не разбудить Саске. Ему понравился тот факт, что когда они сказали трактирщику, что комнаты с односпальной кроватью им будет достаточно, тот и бровью не повёл. Глаза Наруто всё ещё прикрыты тяжёлыми веками сна и дремоты, его волосы, пучки бледного солнечного света, падают беспорядочно на лоб, его кожа мягкого золотистого цвета свежеиспеченного хлеба. Он вспоминает всё вчерашнее — как Саске выгибает спину с тихим вздохом, плавно, томно двигая бедрами, как прижимается к изгибу его ладони и оставляет липкие чёткие следы на тыльной стороне его пальцев. Вспоминает и со стыдом осознаёт, насколько тяжёлым вмиг стало его дыхание.       Чтобы отвлечь себя, Наруто вплетается пальцами в волосы Саске и легко ерошит их, ощущая кожей их жёсткость. Ему кажется, что он держит в своих руках сокровище. Он так рад, что они решили просто бродить вместе, куда-то двигаться, ибо как же скучно делать паузу, заканчивать, ржаветь несгоревшим, не сиять в работе, труде или битве, останавливаться где-то, чтобы врасти в почву. Наруто думает, что, быть может, к старости они обязательно где-нибудь осядут, но пока им едва перевалило за двадцать и они были свободны. Они уже не та сила, что в прежние времена — один равный нрав героических сердец, ослабленный временем и судьбой, но сильный волей стремиться, искать, находить и не сдаваться. Наруто нашёл свою вечность в объятиях безупречного человека: они расписывают своё бытие одними и теми же кистями.       Ещё не поздно найти новый мир.       Саске мычит, отзываясь на движения его пальцев.       — Разбудил? — спрашивает Наруто, с прищуром улыбаясь и почёсывая его за ухом. Саске снова мычит, но непонятно, что это означает. Наруто откидывается на подушке, смотрит в окно: облака тёплые, как сливочное масло, морось мёдом сыпется по мшистым горам, окруживших стены городской крепости. Саске наклоняет и поворачивает голову, намекая, какие именно места на его коже просят большей ласки. Он распространяется в крови Наруто, как дикий плющ, оплетая его плоть, кости, упираясь в костяную клетку его ребер, огненный и поднимающийся из холодных трещин внутри сердца, затуманивая разум ароматом черники и дождя.       Иногда, когда они ночуют под открытым небом или в пещерах и Наруто не может уснуть, ему нужно почувствовать тепло чужого тела, и тогда он украдкой подвигается к Саске, молча прижимается к его спине и, свернувшись калачиком, обнимает его за талию. Ему всегда холодно, и его подбородок упирается ему в спину, но Саске ничего не говорит, просто сжимает его руку и притягивает его ближе. Порой в такие ночи Наруто невольно начинает болтать обо всём подряд, полушёпотом. О том, как он любит Саске, прикосновения к его коже, тот тихий звук, который он издаёт, когда сердится, устал или расстроен, то, как его брови морщатся, когда он улыбается.       — У тебя золотые руки, — внезапно бормочет Саске, сонно и скомканно. Он приподнимается на локтях, его глаза всё ещё закрыты, волосы растрёпаны, и выражение его лица заставляет что-то перевернуться в груди Наруто, который чувствует, как собственный приглушённый голос вибрирует у него в горле:       — Непривычно слышать похвалу от тебя.       — Ну, так значит, она наиболее ценна, — говорит Саске, и в его тон возвращаются привычные нотки гордыни. Он ёрзает, чтобы подползти чуть вперёд и устроить голову на плече Наруто, который наблюдает за этим с затаённым дыханием, точно боится спугнуть. Саске и в самом деле как дикий зверёк. Приручить его стоило многих сил.       Слабый свет из окна выхватывает тонкие тёмные волоски на его руках и дорожку, идущую вниз по животу к густым тугим завиткам, где Наруто любит водить пальцами и прижиматься губами.       — Нам нужно купить всякого в дорогу, — напоминает Наруто, не желая потакать его самолюбию и игнорируя последнюю реплику. — Давай вечером пойдём на городской рынок?       — Это ты без меня. Чёрта с два я буду толкаться в этом клоповнике с этими вонючими деревенщинами.       — Фактически, они горожане. Но ладно, не буду заставлять.       Саске стихает, дыхание его ровное и тёплое на ключице Наруто, и тому думается, что он, возможно, опять задремал. Он продолжает ласково трепать его по волосам, наслаждаясь тяжестью чёрных прядей и неосознанным довольным мычанием, запертым за сомкнутыми губами. Наруто тоже очарован руками Саске, в прямом и переносном смысле. Ладони широкие и сильные, мозолистые и покрытые маленькими шрамами, пальцы удивительно длинные и тонкие. В другой жизни они могли бы быть утончёнными и элегантными, но в этой жизни это руки солдата, огрубевшие от войны, хотя в том, как они владеют мечом, есть какая-то внушающая благоговейный трепет грация. Эти руки противоречивы: они способны на мягкость, нежность, но способны убить одним ударом. Он смертоносен, как открытый нож, и столь же опасен. Слишком много острых краев и осколков. Острый, как бритва, и хрупкий, как стекло.       Наруто решает, что пойти в одиночку хорошая идея, потому что Саске, на минуточку, по-прежнему на плохом счету, и однажды даже их скрытность может не спасти от открытой конфронтации. Наруто смотрит на чужие чернильные локоны, разметавшиеся по его собственной смуглой груди. Пульс, бьющийся на шее; голубая кровь под фарфорово-белой кожей. Наруто хочет остаться в этой постели, с этим человеком. Не идти никуда. В стену с обратной стороны что-то врезается, коридор наполнен шумом. Их комната подобна тихому уголку среди всеобщего разгула, в котором рокот жизни сливается с постукиванием дождя. Снизу раздаётся звук бьющегося стекла, перезвон гитар и трескотня множества голосов.       Он спокоен, умиротворён и лежит совершенно неподвижно, почти слышит тихое дыхание рядом, чувствует тепло его тела, мягкое эхо его прикосновений к коже. Наруто наклоняет голову, чтобы поцеловать его куда дотянется.       — Ты вчера просил не давать тебе залёживаться, — напоминает он.       — А, точно.       Саске не предпринимает никаких попыток встать, а Наруто продолжает мучить его поцелуями. Он знал, что делает, знал, как спровоцировать его, как заставить его отчаянно хотеть прикосновения, как заставить его сгорать от желания от одного только касания губ, и в конце концов так и случилось: Саске раздражённо зарычал и поднялся с кровати, бегущий от собственной нужды.       Пока Саске умывается, он очень, очень тихо напевает себе под нос обрывки старых детских песен и полузабытых колыбельных, которые пела его мать. Его голос звучал, как струны виолончели, облитые сладкой патокой. У него также есть удивительно обширный и грязный репертуар похабных баллад, которые, как он утверждает, выучил от Суйгецу. Наруто лежит в кровати, завернувшись в одеяло, и наблюдает за ним, обводит взглядом контуры его фигуры.       — Хватит пялиться, — безучастно упрекает Саске, начиная одеваться.       — Чего я там не видел?       Наруто ловит в себе странное волнительное обожание, глядя, как Саске одевается, натягивает один элемент одежды за другим, оставляет всё меньше и меньше участков голой кожи. Наруто тяжело сглатывает, поражаясь самому себе — это так глупо распалиться из-за того, что кто-то одевается, а не наоборот. Он пристыженно отворачивается к стене.       — Когда вернёшься? — бормочет Наруто, заслышав, как шаги направляются к двери.       — Не скоро, — был ответ.       Это маленькое требовательное существо, которое приходит и уходит, когда ему заблагорассудится.       Он лежит в кровати ещё долго, успев пару раз провалиться в дрёму и снова проснуться. Тёплый дождь окутывает город дымкой, туман спускается, чтобы поцеловать серые улицы, и прохладные пальцы скользят по воротникам всех, кому случалось гулять. День, напоминающий пасмурное лето. Для полноты картины не хватает только детского смеха, но горожане улыбаются вымученно и снисходительно. Когда тело начинает болеть от лежания и требовать движения, Наруто нехотя поднимается.       Выйдя на улицу, он даже не накидывает на голову капюшон, считая дождь слишком мелким и ласковым, чтобы доставить ему неудобства. Ему нравится нежный ветер, пахнущий морем и проклюнувшимся сквозь тучи солнцем. Неизменная любовь к морю возникает у него после дней, проведённых в хижине на том утёсе. Он глубоко вдыхает и направляется по влажной улице, глядя на промытые дочиста холмы, на которых каждое дерево стоит так же прямо, как он сам.       Он плохо знает этот город, но все города похожи друг на друга по своему устройству, как будто у строителей нет фантазии, поэтому он ориентируется интуитивно. В таких городах с узкими улицами, грязными маргинальными подворотнями и покосившимися домами жутковато — ему больше по нраву деревни, ему нравится странноватая простота жизни крестьян, пускай ничего нет нелепее и, что хуже всего, скучнее оной. Сейчас он бредёт по улочке, заваленной мусором, сквозь который прорастает густой сорняк, а мимо спешат, переваливаясь с боку на бок, мрачные старухи с узелками, растрёпанные девчонки, сгибаясь под тяжестью корзин, да грязные дети, зачарованно глядящие вслед на его непривычную одежду, на его лицо.       Наруто проходит мимо лавки, на вывеску которой обращает внимание сразу, а реагирует — запоздало. Пока люди обтекали его вихрем красок, запахов и звуков, от удивления он едва не прирос к земле. На вывеске красуется цветок, заставляющий что-то в толще воспоминаний Наруто болезненно шевелиться. Не осознавая своих действий, он делает шаг вперёд.       Бросается в глаза контраст золота с фактурами и цветами эмали и драгоценных камней — изумрудов, сапфиров, рубинов, бирюзы, пресноводного жемчуга и янтаря. Но это всё ерунда по сравнению с вспышками розового цвета, которые Наруто ищет намеренно, ловит взглядом. Он никогда не забудет эти кристаллы.       — Могу чем-нибудь помочь?       С лестницы спускаются чьи-то шаги. Наруто сначала глядит через плечо, а затем оборачивается, встречая ошарашенный взгляд. Ему кажется, что от неё пахнет сандалом — какая-то натуральная пряность, тёплая и вкусная.       — Это ты?!       Её настроение не длится неделю, день или час. Она переменчива, гибка, как хамелеон. Наруто широко-широко улыбается:       — Так и знал, что увижу здесь тебя, Гурен.       Через минуту Наруто уже сидит в кладовке за крохотным столиком с кружкой ягодного отвара, пока Гурен громко рассказывает о своей ювелирной лавке, причитая, мол, не собиралась она заводить ничего подобного, но как-то всё так завернулось-закрутилось, да и Юкимару надо спокойно расти, а не бродить с ней и Гозу по миру. Наруто смотрит в небольшое зарешёченное оконце, усмехается. С улицы несётся топот множества ног – стражники уже гонят большую часть арестантов к заполненному водой рву. Гурен наконец садится напротив него, они оба шумные и заполняют собой пространство, звенит подвешенная к потолку бронзовая люстра, оба хохочут и крепко матерятся, когда повествуют о чём-то и перемежают между друг другом запальчивое «А помнишь..!»       — И как, расходятся твои драгоценности?       Несколько мгновений Наруто не может оторвать глаз от ярко-зелёного сапфира, в котором есть нечто демоническое. Он напоминает ему глаза Сакуры.       — А то, — отмахивается Гурен. — Особенно, мои розовые кристалы. Их любят дворяне, заказывает королевский двор.       Она воспитательница и убийца. Она может разрушать и восстанавливать. Наруто ни разу не подумал, что у Юкимару могла быть опекунша лучше неё.       — Но они ж исчезнут, если ты, не дай Бог, умрёшь, — вспоминает он.       Ониксовые глаза с намёком на угольную черноту посередине — что-то необыкновенное и поразительное — ненадолго исчезают за полотном пронизанных сиреневыми капиллярами век.       — Да. Эти кристалы — красота, которую нельзя запечатлеть навечно, — её тон вдруг меняется, и она предлагает: — А давай я закрою лавку и открою вино? Гозу и Юкимару всё равно в лесах.       — Ого, а что они там делают? — интересуется Наруто, а Гурен, не дожидаясь согласия, снимает с ключницы огромный ключ от мастерской и идёт к двери.       — Собирают какие-то травы. Я не разбираюсь, да и мне, собственно, плевать.       Наруто глядит на дождь, струящийся по стенам здания напротив, окрашивая мир в водянистые, размытые очертания, неясные и неопределённые. В мастерской тихо, поэтому звук откупоренной бутылки слышится как выстрел грозы. Изюмно-медовый вкус с оттенком свежего ржаного хлеба растекается по языку.       — Ты здесь мимоходом? — спрашивает Гурен.       — Мы, — поправляет Наруто, пряча губы за кружкой.       — С кем?       — Ты его знаешь. Саске Учиха.       Гурен поднимает брови, а тон её искренне ошеломлённый:       — Ты нашёл его после войны?       — Случайно.       Наруто закусывает губу, размышляя, рассказать ли ей, что они обвенчаны. Он знает, что Гурен можно доверять. Она колкая, саркастичная, но не злобная, не осуждающая. Трудное прошлое сделало её такой, заставило её почувствовать настоящую боль, сделало её той, кто она есть сегодня.       — Вот это да. Меня всегда раздражал этот ублюдок. К счастью, мы виделись всего два раза у Орочимару, а уж после его смазливая морда не мозолила мне глаза — и слава Богу. Удивительно, что он до сих пор жив с его-то неуёмной гордостью и глупой самоуверенностью.       — Ну, его самоуверенность всё-таки оправдана, — делает попытку защитить его Наруто, стараясь, чтобы это не выглядело слишком вычурно. — Он потрясающий мечник и его сила...       — Я слышала, он столько раз попадал в самую задницу, но всегда умудрялся победить, хотя не должен был даже выжить. Бог его любит.       — Я тоже.       Гурен давится вином. Её глаза расширяются, когда она смотрит на Наруто, обхватывающего кружку ладонями с невинным видом. Словно желая добить её, он добавляет:       — Моя знакомая обвенчала нас за день до того, как отлучиться от церкви.       Гурен косится в окно, как если бы там был ответ на несуществующий и несформулированный вопрос, а потом просто прокашливается и осушает свою кружку, прежде чем под звук перетекающего из бутылки вина протянуть:       — Мда, Наруто, из всех существующих в мире людей, которых ты мог любить, ты выбрал этого паршивого засранца.       — Ой, да иди ты!       Тот кидает в неё винную пробку и промахивается.       — Не знаю, что и сказать, — Гурен заканчивает наполнять кружку и подвигает бутылку к нему. — Почему у тебя нет кольца?       Наруто смотрит на свои руки, точно впервые видит.       — Эээ... У нас нет колец.       Он чувствует, что это не ответ на вопрос, но не может придумать ничего бо́ле. Гурен посмеивается, пока он в замешательстве наливает себе вино.       — Дабы отдать тебе старый должок, могу сделать или подобрать вам кольца.       Вылупившись на неё, Наруто не замечает, что перелил уже далеко за пределы кружки, и бордовая жидкость проливается на стол. Гурен шипит на него и идёт за тряпкой.       — Извини, — Наруто порывается вытереть всё сам, но она отталкивает его руку и сама промакивает лужицу. — Гурен, это слишком... эм, я не знаю, мне неловко принимать от тебя такое.       — Почему? Кольца — это что-то неприличное?       — Да нет!       — Тогда в чём проблема? У супругов должен быть какой-то символ их брака.       — Гурен... — Наруто закусывает щёку с внутренней стороны. Он ощущает, как его лицо теплеет, но, быть может, это от вина.       К вечеру дождь становится неласковым. Чернеют тучи, как тяжёлые валуны на небе, грохочут, мчатся по ветру, когда копья света мелькают с воем, и воздух разрывается над потемневшей землей. Дождь льёт как из ведра, жалящие иглы бьют по коже прохожих, которые не успели или не пожелали укрыться. Деревья и кусты дрожат от завывающих порывов ветра, вода стекает с неба и размывает границы между ними. И всё равно это не тот ледяной октябрьский дождь, к которому Наруто привык. Он думает о Саске, о том, что тот может промокнуть и заболеть, если не успел вернуться в комнату в трактире.       — Неужели Гозу и Юкимару ходят в такую погоду, да ещё и в лесу? — беспокоится Наруто.       — Поверь, они прекрасно себя чувствуют и уж в случае чего от дождя могут спрятаться, — задирает нос Гурен. — Ты просто признайся, что соскучился по этому мелкому.       — Может быть, — смеётся Наруто.       К ночи небо поразительно проясняется, сияющие яркие звезды плавают в чёрном зеркале небес. Выходя из ювелирной мастерской, Наруто осознаёт, что не сделал сегодня вообще ничего из того, что планировал.       Оказывается, Саске уже вернулся. Когда Наруто входит в комнату и видит его полусидящим на кровати с длинным бумажным свитком в руках, он не сдерживает улыбку, чувствуя себя глупым, глупым и влюблённым.       — Привет, Саске.       Наруто спотыкается на пороге, делает вид, что так задумано, и разувается. Саске молчит какое-то время, продолжая читать, а после совсем внезапно и не поднимая взгляд произносит:       — Я смотрю, ты затарился всем, чем нужно. Особенно, перегаром.       Наруто сдерживает смех из вежливости к его гневу. Саске отлично маскирует эмоции, но его глаза сердито сверкают даже при том, что он старательно прячет взгляд, от которого вооружённое войско трусливо разбежится.       — Саске, я был...       — Мне плевать, где ты там был до глубокой ночи, — вздорно прерывает он.       Наруто слишком пьян, чтобы контролировать рвущийся из него смех. Он сбрасывает плащ, не заботясь о том, что тот падает на пол, и оказывается возле кровати, хватая Саске так крепко, что тот при всей своей ловкости и изворотливости не уйдёт, придавливает его своим весом, припадает ртом к его шее, целует, целует.       — Иди проветрись, прежде чем лезть ко мне! — рявкает на него Саске, пока его маска мнимого равнодушия с грохотом раскалывается. Свиток, который он читал до этого, выпадает из рук.       — Какой же у меня ревнивый муж, — смеётся Наруто между поцелуями и покусываниями. — Ты меня даже не дослушал, зараза.       — Я не хочу тебя дослушивать. Делай, что хочешь, мне до этого дела нет, но если решаешь притащиться домой на бровях, я тебя спать на пороге за дверью оставлю, — Саске пытается отпихнуть его босой ногой. — Пошёл вон, от тебя несёт, как в блядюшнике!       Его хватка на плече Наруто, пока он пытается высвободиться из объятий, настолько сильна, что тому кажется, будто его кости в конце этой маленькой борьбы будут раздроблены. Наруто кусает выступ его кадыка, когда Саске опрометчиво запрокидывает голову.       Свиток закатывается под кровать, которая жалостливо скрипит.       Тушить огонь подливанием в него масла было, пожалуй, не совсем умно, но Наруто не думает. Он игнорирует тычки и удары кулаков, зализывает собственные укусы на шее Саске, всасывает его кожу до цвета вина, которое было в его кружке не так давно, и вдруг слышит над ухом вибрацию стона.       Наруто взрывается хохотом, который заставляет слёзы выступить на его глазах, и отстраняется.       — Убью! — звереет Саске, багровея одновременно от злобы и стыда, как раскалённое докрасна железо.       Наруто продолжает смеяться, плечи его вздымаются, по раскрасневшимся щекам текут слёзы. Это глубокий, насыщенный звук, тёплый, радостный и ужасно заразительный. Саске толкает его с дикой бранью, а потом их дыхание сбивается в яростном шквале поцелуев. Поцелуи, которые Саске мстительно вдавливает в кожу Наруто, причиняют боль, как синяки, пятнистые и алые — новый экзотический окрас. Они переругиваются, выползая из своих шкур в шкуры друг друга, когда разбрасывают укусы по изгибам плоти, которая позже расцветёт, как малиновая утренняя зарница.       Саске возвышается над ним, сияющий, прекрасный, про́клятый.       — Милый мой, я вообще-то хотел тебе кое-что показать, — ухмыляется Наруто, бережно убирая чёрную прядку, прилипшую к его вспотевшему лбу.       — Ты мне зубы не заговаривай. Я тебе не милый — тебя всё ещё ждёт половой коврик в качестве ложа.       — Хорошо-хорошо, только дай мне встать на минуту.       Саске откидывается обратно на подушки, приглаживая волосы в тщетной попытке привести себя в порядок, но он всё ещё выглядит как фурия, пока Наруто сползает с кровати и поднимает свой плащ, чтобы повесить его на гвоздь у двери.       — Смотри.       Наруто садится на край матраса, и Саске некоторое время демонстративно игнорирует его, шаря рукой под кроватью. Найдя свиток, он выпрямляется и с каменным лицом глядит на коробочку из полированного дерева.       — Что это? — требовательно спрашивает он, как будто Наруто подсунул ему живую уховёртку.       — Можешь открыть и посмотреть.       Саске раздражённо раскрывает маленькую защёлку, не беря коробок в руки и оставляя его в ладонях Наруто, откидывает крышку и снова глядит с нечитаемым выражением лица теперь уже на содержимое.       — Это что?       Он на секунду осекается, понимая, что повторяется.       — Что за кольцо? — перефразирует Саске.       — Это тебе.       Наруто стискивает челюсти, но смех вырывается неприличным хрипом, потому что реакция Саске ещё уморительнее, чем он прокручивал себе в голове. Уголки его рта дёргаются, даже когда он яростно хмурится в тщетной попытке сделать серьёзное, торжественное лицо и сдержать звук, который вырывается из его груди.       Пока Саске, очевидно, решает в мыслях сложную задачу, Наруто вытаскивает кольцо и берёт его руку. Тот просыпается, только когда гладкий обод скользит по его безымянному пальцу.       — Зачем ты тратишь деньги на всякие безделушки? — вопрошает Саске с эмоцией, которую отчаянно пытается замаскировать под злобу.       — Во-первых, это уже не твоё дело, что я там трачу, а что не трачу. Во-вторых, я бы отдал за тебя всё, что у меня есть.       — Замолчи.       — В-третьих, спасибо, что разделил мои чувства.       — Я сказал, замолчи.       Наруто с полминуты изучает его напряжённое лицо и оторопелый взгляд, а затем усмехается:       — Так и скажи, что расстроган.       Саске опять рычит, но уже без энтузиазма. Он больше ничего не говорит и просто гипнотизирует кольцо на его пальце, пока Наруто с улыбкой наблюдает за ним. Ничто не сравнится с тем первым поцелуем: чувство предвкушения, мягкость его губ, его дыхание, что становится всё тяжелее, горячий рот, что раскрывается в готовности, тёплое дыхание на щеке, но Наруто хочет попробовать повторить и тянется к лицу Саске. Тот понимает это за долю секунды, и когда их губы соприкасаются, издаёт крошечный, тихий, мягкий звук, отвечает в этот раз как-то неловко и смущённо хмурит брови.       — Как ты угадал с размером кольца?       Первое, что спрашивает Саске, когда они совсем чуть-чуть разрывают поцелуй — настолько мало, что он шепчет это в губы Наруто.       — Я слишком хорошо знаю твои руки.       Бесшумная усмешка, а его глаза почти черны из-за расширенных зрачков. Саске видит в них своё отражение.       — А твоё кольцо?       Наруто немного отодвигается, запускает руки в карманы, словно вспоминает, куда его положил, и через мгновение протягивает раскрытую ладонь, на которой покоится блеснувший в свете свечи обруч. Точно такой же. Саске молчаливо забирает его, и Наруто позволяет ему надеть себе кольцо.       — Так вот, был я у своей знакомой, — продолжает Наруто давно прерванный и почти не начатый рассказ. — Её зовут Гурен, ты её должен помнить.       — Не помню, — отрезает Саске.       — Не удивлён. У неё особая сила, связанная с кристаллами. Мы давно не виделись, а сейчас, встретив её, я узнал, что она ювелирная мастерица.       Саске бессознательно держит его руку, и Наруто старается никак не выдавать это, чтобы тот не отпустил её. Саске тактильный, но сам не осознаёт этого. Не в силах или не желая выразить свои чувства, своё волнение, свою потребность в утешении словами, он ищет утешения через контакт. Всё время, пока они вместе, Наруто ждёт, наблюдает, слушает, изучает оттенки настроения Саске. Узнаёт по тому, как он расправляет плечи, по морщинке между его бровей, когда он сердится, печалится, раздражён, встревожен. Узнаёт, что он тоже болит. Учится, когда каждая жёсткая линия его тела взывает к прикосновению, к утешению, но его глаза темнеют от предостережения, а изгиб рта кривится от презрения.       — Ясно, — говорит Саске, и губы его сжимаются в тонкую линию, а взгляд блуждает по комнате.       — Я правда сегодня отвлёкся, извини. Завтра всё сделаю.       — Уж постарайся.       Этой ночью Саске пускает его спать в кровати, пускай и ворчит ещё добрый час и велит Наруто не дышать на него.       Утром они всё равно просыпаются в обнимку. Когда Наруто убирает руку, чтобы ослабить напряжение в плече, Саске недовольно бубнит. Наруто смеётся, поворачивается и прижимается к нему, чтобы проследить губами хорошо проторенные пути, которые составляют карту чужого тела, проводя мягкое дыхание через впадины и подъёмы напряженных мышц, тёплой кожи и гладких тёмных волос. Нанесение на карту того, что когда-то было неизведанной территорией, а теперь стало отрадой, домом.       — Теперь моя очередь валяться в постели, а тебе идти по делам, — заявляет Саске в один прекрасный момент и спихивает его с кровати на пол.       Город после дождя пахнет иначе, и по-особенному оживлён. Нет той прежней унылой тяжести и затхлости, которая превращает обычный городской день в один бесконечный чёрный тоннель. Сейчас всё включено в маленький калейдоскоп оттенков, которые можно по-всякому переменить.       На городском рынке царит рабочий беспорядок. Повсюду ходят маленькие дети, толкаются взрослые, где-то плачет ребёнок, и везде снуют молчаливые люди с каталками, сумками и большими свёртками в руках. Их много, очень много. Кто-то покупает цветы, кто-то одежду, кто-то еду, кто-то ещё что-то, но здесь всем всё надо успеть. То тут, то там доносится треск рвущейся ткани и сдавленный стон, на который почти не обращают внимания — звуки очередной потасовки. На прилавках грудами лежат сваленные продукты, тазики для варки яиц, лопаты, бутылки с молоком, большие котлы и мешки, инструменты, коробки и прочее, прочее, прочее.       Голоса торговок ввинчиваются в уши, лотки и скобяные лавки рябят перед глазами. Сало топится на солнце, Наруто морщит нос от запаха жареного мяса. Лиловатые тени хрупки ещё и не окреп полуденный жар, но пахнут корзины из ивовых прутьев ароматом нагретой солнцем лозы. Купцы в шатрах переговариваются гортанными голосами. Они играют в шашки, сидя на грубо сколоченных табуретах; за их спинами высятся горы жестяных банок. Проезжают смазанные телеги, с чьих колёс капает дёготь, ослики сонно жуют солому. Слышится глуховатый смех — кто-то рассказывает о том, как за его дочь сватался какой-то богач, а потом его казнили; весёлый, почти звенящий голос повествует о том, как ведьма сглазила мёд в их улье.       Наруто цепляется за последний обрывок фразы и понимает, что ужасно хочет мёд, чтоб в горле першило и на языке вязко растекалось.       Когда он возвращается и сваливает всё набранное возле двери с запыхавшимся вздохом, ему становится ясно, почему Саске отказался идти с ним. Действительно утомляет эта толкотня. Тот с бессовестным видом вальяжно сидит на кровати, пьёт откуда-то взявшийся настой и смотрит в окно.       — Ты, между прочим, в хмельном бреду заплатил трактирщику на неделю вперёд, — сообщает Саске, как будто Наруто не уходил никуда. — Что, торчать здесь будем?       — Ну, будем, получается. А что?       — Столько времени впустую, — ворчит Саске, не отворачиваясь от окна.       — Не впустую, а на отдых.       Наруто, не раздеваясь, валится на кровать, кладя голову ему на колени, и вся его усталость отступает на второй план. Если бы кто-то десять лет назад сказал ему, что он будет находить такой покой в руках другого человека, он бы посмеялся.       — Любишь мёд?       — Нет. Ты что, купил его?       — Конечно.       — Сам и ешь. Я не люблю сладкое, а мёд придумал дьявол, чтобы поиздеваться над моим вкусом.       Наруто посмеивается, глядя на его лицо снизу вверх в перевёрнутом ракурсе. Саске, по его мнению, красив с любых углов. Он заключил его в темницу своего сердца, там, где любовь изобилует, любовь переливается через край. Наруто не хочет, чтобы его выпустили под залог, и не хочет, чтобы его судили по справедливости, потому что он сделал это сердце своим домом. Любую попытку даровать ему амнистию он не приветствует. Он хочет оставаться в четырёх углах сердца Саске, жаждет, чтобы цепи, которые связывали его, держали его так крепко, чтобы он не смог вырваться. И когда он, наконец, закончит свой срок наказания, он попросит об апелляции, чтобы продлить своё заключение.       — Знаешь, — вдруг начинает Наруто задумчиво, — после того, как у меня не стало дома, я подумал, что уже всё. Это второй раз уже, это уже слишком, я больше не выкарабкаюсь...       — Ты чего? — возмущается Саске и щипает его за щёку. Взвизгнув от боли, Наруто заливисто хохочет.       — Да погоди ты! Я хотел сказать, я рад, что нашёл свой дом рядом с тобой. Ай, да больно, зараза, хватит!       Наруто перехватывает его кисть, держит пальцы, кусающие его игриво, но жаляще. Он уже понял, что Саске не любит нежности и в действиях и в словах, ибо они стесняют его. Признания в любви можно использовать против него в бою, как клинок, поскольку они по-странному ранят его.       — Ты сказал «второй раз». Как тебе, зацелованному солнцем дураку, так не повезло в жизни?       Наруто замечает, что рядом с Саске ему легче переносить воспоминания.       — Первый раз родители умерли, второй раз мою деревню уничтожили. Я уже упоминал.       Наруто помнит, как побывал там уже после всего. Холодный ветер вздыхает, проносясь по пустым улицам. Там, где лежали разрушенные улочки, повреждённые в поражении, где окна разбиты вдребезги, но рваные занавески остались, как приспущенные флаги, свидетельство былой жизни. За вороватыми стенами прячутся скелеты сказанной лжи, страницы из сценариев жизни, теперь пожелтевшие и старые, сцены огромной важности, затерянные в чёрных ночах, злодеи и чудовища скрыты от людских глаз. Кошмары похоронили под клумбами; надгробия, воздвигнутые для непролитых тайн мёртвых молчаливо напоминают о мыслях ещё не раскрытых, да улетели вороны туда, где тьма стала смелой.       — Уничтожили?       — Да.       — Люди?       — Ну а кто ж ещё?       — Ты отомстил?       Наруто помнит, как реагировали на это другие выжившие. Кричащая женщина, голос которой разветвляет водоворот за пределами человеческого ужаса. Облака нервничают, когда священники молятся за упокой душ.       — Нет. Свидетели, которые могли сказать, что за люди это сделали, были убиты, а мы пришли слишком поздно. Я пришёл слишком поздно.       Он диву даётся, как легко текут его слова, будто в исповедальне. Раньше у него не получалось говорить об этом так легко. Рука Саске, которую он держит, кажется ему спасительной соломинкой.       — Всё королевство гремело о резне в Конохе. А потом это ушло на страницы истории. Сейчас всем плевать, никому уже не надо искать виноватых.       Простые жители и соратники мертвы, но их имена живут в грязной газетной бумаге, копеечных тряпках и в холодном твёрдом мраморе памятников и склепов. Первый год после случившегося Наруто слышит их имена повсюду: на улицах, на площадях, во дворах и коридорах. Сейчас — нигде.       — Но это, что самое дерьмовое, только часть войны. Потом погибли два моих самых близких соратника, мой командир, мой учитель, который был мне, как второй отец. У меня почти никого не осталось. Поэтому не думай, что я все эти слащавые вещи говорил просто так — я правда рад, что ты у меня есть. Я буду драться за тебя.       Саске молчит. Наруто закрывает глаза и отдаётся теплу его тела. Он ощущает себя фарфоровым сосудом, треснувшим, разбитым вдребезги, однако склеенным золотом, чтобы каждый изъян обогатился опытом. Розовая грусть приносит сердце к старой церкви, приютившейся на вершине сонного зелёного холма его бывшей деревни, где блестят луковичные купола. Есть много историй со счастливым концом, где девочка и мальчик прыгают в царство брака, где принц находит принцессу, где главный герой находит обнадёживающий блеск восхода солнца прямо за следующим поворотом. Его жизнь — не одна из таких историй. Это гораздо более реалистично. Он потерял веру в себя, он сдался, он оставил свои амбиции и мечты, он превратился в пустую оболочку после войны. Сломался.       — Прости, мой милый, я тебя совсем закошмарил своими рассказами, — неожиданно веселеет Наруто и прижимает его ладонь к своей щеке. — Давай пойдём к Гурен? Она нас приглашала к себе, когда я гостил у неё в последний раз. Причём даже несмотря на то, что она тебя недолюбливает. Почему — я не знаю. А ты её вообще не помнишь, так что даже спрашивать бесполезно. Наверное, в этот раз Гозу с Юкимару должны быть дома.       Он не дожидается ответа и встаёт, кряхтя. От него опять пахло магией, страстью и весельем. Огненно, молодо пылают загаром его руки — настоящее золото. В них отблески масел и насыщенных вин. Его улыбка может поднять самые тёмные горы и сбросить их в море. Это была его естественная манера очаровывать. Его нос дёргается, когда он резко вдыхает, и на мгновение кажется, что он сейчас чихнёт.       — Давай-давай, пошли, Саске! Хватит плесневеть здесь!       Солнце медленно угасает к вечеру, последние отблески оранжевого света бьют в глаза, люди устали, сидят и потягиваются на бочках и коробах, выставленных перед дверьми их домов, а казёные учреждения наполнены тишиной.       Они привычно скрывают лица, добираясь до ювелирной лавки. Перед тем, как войти, Наруто ободряюще сжимает ледяную руку Саске.       Гозу вообще не изменился, однако на его лице нет того впалого, поражённого горем взгляда, который его глаза носили раньше, а вокруг рта пролегли морщинки смеха.       — Привет! — восклицает Наруто и бежит к наковальне, возле которой тот стоит. Он — сущий хаос, вихрь. С его приходом любое пространство преображается, он нивелирует даже смерть. Он наполняет мастерскую своим тембром, ритмом, содержанием, отчего даже его говор становится бойким и настойчивым.       Мальчик с длинными волосами пшеничного цвета робко выглядывает из кладовки, где они с Гурен днём ранее пили не одну бутылку вина. Одухотворённое лицо, ямочки на щеках и пушистые ресницы, полные нежности к тем, кто их целует. Он ошеломлён появлением Наруто так, что некоторое время что-то мямлит, пока тот со смехом хватает его на руки и кружится с ним по мастерской. На шум спускается Гурен.       — Господи, не переверните мне тут всё, два дурня! — грозит она, моментально оценив обстановку.       — Обалдеть, как он вырос! — с хохотом ставит его на пол Наруто, а Юкимару неловко, но радостно улыбается.       — Ты тоже, сопляк, — припечатывает Гурен и только сейчас замечает мрачную фигуру в тёмном плаще возле входа. Он молчит, не заходит дальше того места, где его оставили, смотрит в пол, прикрыв веки, как будто происходящее его не касается.       Наруто возвращается к Саске и сбрасывает с него капюшон, как если бы показывал на художественной выставке своё творение — впрочем, представляет он его с такой же гордостью. Гурен рассматривает его без злобы, с методичностью исследователя. Дитя неба, грациозное и смертоносное, как падающий ястреб. Уравновешенный, настороженный и готовый ко всему. Наруто даже не замечает, какой опасностью от него веет. Теперь она чувствует этот жар, напряжение между ними, удивляется, как они не задыхаются от него.       — Давно не виделись, — ровно произносит Гурен, и когда Саске поднимает на неё взгляд, она прекрасно видит, что он вовсе не забыл её. И это всё. Ничего, кроме узнавания. Отсутствие эмоций, краса грустная и бесовская — он словно бы даже не стареет, оставшись таким же, как в первую их встречу.       — Раз такое дело, пойду в погребе что-нибудь вытащу, — говорит Гозу, его густой баритон растекается по помещению, щекоча, согревая, убаюкивая и одновременно оставляя внутри какое-то странное ощущение — не то воспоминание, не то полузабытый сон.       — Хорошо, — кивает Гурен. — Соплякам наливаем брусничный сок. Да, Наруто?       — Надо было из всех фокусов выучить превращение воды в вино, — вздыхает тот, оперевшись на плечо Саске.       — Ну нет, один так уже попался.       Они все заливаются смехом, Гозу отмечает, что их компания, по сути, страшный сон инквизиции и церкви. Гурен мимолётно скользит взглядом по лицу Саске — он единственный печален.

***

      — Я тебе вчера все губы обгрыз в мясо.       Наруто поднимает на него удивлённый взгляд и отрешённо проводит пальцами по нижней губе, которая тут же начинает щипать. Возможно, они действительно переборщили. Наруто не жалеет об этом в тот момент, когда Саске сильно закусывает свою руку, а он заставляет его прекратить делать это, наклоняясь к уху и шепча: «Не надо так, кусай лучше меня». И Саске кусает, прихватывает его нижнюю губу, оттягивает её, впивается зубами в его язык с каждым толчком, тихонько поскуливая им в ритм. Наруто не жалеет, даже когда чувствует вкус собственной крови, не жалеет, когда руки Саске обвивают его шею, а ноги — талию. Не жалеет и сейчас.       — Ничего страшного, — Наруто успокаивающе улыбается ему. Саске натягивает свои перчатки и странно бесцветным голосом заявляет:       — Хорошо. Придумывай отмазку для особо любопытных людей.       — Почему? — не понимает Наруто и догадывается взять со стола кинжал Саске, в лезвии которого умудряется разглядеть чёткий красный след укуса, набухающий чуть ниже его губы, там, где она плавным изгибом перетекает в подбородок. — Ааа, ой.       Саске одевается, приводит себя в порядок. Его было ужасно трудно разговорить вчера в компании Гурен и её семьи — Наруто еле-еле вытянул из него пару фраз за весь вечер. Сегодня он тоже молчалив. Наруто научился вырывать Саске из его горьких раздумий сильными твёрдыми руками, долгими крепкими поцелуями, жаром и тяжестью своего тела, но всё равно это его беспокоит.       — Куда идёшь? — спрашивает Наруто. — Мы вроде всё сделали.       Саске молчит несколько секунд, прежде чем ответить.       — Встречусь с братом.       Наруто теряет дар речи, пытаясь распознать, что именно его беспокоит, а затем формулирует вопрос:       — Он разве здесь?       Он периодически побаивается, что его присутствие однажды прозвенит в ночи, как колокол. Черты его лица были более мягкими, чем у Саске, но по какой-то причине на него было боязно смотреть. Его облик выглядел так, будто он пытался спрятать свою силу, что рвалась из его человечьей шкуры, стесняющей истинную мощь, и Наруто не мог вспомнить, когда в последний раз его колени чувствовали такую слабость от страха.       — «Здесь» понятие растяжимое.       — Это его ответное письмо ты читал позавчера?       Саске вяло угукает, всё ещё стоя спиной к нему и убирая меч в ножны. Наруто наблюдает за ним какое-то время, а затем сквозь зевок говорит:       — Удачи.       Саске кивает и, больше не говоря ни слова, направляется к двери. Как только он оставляет Наруто одного, на того неожиданно накатывает тоска. Каждое прикосновение, каждая ласка говорят о многом: о доверии, о вине, о печали и сожалении, о любви и преданности, которые превосходят смерть. Целая жизнь отрицания и долгие одинокие годы каждый раз тают под их жгучим желанием и яростным жаром их тел. Их невысказанная преданность объединяла их вне слов и времени.       Он не знает, чем ему заниматься весь день. Первое время он только и делает, что мечется туда-сюда по комнате, потом начинает собирать что-то из разбросанного на полу. В конце концов, он спускается в трактир, заказывает кувшин эля и садится за дальний стол на угловую лавку. Через некоторое время он чувствует, что трактирная тишина давит на него, ибо посетителей сейчас совсем мало. Наруто наблюдает за женой трактирщика. Королева, которой она могла бы быть, хромает на каждом шагу, пока она готовит, убирает, вытирает пыль — и так всю свою жизнь. Наверняка обида, которую она чувствует, забрасывается пинками под кровать вместе с её тайными амбициями, талантами и самыми заветными желаниями. Наруто наблюдает за трактирщиком, который облокачивается на стойку и развязно машет кому-то рукой в окошке кухни. Он прямо-таки видит его после свадьбы: не успел зевнуть, а мальчик уже в возрасте растирает усталые глаза, дома друзей закрыты на замок. Рутина, повторяемость движений, как ритуал, необходимость, повседневность.       Наруто холодок пробирает от мысли, что их с Саске жизнь может стать похожей на что-то подобное, и он остервенело трясёт головой, как если бы это могло отогнать страхи. Этого не может случиться, они же любят друг друга до одури. Неумолимая сила неудержимо притягивает их друг к другу, и Наруто обнаруживает, что, несмотря на всю свою мощь, он не может остановить её, как не может остановить восход и закат солнца. По правде говоря, он и не жаждет останавливаться. Саске — дыхание в его лёгких, сила в его сухожилиях, сила, которая гонит его вперёд. Но более того, Саске — это объятие, которое обволакивает и удерживает его осколки вместе, это жар, который набухает в его груди, заполняя холодные пустые места, это имя, которое Наруто выкрикивает, задыхаясь и захлёбываясь.       Он скучает, сидя в одиночестве за столом. Его грустный взгляд скользит по входящим и уходящим посетителям трактира, не задерживаясь ни на ком. Дверь в очередной раз открывается, входит группа стражников, видимо, вернувшихся со смены. Они смеются и подшучивают друг над другом, оживлённо обсуждают какое-то происшествие, которое случилось на их дежурстве, потом садятся за один из свободных столов. Наруто вспоминает Шикамару и Ино. Признаться, он скучает по ним.       — Эй, парень!       Посетители продолжают приходить, наконец наполняя трактир. В этот раз входит недружелюбного вида женщина, боевой топор висел у неё на плечах, словно весил унцию.       — Парень в красном плаще, я тебе!       Наруто с видом пресытившегося человека переводит флегматичный взгляд туда, откуда доносится зов. Все глаза за столом со стражниками обращены к нему. Как ни странно, он не встречает в них агрессии, да к тому же его вдруг неуверенно называют по имени.       — Откуда вы меня знаете? — удивляется Наруто, чуть повышая голос, чтобы его было слышно.       — А кто ж тебя не знает в королевстве?       Наруто пялится на них пару секунд, прежде чем расслабиться и позволить губам растянуться в дурацкой улыбке. Другой стражник говорит:       — Не хочешь выпить вместе?       Наруто слишком скучно, чтобы отказаться, хотя он уже представляет, как Саске на полном серьёзе погонит его спать на пороге. Ему остаётся надеяться, что перегар просто выветрится до его возвращения. Когда он подходит к их столу, третий указывает на свой рот и обращается к Наруто:       — Пылкая барышня попалась?       — Очень, — морщится тот.       И он пьёт вместе со стражниками, которые рассказывают, что они раньше служили на восточном фронте. По их словам, там было спокойнее, чем везде. Так выпьем же за то, чтобы войны больше не было. Они, как и многие, возмущены результатами войны, возмущены тем, как бывшие враги вдруг врагами быть перестали, как забылась их подлость. Они уже сейчас говорят об этом открыто, а вскоре языки их развязываются ещё больше. Слушаешь их, а перед глазами проходит жизнь, которую они прожили и которую они хотят изменить. Вскоре они перескакивают на критику, обрушиваются на тех, кто, по их мнению, не понимает происходящего, называют их лентяями и глупцами. Так выпьем за то, чтобы канцелярские крысы в накрахмаленных воротниках исчезли. Вместе с тем они замечают, что в стране наступило умиротворение, что все вроде бы очень довольны и всё время заняты только собой. Потом вдруг разговор переходит на налоги, они начинают говорить о том, что власть неоправданно вздувает цены на ввозимое спиртное, а торговцы, которые умеют хранить свои деньги, предлагают свои услуги в качестве апологетов новой системы. Наруто сидит, кивает, ни черта не понимает, но тоже возмущается. Деликатно старается не перебивать, помалкивает на особо скользких темах. Когда вдруг завязывается неожиданный спор, откуда взялось понятие «элита», он незаметно для себя начинает излагать мысли, которые слышал по этому поводу от Саске, хотя сейчас, признаться, он уже не вспомнит, как они с ним вообще заговорили об этом и когда.       Наруто всегда восхищало то, какой Саске умный, начитанный, сколько всего он знает, сколько всего может рассказать, хотя иногда его рассуждения казались слишком радикальными и даже безумными. Наруто осознаёт, что опять думает о нём, думает, как тот вернётся и он будет зацеловывать его холодные руки, гладить тыльные стороны его ладоней и ложбинки между пальцами, где кожа тонкая и чувствительная. Он был таким смурным сегодня, когда уходил на встречу с братом, что у Наруто до сих пор щемит сердце.       — А ты теперь чем занимаешься?       Вопрос звенит в воздухе, как червонное золото на дне тарелки. Уставившись на стражника распахнутыми глазами, Наруто, ни слова не говоря, заставляет того поёрзать на стуле и пояснить, что, мол, у каждого теперь какое-то своё дело, чтобы заработать себе на хлеб, да и просто не сойти с ума. Наруто тянет понимающее «Ааа», а сам думает, вот оно как — все учатся жить по-новому. Один он тонет под грузом воспоминаний и сожалений. Один он сидит в заточении собственной черепной коробки, не в силах выбраться наружу. Он стал именем за то, что всегда бродил с голодным сердцем, многое видел и знал: города, людей, их манеры, климат, советы, правительства, себя не в последнюю очередь, и пьяный восторг битвы со сверстниками. Он из тех, кто может далеко пойти, но совсем не знает дороги, которая выводит в правильном направлении. Он не менялся, потому что морально ещё жил в довоенном времени и отказывался признавать, что ничего уже не будет, как раньше.       — Да ничем я не занимаюсь, — отмахивается Наруто.       Он рад, что ему хотя бы не задают вопросы о том, почему он отказался от почётного места при дворе. Стражники заговаривают уже о другом, а он сидит на стуле, смотрит на дно кружки и думает, как бы незаметно скрыться. Словно слыша его мысли, один подливает ему ещё, а второй добавляет: «Ты вот что, парень. Не переживай, найдёшь ещё своё предназначение». Другие улыбаются, и неожиданно Наруто охватывает жутковатое безразличие ко всему.        Когда он возвращается в комнату, возвращается и осознание, что ещё даже не вечер, а он уже мертвецки пьян. Силы позволяют доползти до кровати и рухнуть на неё, но когда он это делает, комната не перестаёт бешено крутиться перед глазами. Наруто закрывает веки и лучше не становится. Он проваливается в беспокойный сон, больше похожий на галлюцинации, иногда просыпается, задаваясь вопросом, засыпал ли вообще. Ему снится, как он идёт по коридору какого-то большого здания, по обе стороны которого расположены большие белые двери, одна за другой. Он открывает их, и все они оказываются проходами в обширный холл, где на полу лежат неподвижные тела, застланные белыми простынями. Он идёт между ними, смотрит на них и думает, что мог бы узнать кого-нибудь, если бы захотел. Он просыпается нежданно, обнаруживает себя в постели одетым. Свеча из животного жира горит на столе, распространяя характерный запах, и Наруто не может вспомнить, когда и зачем её зажёг.       Он долго протирает глаза, сидя на кровати, прежде чем оглядеть трактирную комнату. Кроме него, здесь никого нет. С улицы долетают голоса, стук колес, звон колокольчиков на шапках и знакомый цокот лошадиных копыт. В углу стоит бочка с водой, а рядом — тазик и ковш. Ещё из мебели в комнате деревянный комод, два стула, стол и широкая кровать, на которой он успешно продрых до вечера. В окно через несколько домов виден длинный и низкий деревянный забор. Здесь так пусто и голо, и Наруто понимает, что не замечал этого раньше. Огонь играет в печке, и он некоторое время глядит в него. Ему тяжело признавать, каким зависимым он себя ощущает. Наруто поворачивается, утыкаясь носом в подушку и вдыхает ещё не выветрившийся запах Саске. Он не знает, сколько лежит так, пока обручальное кольцо на его пальце поблёскивает в жёлтом свете свечи. Он желает заснуть, проснуться и обнаружить на краю кровати Саске, который гладил бы его по волосам и наблюдал, как он спит. Почувствовать руку на своей щеке, шершавую и тёплую, в коей такая сила и уверенность, что она снимает тяжесть с его груди, что бешеные крылья паники трепещут и замирают, и воющая боль разлуки отступает.       Он больше не может заснуть. Хочется пить, но вставать не охота. Он голоден. Постепенно возвращаются чёткие мысли. Он собирается вспомнить что-то важное, но все воспоминания кажутся мелкими, слишком мелкими. Когда он снова смотрит в щель между ставнями, на улице уже темно, но рассвет ещё никогда не казался ему столь далёким. Над соседним домом медленно плывёт дым из трубы, слабый аромат каких-то специй доносится из-за двери. Наруто не выдерживает и с ленцой встаёт с постели, на которой оставил вмятину в виде своего тела.       Он не может сказать, откуда тут взялся музыкант, но когда Наруто спускается, он слышит, как плачет и вздыхает его скрипка о былом. Давит сердце пожар безмолвных криков и, услышав музыку, хочется запеть. Какие-то моряки за центральным столиком, обжигаясь, глотают живительный спирт, пропуская суеверно тринадцатый тост и, как медью, азартно соря серебром. Наруто не собирается здесь задерживаться, но его взгляд притягивают две фигуры, и он ненароком вспоминает слова Саске, намекающие, что он постоянно встречает старых знакомых. Да и, судя по пьянке со стражниками, даже незнакомцы — его превентивные товарищи.       Наруто кладёт ладонь на плечо, покрытое чёрной тканью.       — Вы, ребята, что тут делаете?       Он может представить, как сейчас выглядит: растрёпанный, невыспавшийся, в помятой одежде, с синяками укусов на нижней губе. Две пары тёмных глаз смотрят на него в изумлении.       — Наруто?       — Он самый.       При взгляде в жгучую черноту их очей Наруто вспоминает песок, дальний вой шакалов, нагруженных поклажей верблюдов, ночи знойные, да яркие цветы. Он поражается, как они не увяли в поглощённой пыли и бесплодной земле. Канкуро и Темари наверняка тоже удивлены, как он до сих пор жив. Наруто знает, что это большой город, но столько встреч за последнее время — это уже слишком, он так никогда не протрезвеет.       — Где Гаара? — сразу спрашивает он.       — В столице, — отвечает Канкуро, отойдя от изумления. — А мы здесь по... одному дипломатическому делу, не могу сказать.       На строгом лице Темари появляется вежливая улыбка. Очевидно, она толкнула брата под столом, чтобы не болтал лишнего. Наруто плюхается на стул напротив них.       — Ааа, чёрт, как жаль, что Гаара не здесь — я так давно его не видел.       Ему не очень хотелось бы приезжать к нему и глядеть на пески, не нарушенные мечетью или минаретом, не отмеченные башней или зубчатой стеной, бесконечные, безграничные, вечные. Это утомляет, навевает какую-то безысходность. Шатаясь, ступая в танце солнечного желания, извиваясь и поворачиваясь в пылающем лабиринте, пустыня такая же неутомимая, гротескная, зловещая, как эти двое, сидящие перед ним. Встретиться с Гаарой на нейтральной территории кажется более приятной затеей.       — А где эта девочка? — спрашивает Темари.       — Девочка? — вскидывает брови Наруто. — О, ты про Сакуру? Её больше нет.       Темари сдерживает поднимающийся вздох, и они с Канкуро переглядываются. Наруто стоило многих сил, чтобы научиться произносить эту фразу спокойно — всякая печаль имеет свои пределы, над которыми она стоит.       — Мы соболезнуем. Извини, — говорит Темари.       — Ничего страшного, не извиняйся. Лучше расскажите, как у вас дела.       Он отодвигает в сторону тихую, невысказанную, бессловесную скорбь, что вечно болит, и болит, и болит.       — Ну, ничего особенного... — говорит Канкуро и начинает рассказывать какие-то дикие, совершенно невообразимые вещи.       Их жизнь всегда была для Наруто набором восточных сказок, чудом из чудес, тем самым каноничным волшебством, о котором не принято говорить вслух, но которое всегда волнует. Они живут по-другому. Он на секунду задумывается, быть может, показать Саске их края. Ему, Наруто уверен, не понравится жара и палящее солнце.       — Да вы шутите?       — Нет, так всё и было, — завершает Канкуро. — Братец потом велел на том месте построить завию.       Наруто не замечает, как на столе появилась ещё бутылка, а Канкуро, наливая и себе и ему пойло, которое пять минут назад назвал ужасной жижей, резко меняет тему:       — А почему ты о себе ничего не рассказываешь?       — Да, — подхватывает Темари. — Помнится, тебя было не заткнуть раньше.       — Не о чем, — врёт Наруто.       — Ой ли? Тогда что с лицом?       Наруто краснеет.       — Да так...       — Учитывая, что ни о какой женщине ты нам не рассказываешь, а сейчас сидишь, аки помидор, у меня остаётся предположение, — грозно сообщает Темари, и Наруто напрягается, готовый оправдываться, — что ты шатался по борделям.       Поперхнувшись чем-то похожим на сидр, Наруто даже не отрицает. В другое время и при других обстоятельствах он бы отнекивался. Канкуро смотрит на его лицо и фыркает, укоризненно качая головой, что не вяжется с его следующими словами:       — Да ладно тебе, сестрица, он молод и полон сил — имеет право.       Наруто иногда кажется — он надеется, что ошибается, но, если быть честным, то вряд ли, — что только несчастный трактирщик, который уже несколько ночей подряд с огромной вероятностью слышит мелодичные, подобные молитвам стоны Саске, знает правду. Наруто старается не вспоминать эти мольбы, высказанные срывающимся голосом, эти «пожалуйста», произнесённые на выдохе, иначе, ей-богу, потеряет сознание от того, что вся кровь прильёт от одной головы к другой.       — Никто не без греха, — сконфуженно чешет затылок Наруто.       Канкуро, в отличие от Темари, веселит этот разговор.       — Как насчёт встретиться в столице? Мы будем там через четыре дня. Возможно, даже Гаара выкроит время.       — Ох, простите, я даже не знаю... Я не планировал заезжать в столицу, — не без сожалению говорит Наруто.       — У тебя какие-то дела? — интересуется Темари.       — Можно и так сказать.       — Ну ладно, — Канкуро пожимает плечами. — Если надумаешь — приезжай.       — Обязательно.       Мимо пролетает дочь трактирщика, косынка её сбилась с плеч, растрёпана прическа. Вокруг соседних дубовых столов сидят бродяги, купцы и моряки, и Наруто вдруг с облегчением осознаёт, что с таким разносортным контингентом всем плевать на их парочку.       — А ещё лучше, — добавляет Канкуро, — приезжай в гости.       — Я буквально недавно подумал, как мне не нравится жить в пустыне! — смешливо заявляет Наруто. Он провёл там недолго. Жара днём, ледяной холод ночью, засуха, которая может длиться неделями и даже месяцами — как опыт очень интересно, но он отдаёт себе отчёт, что помер бы там.       — Пустыня — это то самое место, где человек с сильным телом и духом имеет возможность бороться и преодолевать мир опасностей, — важно произносит Темари. — Мало того, у нас вокруг не только пустыня.       — Ещё в наших краях варят лучший в мире кофе, — вставляет Канкуро и поясняет в ответ на порицательный взгляд сестры: — Нет, ну правда же! Тёмный и горький, как беззвёздное небо, такой же чёрный, как ад, такой же горячий. Не то что ваша травяная водичка, которую вы пьёте.       — Наши проповедники говорят, что кофе — это напиток дьявола, — поведал Наруто, мысленно зациклившись на словах Канкуро.       — Почему?       — Если следовать их логике, Бог сделал так, чтобы мы спали и бодрствовали, а кофе отгоняет сон, когда тот должен закономерно наступить.       Канкуро и Темари переглядываются, а потом вдруг разражаются хохотом.       — Бред какой-то! — запальчиво машет рукой Темари.       — Знаешь, что ещё отгоняет сон? — спрашивает Канкуро. — Когда батрачишь на своего господина, чтобы уплатить налоги!       — Я просто передал вам слова нашей церкви! — оправдывается Наруто и морщится от гвалта. Это место, где души поэтов, мёртвых и живых, поют, как распутники, самые тёмные, самые глубокие чувственные стихи чужими устами. Здесь опрокидывают в себя напитки, когда девицы приносят кружки с пеной на ободках. Болтовня льётся из дверного проема пролитого света кухни, мифы давней давности пересказываются с новой силой. Глупо ждать здесь тишины, но Наруто её хочет. Хочет заснуть в тишине, чувствуя под боком тепло чужого тела.       Джирайя однажды говорил ему: «Люблю я пить в тавернах, где ты заказываешь всякую дрянь, где все стаканы грязные, а женщины все горячие».       — Это всё, конечно, хорошо, но нам пора, — говорит Темари и протягивает ему изжелта-белый лист с местоположением их нынешнего обиталища. — Мы будем тут ещё завтра, целый день.       Одинокий полумрак комнаты встречает его, словно он его возлюбленный, и Наруто улыбкой отвечает невпопад, а затем устало валится на кровать и сразу засыпает.       Когда он просыпается в комнате один, его внутренности сковывает тревога. Он старается убедить себя, что всё в порядке и что у Саске с братом есть свои дела, в которые ему лезть не стоит.       Наруто выглядывает в окно и видит знамёна империи. Нынешний король не так уж плох. На протяжении всего его правления королевство процветало в мире и изобилии, хотя кое-где сохранились мрачные рассказы о давно минувших веках, о странных существах, ни людях, ни зверях, которые бродили по тёмным лесам. И, разумеется, отголоски войны.       Улицы заполнены народом, стекающимся к центру города, где, помнится, должна проводиться ярмарка. В детстве Наруто любил ярмарки и лелеял воспоминания о том, как отец брал его с собой на карнавал раз в год. Он всё ещё помнит живое волнение, экзотические звуки и запахи, яркость света, сладкий вкус карамели и яблок в сиропе. Но, став взрослым, он нашёл этот опыт глубоко тревожащим. Что-то в этом безвкусном непостоянстве, мимолётности, нереальности всего этого заставляло его чувствовать себя странно задумчивым и расстроенным.       Когда дверь за спиной открывается, тоненько скрипя, сердце Наруто замирает; он оборачивается так резко и быстро, что зрение не успевает приспособиться к более тёмному освещению перед входом. Тени под глазами Саске переливаются паутиной цвета индиго на впадинах его щёк. Выражение его лица становится скованным, напряженным, становится призрачным — Наруто знакомо такое выражение, что просачивается в его сны и заставляет просыпаться посреди ночи в плёнке холодного пота. Саске поднимает взгляд так, словно не ожидал, что застанет его здесь, и прежде чем он успевает опомниться, сильные руки ловят его, обхватывают за талию и притягивают в объятия.       — Наруто? — удивляется он.       — Да что вы все заладили? — фыркает тот, уткнувшись в его плечо. — Не узнаёте меня, что ли?       Руки Саске неуверенно обнимают его в ответ. Он словно спрашивает разрешения, мягко скользя по его спине ладонями, словно нуждается в подтверждении того, что может трогать его.       — Ты так долго, — бормочет Наруто.       — Да.       — Я думал, что-то случилось. Я переживал.       — Извини.       — На тебе лица нет. Что случилось? Что-то с Итачи?       Наруто заглядывает ему в глаза. Слова Канкуро опять странным образом звучат в голове. Тёмный и горький, как беззвёздное небо, такой же чёрный, как ад, такой же горячий.       — Всё в порядке, — заверяет Саске. Наруто щурит глаза с подозрением придворного дознавателя и вдруг подаётся вперёд. Сначала Саске думает, что тот просто захотел поцеловать его в лоб, но губы Наруто задерживаются на его коже слишком долго.       — У тебя температура, — выдаёт он, и голубые глаза синеют, как небо, на котором сгустились тучи, его вид становится грозным, и Саске ошеломлённо хлопает ресницами, чувствуя себя виноватым и одновременно злясь на себя за это чувство. Наруто протягивает руку, чтобы убрать со лба Саске прядь волос.       — Мне просто жарко, — говорит тот и смотрит на него волчонком.       — Я знаю, когда тебе просто жарко.       Наруто продолжает пробегать рукой по его волосам, наслаждаясь тем, как самого лёгкого прикосновения достаточно, чтобы сделать выражение лица Саске более расслабленным.       — Она небольшая, но ты сейчас ляжешь в постель и поспишь, понял? — говорит Наруто со смесью угрозы и заботы.       Саске молчит.       — Молчание — знак согласия, — задирает нос Наруто и, чтобы поторопить его, добавляет: — Давай помогу тебе раздеться.       — Я сам! — предсказуемо отказывается Саске и заходит вглубь комнаты, пока Наруто заглушает звуки хихиканья.       — Я спущусь вниз, попрошу что-нибудь.       Наруто очень точно угадывает, что Саске не захочет лежать и позволять хлопотать над ним, как над ребёнком, поскольку когда он приносит ему смесь из горячего молока и мёда, про который вспомнил только сейчас, Саске рычит, плюётся, посылает его к чёрту, а потом, понимая, что всё это не действует, начинает ныть. Наруто сидит на краю кровати и глядит на него сверху вниз неумолимо и беспощадно.       — Пей, — приказывает он. — Сам ведёшь себя, как мальчишка, а хватало наглости мне что-то говорить.       Саске с видом полнейшего отвращения приближает нос к деревянной кружке, чтобы понюхать напиток, и следом поднимает на Наруто такие жалостные, умоляющие и печальные глаза, что тот почти сдаётся.       — Живо! — прикрикивает Наруто даже не столь на Саске, сколь на себя.       — Я же говорил, что ненавижу мёд. А ещё он не лечит. Это всё придумки стариков, которые что угодно готовы выпить или сожрать, лишь бы не сдохнуть.       — Мой милый, что мне тебе сделать, чтобы ты перестал капризничать?       Саске рассерженно выдыхает, со злобой забирает у него кружку и выпивает всё залпом. Наруто помалкивает, что дочка трактирщика ещё готовит ему кое-какой отвар, который, судя по перечисленным ингредиентам, убьёт и чуму и обоняние.       Забрав со лба Саске влажную ткань, уже тёплую от жара его тела, Наруто выжимает из неё остатки влаги, прежде чем облить её водой из фляжки и отжать ещё раз. Саске опять замыкается в себе, лежит под толстым одеялом, глядит в потолок.       — Хочешь есть? — спрашивает Наруто.       Он безжизненно мотает головой на подушке. Рука Наруто забирается под одеяло, дотрагивается до его щиколотки, и Саске вздрагивает.       — У тебя прохладные руки, — произносит он просто как факт.       — Это ты горячее обычного.       Наруто нежно растирает кожу на его ступне, подушечками пальцев, ладонью. Его не покидает ощущение, что что-то произошло, что Саске не хочет рассказывать ему о чём-то важном.       — Сейчас отлежишься и поедем дальше, — говорит Наруто, чтобы нарушить тишину. — Кстати, не хочешь заехать в столицу?       Саске хмурит брови, отвечая заторможенно.       — Зачем?       — Ну, скажем так, у меня там тоже дружки, — улыбается Наруто лукаво. Его рука ласково массирует каждый палец по отдельности, плавно передвигаясь от ногтя к основанию. От него не укрывается, что Саске начинает дышать глубже, тяжелее; не признаётся, но любит, когда его трогают, гладят, чешут, как кота.       — Если тебе нужно, заедем.       Наруто чувствует странную нежность от этого ответа. Он находит небольшую ложбинку, расположенную между сухожилиями, и гладит её мягкими нажимами. Саске сосредоточен на этих ощущениях, потому с его лица наконец пропадает эта задумчивость, которая Наруто не нравится, очень не нравится. Саске начинает беспокоиться о том, как быстро он перешёл от жалоб к превращению во что-то обмякшее и бессвязное от прикосновений Наруто.       — Извини, что стал обузой.       Наруто удивляется тому, что это второй раз за короткий промежуток времени, когда Саске просит прощения.       — Ты никогда не был для меня обузой.       — Завтра поправлюсь.       — Надеюсь.       Наруто уходит совсем ненадолго, чтобы вернуться с очередной кружкой в руках, которую протягивает Саске, намекая, что это тоже не мешает выпить. Саске в ужасе округляет глаза. Он не собирается брать в рот ни капли этого варева. Ему всё равно, обидит он кого-нибудь этим или нет. Не тогда, когда от запаха того, что находится внутри, у него сводит живот.       — Это последнее, чем я тебя сегодня мучаю, — обещает Наруто.       Саске делает глубокий вдох и пьёт. На вкус отвар кислый, как он и ожидал, судя по запаху, и немного вязкий, покрывающий внутреннюю часть рта и горло.       — Вот так, молодец. Всё ещё не хочешь есть?       — Наруто, — говорит Саске, в то время как его лицо перекосило от мерзкого вкуса, — я взрослый человек. Если я захочу есть, я скажу, попрошу или, на худой конец, сам спущусь вниз.       Наруто открывает рот, но Саске неожиданно накрывается одеялом с головой, намекая, что разговор окончен.