Сборник "Гай Челленджер / Джон Рейкер"

      Гай терпеть не мог праздники, на которые собирались общественные гуляния, а явка неофициально была обязательной. И пускай в Академии эти шабаши проводились с целью присмотра за студентами (пусть лучше сходят с ума под контролем), вбитую семьёй привычку воспринимать общественные мероприятия не отдыхом, а работой было не победить. Не факт, что и надо: Академия скоро закончится, и он вернётся в привычный мир.       Спустя два часа после начала торжеств, Гай вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего, по-зимнему морозного воздуха. Смешно, на дворе уже апрель, а календарная весна никак не желала побеждать реальную зиму: всё-таки пристрастие к земному календарю играло с людьми злую шутку. Холодный ветер, бросивший в лицо с веток редкие снежинки, помог слегка прочистить мозги, но не справился ни с головной болью, ни с желание спать. Если бы его отсутствие не привлекло к себе внимания, Гай предпочёл бы провести эти часы в постели. Или, может, прочитать новые (Господи, как же он ненавидел это слово последние годы) изменения в финансовом и налоговом законодательстве. Неужели нельзя разработать нормальные правила, и не трогать их хотя бы год, о большем он уже и не просит.       Самое мерзкое, что бесконечные обновления были результатом трудов и его отца тоже. «Хей, пап, можно попросить на день рождения год без обновлений?».       За спиной музыка и смех зазвучали громче, и Гай инстинктивно сделал ещё несколько шагов от двери, отстраняясь, будто это могло что-то изменить и как-то обеспечить ему тишину. Он улыбнулся, дёрнул воротник, привычно сдавливающий горло. Обычно это не раздражало, но сегодня всё отвлекало, раздражало: праздник, а он обязан «радоваться» в обществе людей, которые ему в лучшем случае никто. В худшем же, считали себя его друзьями и рассчитывали получить с этого определённый гешефт.       «Присмотри там себе кого-нибудь», — советовал на прощание отец.       Ага. Только его уже от всех тошнило, уж лучше он будет выбирать себе помощников сразу среди сотрудников, те хотели карьеры и денег, ну так и «эти» — тоже. Затотам всё честно и откровенно, а аргумент про то, что здесь он смлжет лучше узнать этих людей… Гай фыркнул собственным воспоминаниям: приличные люди с грязью связываться по доброй воле не любят, а большие деньги чистыми не бывают. К кому присматриваться, папа?       Парковая дорожка легко ложилась под ноги, и пока даже мороз, забирающийся под пиджак, не казался неприятным, скорее освежающим. Иногда реальность поддёргивалась лёгкой дымкой, и Гай думал, что бокал сухого вина был лишним, игнорируя навязчивые напоминания здравого сна о том, что лишними были последние четыре бессонные ночи. В конце концов, это неправда, он спал: не меньше трёх-четырёх часов. И до вина всё было отлично.       Значит что? Лишним было вино. Всё правильно и логично, не придирёшься. А то, что госпожа Волкер думала о его логике в исключительно нецензурных выражениях (и он чувствовал это даже сквозь щиты более опытного и сильного специалиста-телепата, наверняка, она специально), так это её личные предрассудки.       Он почувствовал, что зябнет на поднявшемся пронзительном ветру, когда рядом замаячили ангары. Учебные, доступные, без техники нуждающейся в особом контроле, они закрывались снаружи больше от ветра, дождя и забежавшей в парк собаки, чем от людей, поэтому обычно ограничивались обычным засовом. Гай прикинул и зашёл в один из таких. Они, конечно, не отапливались, хранящееся здесь оборудование не нуждалось в подобной заботе, зато стены защищали от ветра, а это было актуально. Включать свет Гай не стал, чтобы не напрягать и без того уставшие глаза, и просто сел на ближайший ящик у стены. Он отдохнёт, дождётся пока утихнет ветер и вернётся в зал. Или сразу в общежитие, в конце концов, обязательный минимум программы он уже отбыл, кому он там теперь нужен?       На улице послышались шаги, негромко переговаривающиеся между собой голоса, немного нетрезвый смех, видимо, кому-то тоже потребовалось проветриться. Потом раздался металлический звон закрываемой двери и стук засова, новый смех и удаляющиеся шаги.       Сказать по правде, сначала Гай просто не успел понять и отреагировать, потому что недостаток сна, потому что алкоголь, потому что головная боль пульсирует, пытаясь уместить в одной голове учебную программу навигатора с экономическими учебниками (и суровая, суровая госпожа Волкер, тяжело вздыхающая, когда они остались одни в аудитории «Вам не нужно уже так напрягаться, общие экзамены вы и так сдадите», суровая, но всё-таки в чём-то сострадательная женщина) — всё это заставляло его подвисать, как перегруженный компьютер, отставать от реальности на секунды, которые вдруг оказались важными.       А потом он просто не стал подавать голос. Потому что смех, после металлического звона был не только пьяным, он был… довольным и злым. Удовлетворённым. Гай предпочитал оставаться «незамеченным», чем «проигнорированным». И самому приятнее, и остальным проблем меньше. Только додумав эту мысль, он понял, что на сопутствующие проблемы ему, в сущности, должно быть уже наплевать, ведь не он будет с ними разбираться.       И всё же Гай так привык не демонстрировать уязвимость, что ему даже в голову не пришло… хотя бы попробовать позвать на помощь. А вдруг, это действительно просто случайность, вбитая аккуратность, требующая, чтобы все подсобные помещания были закрыты, а вовсе не злая шутка? Глупая и пьяная, не осознающая, к чему может привести.       «Или осознающа?» — ядовито поинтересовалась собственная паранойя, но Гай отмахнулся от неё не глядя. Среди кадетов были разные люди: большинство так, обычные, ни хорошие, ни плохие, другие откровенно так себе людишки, встречались и хорошие, не без этого, но расчётливых хладнокровных убийц среди них не было. По крайней мере, пока. А вот не подумать с пьяных глаз о последствиях — это запросто.       Он ведь тоже не подумал даже о том, что костюм — не подходящая для улицы одежда, когда на дворе мороз.       Гай коротко рассмеялся, откинувшись назад, прислонился спиной к обжигающе холодной в первый момент металлической стене. Если не дёргаться, то он наверняка легко уснёт в своём нынешнем состоянии, и, если выбирать, то это не самая плохая смерть: тихая и безболезненная. И всё-таки, как-то, пожалуй, унизительно даже не попытаться выбраться. Это же не крепость и не специально оборудованная тюрьма, призванная никого не выпускать. Должен быть какой-то несложный и домтупный ему способ. Как минимум, его можно поискать, раз делать всё равно нечего, а удобной постели тут себе не присмотришь.       Джон сбежал с праздничного банкета в тот момент, когда оказался слишком трезвым на общем фоне, и весело быть перестало даже условно.Мысль, что завтра можно было бы рассказать всем о том, как они себя сегодня вели, не забавляла. В конце концов, темы для бесед, если уж и заводить, то были и более интересные, чем бессмысленные пьяные выходки.       Проходя мимо ангаров, он услышал неожиданной шум внутри и злое, усталое «сука-а», негромко, на выдохе произнесённое знакомым, до привычно вспыхнувшей злости, голосом.       — Челленджер? — позвал Джон, чтоб убедиться. Вдруг, всё-таки показалось с пьяных глаз. Можно его считать пьяным после того, как он попробовал сидр? В ангаре теперь было тихо-тихо, словно кто-то дыхание задержал. И можно было идти дальше мимо закрытых на засов дверей, но…       Он печёнкой чувствовал, что лажа какая-то. А проверить, в конце концов, было не сложно и недолго.       Засов отодвинулся привычно легко, а дверь и того проще, сколько раз он уже эту или другую, такую же, открывал за три года обучения? Внутри было темно, но… Это ведь дыхание, верно?       Джон нащупал выключатель, чтоб осмотреться при нормальном освещении: для очистки совести.       — Ё! — бардак он увидеть не ожидал, хотя после шума, наверное, это было глупо с его стороны. — Какого?...       Впрочем, глупый вопрос. Какого — как раз понятно. Челленджер был на месте, свалившись в яму, и теперь оглядывающийся в поисках возможности выбраться без помощи лестницы, которая, разумеется, осталась наверху.       — Ты знаешь, у меня много вопросов, — признался Джон, но Гай в ответ только плечами пожал, явно не горя желанием разговаривать. — Ты чего молчал?       Потому что контролирующим ситуацию Челленджер выглядел в последнюю очередь. Тот в ответ сделал очень выразительное, но абсолютно непонятное лицо и снова отмолчался. Наглый, как неизвестно кто, и стоило бы развернуться и уйти, оставив его самого со всем разбираться, раз такой умный. Но есть одно «но».       Уйти сейчас — это оставить умирать. И, судя по дрожи, которая не смотря на все попытки Челленджера её сдержать, пробегала волной по телу — ждать этого пришлось бы не слишком долго. А убийцей он никогда не был…       Лестница была здесь, под рукой, на самом деле, чтобы оказаться в ангаре в западне, нужно было обладать настоящим антиталантом.       — Выбирайся.       Гай вскинул на него короткий нечитаемый взгляд и принялся подниматься. В таком же неловком молчании они навели порядок, вышли на улицу и только после этого у Челленджера прорезался голос:       — Спасибо.       — У меня всё ещё много вопросов.       — Хорошо, что ты их не задаёшь.       Джон хмыкнул: вот, значит, как. Впрочем, пожалуй, оказавшись в такой идиотской ситуации, он бы тоже не горел желанием откровенничать.       — Вали уже греться, пока не загнулся от пневмонии.       Гай кривовато улыбнулся:       — Зачем ты вообще полез ко мне?       Джон непонимающе посмотрел на него, и Челленджер продолжил мысль:       — Брось, у тебя есть причины мстить моему отцу. Не только ему, но кто уж под рукой. Если б ты просто прошёл мимо — то вполне получил бы своё. Единственный наследник за любимых родителей… Оно того стоит, нет? Тебя даже обвинить было бы не в чем. Идеальное…       Джон даже не дослушал, что ещё собирался сказать Челленджер, только почувствовал, как собственный кулак тяжело врезается в твёрдую кость челюсти, как голова Гай откидывается назад, а слух режет неприятный хруст.       — Сука, — он выдохнул это — отобранное у Гая же — слово от какого-то бессилия, не зная, что вообще можно сказать в ответ на… как это назвать? — Сука.       Гай рассмеялся нездоровым, пьяным (хотя минуту назад Джонни мог бы поспорить на стипендию о том, что Челленджер трезвый) смехом, кривя тёмные от проступившей на них крови губы. Смех такой же неприятный, как недавний хруст, даже более неприятный, неестественный. Гай замолк, сплюнул на землю кровь вместе с… зубом? А, вот что хрустело, ну, если челюсть целая, то Гаю будет легче лечиться. Хорошо? Жалко?       Джон не был уверен, что именно чувствовал по этому поводу, у него всё ещё звенело в ушах:       «Тебе есть за что мстить…»       «Оно того стоит…»       «Обвить было бы не в чем…»       Что?       «Ты чего молчал?». От мысли, что Челленджер молчал, потому что давал возможность пройти мимо, к горлу подкатывала тошнота. Нельзя быть таким больным на голову. Нельзя настолько упороться в расчётах, в прибыли, убытках, оплате и штрафных санкциях, о которых так любил рассуждать Челленджер, чтобы на полном серьезнее вписать в одну из граф самого себя.       — Ты больной?       Во рту было неприятно от набирающейся крови, солновато-железный привкус резал, вызывая отвращение, и Гай снова сплюнул, но это помогало мало. А Джонни смотрел на него и ждал ответов, но, на самом деле, хотел объяснений, которые вернули бы мир в нормальное состояние.       Джонни, Джонни, что тебе сказать? Что в моём мире нормальным считалось бы, если б ты меня попытался убить? Тебе, из мира, в котором ненормально даже просто пройти мимо человека, с которым ты, выражаясь мягко, не ладишь, мимо человека из семьи, которую ты должен ненавидеть всю целиком. Я болен?       Мой отец спросил бы это у тебя, ты знаешь?       Гай улыбнулся, шагая вперёд, и шире — когда Джонни не отступил назад. Во рту было мерзко от крови, от пережитых страха (он не хотел умирать, не хотел) и разочарования (он хотел бы подарить Джонни что-нибудь, его ли вина, что мог — только месть, которая тоже оказалась даром не нужна), и было совершенно несправедливо, что он один страдает от этого. Но можно поделиться, ведь хороших детей в детстве этому учат, верно? Делиться…       Губы у Джонни были мягкие, неподвижные и холодные, а дыхание показалось сладким, как слабый сахарный раствор, и это точно не было объективной реальностью, но кому нужна реальность? Гай торопился успеть забрать себе эти секунды чужого удивления, оторопи, растерянности, удерживая Джонни за рубашку, не давая отстраниться добром, напрашиваясь ещё раз, без сомнения, но разве каждая эта секунда не стоила хотя бы и всех его зубов? Он был бы ласковым, самым ласковым, делясь и кровью, и безумием, он был бы ласковым, если бы у него было хоть немного времени, но ещё раньше, чем прикосновение и вдох, вбирающий чужое дыхание, превратились хоть во что-нибудь — в нежность — его всё-таки отшвырнуло спиной в стену, до звона в затылке.       Две. Две с половиной секунды.       Оно стоило того?       — Смотришь так, будто, наконец, пожалел, что не прошёл мимо, — Гай чувствовал, как смех — истерика — прорывался в голос, и ничего не мог с этим поделать.       — Кажется, ты перемёрз, — очень спокойно (это от злости, от бешенства, нет, от ярости, ослепительной, как солнце) сказал Джонни. — У тебя жар и ты уже не различаешь людей. Иди домой.       И вот теперь он действительно просто прошёл мимо.       Гай с беззвучным смехом сполз по стене: лучше бы Джонни ударил. Может, даже не один раз. Это означало бы, что его, хотя бы, заметили. Лучше бы Джонни прошёл мимо раньше. В этом появился бы хоть какой-то смысл. Лучше бы…       Гай даже холода не чувствовал, настолько выкручивало изнутри. Сейчас, ему нужно ещё десять секунд, и он встанет, пойдёт в свою комнату и даже позаботится о своём здоровье. Ему просто нужно отдышаться и перестать видеть перед собой спину Рейкера.       Знаешь, папа, а я даже нашёл. Только ничего, ничего не получится. Ни в каком из смыслов. Никогда. Ты рад за меня, папа?