Metamorphosis

— Не подходите к нам! Детский крик зазвенел в ушах, полностью выбивая из равновесия. Сугуру замер на месте, непонимающим взглядом окидывая жмущихся друг к другу ребятишек. Дети были перепачканы в крови с ног до головы и явно напуганы, но к себе не подпускали. — Мне нужно отвезти вас в больницу, чтобы вам оказали помощь. — Не подходите! Не трогайте нас! Он, собственно, и не пытался, но всё равно согласно кивнул, поднимая руки в сдающемся жесте. — Я не трону. Но я обязан доставить вас в больницу. Можете идти самостоятельно? — Отойди от них! Сугуру едва успел среагировать и выставить перед собой руку, чтобы прикрыть живот. Он был настолько обескуражен ситуацией, что совсем позабыл о том, что нападать могут и обычные подростки с обычными палками. Импровизированная дубинка прошлась по предплечью, разрывая одежду. Будь это орудие в более умелых руках, сломало бы и кость. — И для чего? — Сугуру осмотрел повреждение и опустил руку. — Я ведь не трогал. Меня прислали из Токийского магического техникума, чтобы разобраться с проклятиями вашей деревни. Я не враг вам. — Мы знаем, кто ты такой! — ощерился мальчишка с палкой. Лет десять назад Сугуру был таким же. Тощим оборванцем с голодными глазами, тщетно пытающимся отбиться от своих врагов. Что ж, с тех пор он изменился только внешне. — Так зачем нападаешь на меня, малец? — Потому что лучше сдохнуть от проклятия, чем водиться с таким, как ты! Сугуру снова застыл на месте. Брошенные со злобой слова на мгновение оглушили его. Этот парнишка, так ревностно защищающий от него своих младших друзей, смог задеть за больное. Надавить на самую болезненную рану в душе, полную зловонного гноя. — И чем же я так не угодил тебе? — лицо исказилось от натянутой улыбки. — Ты — проклятый маг и предатель! Не приближайся! — пацан ещё раз махнул палкой перед собой. — Мы не хотим попасть в лагерь из-за тебя! — Я никого не предавал. — Ты предал свою страну, перейдя на одну сторону с проклятиями! Ты предал свою семью! Все взрослые знают, как ты уничтожил соседнюю деревню! Теперь хочешь взяться за нашу?! — Стал бы я помогать вам, если бы хотел убить? — Сугуру едва узнал собственный осипший голос, когда попытался ответить. — Не трать силы зря, я уже ухожу. — Вали отсюда! — мальчишка со всего размаху ударил его по плечу своей палкой. — Иначе мы всей деревней поймаем тебя и сожжём. — Деревней, которая вас не защитила от пары проклятий первого ранга? — он криво усмехнулся, прижимая ладонь к месту удара. — Как пожелаешь. Теперь ваша сохранность на твоей совести. Сугуру развернулся, уходя прочь. Он мог бы увернуться от обоих ударов, но не стал этого делать. Мучительное чувство вины не позволило. Отвратительная рана внутри лопнула, вновь закровоточив. Больно, словно в первый раз. Он привык к оскорблениям за всю свою жизнь и даже не особо удивился, но почему-то малец смог зацепить его слишком сильно. Сугуру отошёл подальше и вытащил мятую пачку сигарет. За два дня она ушла почти полностью, и он ясно чувствовал, что прикончит её сейчас. Горький дым дарил то зыбкое ощущение покоя, которое ускользало, стоило докурить до фильтра. Стоило бы вернуться и отчитаться о проделанной работе, но не хотелось никого видеть. Сугуру ощущал себя настолько грязным, словно искупался в сточных водах. Невидимые нити прошлого оплели его паутиной и готовы были удушить. Сигареты больше не помогали. Он отошёл ещё дальше, выходя на хорошо знакомую трассу. Если продолжит идти в сторону Токио, то через четверть часа окажется у собственного дома, в котором больше никто не жил. Вся деревня превратилась в гиблое место, даже за реконструкцию никто не взялся. Сугуру не думал, что когда-нибудь ещё вернётся сюда, но судьба распорядилась именно так. По обе стороны от автомагистрали раскинулась его родная деревня. То, что от неё осталось. Несколько пустых домов и выжженные дотла руины, которые больше не привлекали ни людей, ни проклятия. Даже птиц не слышно. Словно всё живое разом исчезло. Сугуру направился в сторону родительского дома, который больше не ограждал забор. Весь участок зарос сорняками, но и те пожухли, превратившись в безжизненный хворост. Когда-то здесь был цветущий сад, за которым ухаживал он сам. Сад покойной матери, которая общалась с ним без крика только рядом со своими цветами. Он вздрогнул от порыва ветра, остановившись прямо у входа. На покосившейся двери по-прежнему виднелись кровавые кляксы, намертво пропитавшие дерево. Здесь он расправился с одним из старших братьев, который в детстве очень любил таскать его за волосы. Который добился его исключения из школы, разболтав всем ученикам и учителям всё то, что слышал от отца. Сугуру криво усмехнулся. Ему не хватило смелости рассказать собственным дочерям правду о том, что его попросту выгнали из старшей школы за непристойное поведение. И те несколько месяцев до прихода людей из техникума он просто мыл полы в забегаловках на окраине, чтобы иметь хоть какие-то деньги на еду. Родители благосклонно позволили ему остаться в той же комнате на чердаке, но прикасаться к пище в холодильнике семьи запретили. Сугуру и не спорил, зная, что отец живого места на нём не оставит, если ослушается. Вся деревня узнала о том, что он не просто проклятый ребёнок, но ещё и шлюха. Оба брата сделали всё возможное для этого. Из-за чего он мог запросто схлопотать камнем в голову или палкой по спине от любого из соседских ребят. Младшие забивали толпой, а старшие издевались куда более изощрённо. Забирали с трудом заработанные деньги и требовали больше, насмехаясь над ним. Сугуру никогда не расскажет о том, насколько низко в действительности падал. Ни дорогим дочерям, ни Сатору. Ни одна живая душа никогда не узнает о том, как ему приходилось добывать деньги для вымогателей, чтобы не сдохнуть от голода. Он с грустной улыбкой соврёт о том, что шрамы на бёдрах остались исключительно от отцовского ремня, и будет делать вид, что всё в порядке. Но до конца жизни будет молиться о том, чтобы не встретить на улице кого-нибудь из бывших клиентов, которые могли бы его узнать. Он открыл скрипучую дверь и вошёл в дом. Брызги крови с поцарапанных стен никто так и не смыл. Оперативники перерыли здесь всё, но, кроме трупов, ничего не убрали. Очертания тела матушки на кухонном полу такие же чёткие, словно в момент появления. Сугуру помнил её ещё живой. По-настоящему живой, когда она ещё любила его той мифической материнской любовью. Когда он был ещё совсем маленьким и не знал о своей силе. Когда боялся неизвестных существ, как и остальные. — Лучше бы ты не позволила мне родиться, мама, — тихо проговорил в пустоту полумрака, царящего в кухне. Порыв ветра пронёсся по помещению, колыша шторы и настенный календарь пятилетней давности. Сугуру развернулся, вновь направляясь к выходу. Ему никогда не были рады в этом доме. С самого детства он прятался от родителей и братьев в сарае, а теперь рассматривал огромный кровавый силуэт на его деревянной стене. Будь отец сейчас рядом, они бы наверняка сравнялись в росте, но Сугуру по-прежнему чувствовал себя беспомощным ребёнком при виде родительских останков. Тело вспоминало всю боль и просто отказывалось слушаться, замирая на месте. Здесь больше никого не было, но он всё ещё боялся обернуться и увидеть кого-нибудь из семьи живым. Отцовская фигура с тяжёлым армейским ремнём всё детство была его кошмаром. Чем лучше прятался, тем сильнее доставалось, когда находили. Синяки и ссадины никогда не сходили до конца: отец всегда находил повод всыпать ещё. Это и стало последней каплей в чаше терпения перед тем, как Сугуру решился убить всю свою семью. Удар хорошо знакомым ремнём по лицу, от которого в уголке губ до сих пор виднелся тоненький шрам, заставил его принять такое решение. Он бы никогда не осмелился возразить, если бы не это унижение. Впрочем, ему так и не хватило храбрости в последний раз взглянуть в глаза родителя перед тем, как размазать по стене с помощью заклинания. И даже это кровавое граффити до сих пор вызывало животный ужас. Сугуру не стал больше рассматривать следы собственного преступления и зашёл в сарай, плотно закрывая за собой дверь. Сердце бешено колотилось, словно его и вправду преследовало нечто большее, чем жалкие воспоминания. Он слабо вздрогнул, наконец-то заметив то, что меньше всего ожидал здесь увидеть: огромные банки, доверху наполненные хорошо знакомыми чёрными шарами с плотной оболочкой. Те самые, что он собирал с самого момента пробуждения сил. Низкоранговые проклятия, но их было около трёх тысяч. Не самое плохое приобретение. Сугуру подошёл ближе и открыл одну из банок. Чёрные блестящие шары так и остались лежать внутри. Ничего не изменилось за столько времени. Он просунул руку в горлышко и достал один шарик. Сколько таких он уже съел с тех самых пор, как первый силой запихнули в глотку? Сколько проклятий уже находится в его теле? Вкус рвоты и серы. Такой привычный и такой омерзительный. Глупо было надеяться, что полежавшие проклятия станут лучше на вкус. Они всё так же заползали в органы с кровью после поглощения и вызывали тошноту. Но Сугуру не остановился. Шар за шаром, пока банка не опустела. Больше сотни не самых свежих, но всё ещё живых проклятий, сохранивших и свою силу. Он уже не мог нормально держаться на ногах, но всё же принялся и за вторую, продолжая глотать противные шарики. Чем больше их было, тем хуже становилось. Тело сопротивлялось, отказываясь принимать больше, но Сугуру продолжал. Продолжал, пока не потерял сознание прямо в грязном сарае.

***

— Выглядишь отвратительно, — мрачный голос Сёко раздался почти над ухом. — Не сомневаюсь, — Сугуру криво улыбнулся, обнимая себя руками. Его бил озноб уже третьи сутки. Организм не мог справиться с количеством поглощённых проклятий, но Сугуру не собирался избавляться от них. Выглядел он и вправду отвратительно: намного бледнее, чем обычно, с тёмными кругами под глазами и лихорадочным румянцем на щеках. — Если ты продолжишь в том же духе, я ничем не смогу тебе помочь, — Сёко строго посмотрела на него, присаживаясь на край кровати. — Я справлюсь сам, — он с трудом поднял на неё измученный взгляд. — У тебя наверняка есть пациенты, которым помощь намного нужнее, чем мне. — Ты не просто пациент, Сугуру. Ты мой друг. И мне не очень-то приятно видеть, как ты своими силами загоняешь себя в могилу. — Я справлюсь, Сёко. Бывали ситуации и похуже. — Может и бывали, но твой ресурс не безграничен. Ты еле оправился после… — она неловко замолчала, понимая, что едва не сказала лишнего. — Сатору разболтал? — Сугуру отреагировал совершенно спокойно, натягивая повыше одеяло. Сёко нехотя кивнула, понимая, что всё же проговорилась, и села на край кровати, чтобы погладить его по голове. Её тонкие пальцы ласково перебирали волосы, заправляя за уши непослушные чёрные пряди. — Я не совсем это имела в виду, но и оно повлияло. Тот яд, что тебе вкололи… Ты едва перенёс его, а уже бросился вовсю поглощать проклятия. — Я переживу это, Сёко, — тихо проговорил он, прижимаясь щекой к её ладони. — Где ты вообще умудрился найти такое количество проклятий, чтобы сожрать за раз? — Я собирал их лет с восьми, наверное. Не думал, что столько времени они простоят нетронутыми. Даже оперативники не изъяли их во время следствия. — Ты что, возвращался в свой старый дом? — Был на задании неподалёку и решил заглянуть. Местные детишки натолкнули на эту мысль. — Мысль вернуться в настолько отвратительное место? — Не каждый день мне напоминают, что я предатель, — он криво усмехнулся. — Местный пацан решил, что я хочу разрушить их деревню, и попытался прогнать меня палкой. — Вижу, у него получилось, — Сёко мрачно посмотрела в ответ. — Сугуру, мы пошли на обман не ради того, чтобы ты так бездумно шастал по месту преступления. А если кто-то заметит пропажу? — Не заметит. Банки с проклятиями хранились в сарае, где я всё детство прятался от отца и братьев. Не осталось никого, кто бы знал, что они там были. — Прятался в сарае? Сёко прикусила губу. Разговор не клеился и шёл совершенно не в то русло, в которое она пыталась его направить. А бередить старые раны в её планы не входило. — Извини… Я не хотела затрагивать эту тему. — Твоей вины в этом нет, Сёко. Я действительно там прятался. Мою жизнь в тот период сложно было назвать хоть сколько-то нормальной. В этом нет твоей вины ни капли. Ты имеешь право на свой интерес. — А ты имеешь право на свой покой. Тем более после стольких лет. — Я отвечу на любой твой вопрос. Мне нечего скрывать от друзей. — Тогда объясни, зачем тебе столько проклятий. С какой целью ты их поглотил, зная, что тебе это в ущерб? — Мне никогда не дадут жить спокойно, — тихо вздохнул. — Даже если я откажусь от работы, от Сатору, от всего. Меня всё равно будут преследовать до конца жизни. Мне нужна защита. — Каждое проклятие отравляет твой организм. Твои анализы с каждым разом всё хуже. Если продолжишь в том же духе, жизнь твоя будет недолгой. — Сёко, я очень ценю твою заботу и поддержку, но моя жизнь и так не будет долгой. Мне просто не дадут её прожить. Я хочу покончить с этим миром. Свергнуть порядок. — Будешь воевать с Министерством? — Можно и так сказать. Не я начал эту войну, но у меня есть шанс её закончить. Или они, или я. — Это ведь самоубийство, ты понимаешь? — Более чем. Если бы я мог жить свободно, я бы даже не пытался. Стиснул бы зубы, работал как раньше. Но у меня нет такой возможности. У меня постепенно забирают всё, что мне дорого. Всё, что я люблю. Мне таким трудом это всё досталось, что я больше не хочу терять. — Сатору знает? Сугуру покачал головой, потянувшись к пачке сигарет. До отвратительного хочется курить. — Я не хочу, чтобы он знал. — Потому что попытается остановить? — Потому что попытается опередить. Он уже не раз говорил о том, что хочет отточить свои техники перед тем, как начать выдвигать свои условия. Я не хочу, чтобы он вообще в это ввязывался. — Вы — два безнадёжных идиота. А ты ещё и в гроб себя сам загоняешь. — Если не я сам себя загоню, меня рано или поздно отправят на казнь. Какая разница, от чьих рук я умру? — Ты совсем не веришь в то, что Сатору сможет что-либо изменить малой кровью? — Сёко тоже вытащила сигарету. — Он не захочет. Он уже не хочет. И на жертвы ему плевать. Ты же знаешь, он по головам пойдёт, когда ему это нужно. Я не хочу быть причиной, — Сугуру чиркнул зажигалкой, поджигая сначала сигарету Сёко, затем свою. — Если ты угробишь себя, он тоже этому рад не будет. Об этом ты не думал? Сейчас именно ты являешься для него двигателем и ориентиром. Твоё поведение и состояние может лишь усугубить ситуацию. — Мы отдалились в последнее время. Сейчас он даже не в Японии. Я не знаю, стоит ли ему вообще о моём состоянии что-то сообщать. Я не говорил ему и того, что ко мне снова потянули руки. Зенины требуют, чтобы меня снова признали проклятым и отправили в исправительное учреждение. — И ты не придумал ничего лучше, чем наесться проклятий, вместо того, чтобы тихо дождаться его возвращения? — Сёко, это уже не имеет никакого значения: дождусь я его или нет. Через два дня первый суд. Мне запретят использовать магию на время разбирательства. Потом сменят статус. — Ты обязан сообщить Сатору об этом. Ты понимаешь, что он всё разнесёт к херам, если тебя упрячут до его возвращения? — Он должен вернуться сегодня ночью, так что проблем не будет. Я поговорю с ним на этот счёт.