Лёгкий ветер и светлые облака

Часть 2

Глаза Цзышу шокированно расширяются, но удивление в них тут же сменяется острым возмущением. Он делает глубокий вдох, явно намереваясь послать Старшего куда подальше, но Кэсин вовремя закрывает его рот ладонью и тянет на себя. И, поспешно потянувшись к его уху, частит шепотом: – Подыграй мне, А-Сюй, пожалуйста, – и в голосе его читается отчаянная мольба. – Я знаю, что тебя чудище тоже достало. Давай поставим его на место, а? Ты же хочешь, – едва не стонет он с надеждой, убрав руку с его рта. – Хочешь ведь, А-Сюй? – Лао Вэнь, какого гуя?.. – гневно шипит он сквозь зубы и всё ж убирает с себя его руки. Приподнимается, намереваясь уйти, но замирает от внезапного язвительного хохота. – Глупое дитя, и чему я тут могу поучиться? Очевидно же, что ученик Хуайчжана страдает мужской слабостью из-за гвоздей. Ишь, как бежать собрался! – Байи откровенно смеется, запрокинув голову к потолку и театрально схватившись за живот. А после, продолжая по-хищному улыбаться, вкрадчиво произносит. – Хотя ещё сгодится на роль женушки. Для этого вовсе не нужно, чтобы меч стоял колом. Цзышу замирает. В его тёмных глазах очень быстро сменяются эмоции: от непонимания к осознанию и возмущению. А после в решительном выражении его лица Кэсин читает явное "Я в деле". – А-Сюй, ты?.. – но ему не дают договорить – жаркий, волнительный поцелуй припечатывает губы, захватывая дыхание. Ловкий язык властно проникает ему в рот, от чего Кэсин роняет сдавленный радостный стон. Наконец-то! Кажется, что с Цзышу одним махом сняли вязкую пелену напускного безразличия, а за ней – такой дикий жар, что сгореть можно. Но Кэсину не страшно, он же Вэнь, в конце концов. Огонь от огня горит ещё сильнее. Он обнимает его бёдра своими длинными ногами, сжимает крепко, а Цзыщу притирается к нему низом живота, ничуть не скрывая собственного возбуждения. И целуются они долго, чувственно, до тех пор, пока не начинает не хватать воздуха. Кэсин нащупывает узел на поясе А-Сюя, спешно развязывает. Ему абсолютно плевать, что за ними сейчас наблюдают. Подумаешь, какой-то древний дед! Да пусть хоть все призраки Долины со Скорпионами и Пятиозерьем в придачу. Плевать! Главное, что сейчас его любимый А-Сюй наконец так близок, целует невообразимо жадно, и твёрдость его намерений красноречиво упирается Кэсину в пах. Тонкие белые ладони ложатся на грудь Цзышу, оглаживают литые мышцы, ловко обходя шрамы от гвоздей. Кожа гладкая, горячая, Вэнь Кэсин восторженно вздыхает, откровенно признаваясь бархатным полушепотом: – Хочу вылизать тебя всего, – и кладёт руки ему на плечи, тянется губами к шее, желая попробовать на вкус... Но Цзышу берет его за запястья, резким движением впечатывает их в постель над его головой и перехватывает одной ладонью. – Будешь делать то, что я скажу, – произносит холодно-властно, и у Кэсина по спине проносится колкий табун мурашек. Он облизывает свои пылающие алые губы, улыбается сладко и хищно, как кот, поймавший в лапы мышь. – Всё, что пожелает мой А-Сюй, – он приподнимает подбородок, открывая изящную белую шею с манящим выступом кадыка. – Я весь твой. Прикрывает глаза, а под тяжелыми веками звёзды кружатся в пьяном танце, и сам он кружится вместе с ними. На шею ложится поцелуй, влажный, густой, жаркий. Цзышу обводит языком его кадык, обнимает губами, слегка посасывает. И Кэсин мечтает, чтобы остался след. Как доказательство его принадлежности А-Сюю, которое он даже не попытается скрыть, а, напротив, будет демонстрировать с удовольствием. Поцелуи неспешной россыпью покрывают его разгоряченную кожу, следуют по пульсирующей сердцем линии сосудов, ласкают плечо, острый выступ ключицы. Кэсин не сдерживается – пространство комнаты наполняют его бесстыдные стоны и лихорадочный шепот дорогого имени. Он выгибается под Цзышу, приподнимает бёдра, стремясь прижаться теснее, и чувствует всё, словно сквозь туман. Чувствует, как полы его ханьфу разводят в стороны, как прохладный ночной воздух, проникающий в распахнутое окно, касается кожи, как шершавые крепкие ладони ложатся на его грудь, скользят сверху вниз, задевая напряженные соски. Как А-Сюй приподнимается, лишая Кэсина приятной тяжести своего тела, как кончиками пальцев проводит пламенную линию над поясом его штанов. – А-Сюй… Пожалуйста… Хочется открыть глаза, увидеть выражение его лица, но Кэсин вязнет в пьяном тумане, как в топи. Хватается за плечи Цзышу, сжимает отчаянно крепко. Ласки сливаются воедино, их много, они волнительные и мутные, и все не опускаются ниже пояса. Мысли путаются, сплетаются в тугой клубок, облитые липким винным сахаром. Теперь Кэсин даже жалеет, что выпил столько и не может насладиться каждой гранью прикосновений и поцелуев в полной мере. Но если бы не это... он не оказался бы в постели с Цзышу. И если бы не проклятая конкуренция со старой черепахой… Рядом слышится недовольное бормотание и отчетливое брезгливое: – Идиоты... Единичный стук керамики о дерево, шелест ткани, а потом кто-то вздергивает Кэсина за плечи. Звезды под закрытыми веками вновь всколыхиваются, как в подернутом рябью пруду. За спиной ощущается жар чужого тела, а ноздри улавливают запах орехов, вина и морозной хвои. Чувствуя опору, Кэсин откидывает голову назад и упирается затылком в плечо Байи. Вот как! Не выдержал просто смотреть! – Хотите отыметь меня вдвоем? – тянет он заплетающимся языком. – Я не против, если А-Сюй не против. Ему без разницы, правда. Лишь бы Цзышу был рядом. – Больно надо, – ворчат прямо на ухо. – Пьяные слишком доступны, – а потом добавляют, но уже явно не ему: – Да успокойся ты. Еще спасибо скажешь. Байи обнимает Кэсина за плечи одной рукой, а пальцами другой касается ниже копчика – и тело словно пронзает искрящейся молнией. Кажется, что внутри всё переворачивается, вскидывается, как бурный поток, проломивший дамбу. Кэсин вздрагивает и захлебывается дыханием, не понимая, что происходит. Не понимая, нравится ему это или нет. А проклятые пальцы мучительно-плавно поднимаются вдоль позвоночника, превращаясь в раскаленное тавро, жгут и тянут вслед за собой поток, подчиняя и направляя. И Кэсин, тоже подчиняясь им, выгибается дугой, впивается ногтями в плечи Цзышу и надрывно стонет – так громко, что, наверное, во всём Цзянху слышно. – Тихо ты, – хриплый голос Байи опаляет жаром кожу около уха, и тут же губы Кэсина запечатывает поцелуй, глубокий и чувственный, в котором он безошибочно узнает А-Сюя. Цзышу вдыхает его стоны, оглаживает плечи, сбрасывая распахнутое ханьфу на постель, и крепко обнимает за талию. Кэсин осознает, что делает Бессмертный, когда его пальцы уже поднимаются по затылку. Они больше не обжигают, а мягко вибрируют сильнейшей энергией, очищая его ци и равномерно распределяя по телу переливчатым теплым потоком. И когда ладонь Байи ложится на его лоб – вязкий туман полностью отступает, а в голове окончательно проясняется. Ощущения вспыхивают под кожей так ярко, отчетливо, цветут буйно – кристально-чистые, как горный ручей, острые, как лезвие, и сладкие, как губы А-Сюя. Кэсин наконец-то открывает глаза. Делает глубокий вдох и смотрит сначала на Цзышу, потом, повернувшись, на Байи. И не узнает его взгляд. Отголоски тоски, сквозящие в его извечно презрительных глазах, сейчас отчетливо наполняют их каштановое тепло. И чернота зрачков – блестящая, глубокая, затягивающая. А ещё этот запах хвои, как в морозном лесу. – Ненавижу тебя, – произносит Кэсин, пусть даже хочется сказать «спасибо». Будучи абсолютно уверенным, что Цзышу не против, он вместо слов кладет ладонь Бессмертному на плечо и, подавшись вперед, ловит его аккуратные чувственные губы своими. Ждет, что Байи брезгливо отшатнется... но вместо этого тот отвечает с такой невообразимой нежностью, что дух захватывает: ласково, мягко, знающе, до мурашек по коже, приятного покалывания губ, сладкого тянущего ощущения в паху и жажды целоваться вновь и вновь. Словно вдыхает в него свою ци. И Кэсин безоговорочно признаёт, что, в действительности, это им бы стоило поучиться у него, а не наоборот. А потом Байи вдруг отстраняется и раздраженно хмурится, вновь превращаясь в старую черепаху. – А теперь, глупые дети, если выйдете отсюда раньше утра – я вас на пельмени пущу, – шипит он и спешным шагом покидает комнату, оставляя Кэсина и Цзышу наедине.

***

Ночной воздух душной прохладой ложится на кожу, путается в легких белых одеждах и скользит сквозь подёрнутые серебром волосы. Бессмертный меч вдыхает его глубоко, пытаясь остудить сорвавшееся в галоп сердце, но это совсем не тот ледяной воздух, что на его проклятущей горе. Лучше не становится. Он идет вовсе не к столу, уставленному едой, как стоило бы. Да, она и близко не закончилась, её там ещё полным-полно, только Байи никогда не признается ни себе, ни кому бы то ни было, что слова этого остроязыкого юнца о том, что он не способен его возбудить, не вызвали в нем иррациональное желание доказать обратное. И даже не Вэнь Кэсину, а самому себе, что он еще на что-то годен. Что не рухлядь. Не ископаемое. Байи останавливается, когда оказывается среди отцветающих слив. Какая ирония! Кривя губы, на которых всё еще ощущается вкус чужого поцелуя, он опирается спиной на ствол дерева и прикрывает глаза. – Мы тоже такими были, да, Чанцин? – изломанно улыбается и качает головой. – Только некому было нас направить. Под закрытыми веками смазанный временем образ ожидаемо молчит, но Байи и не нужны слова. Ему и так известны ответы. Он прислушивается к своему телу, минута тянется одна за другой, но жар не утихает. Энергия, тяжелая, густая, как лава, сжимается в паху в тугой узел, горячей кровью наполняет плоть и требует освобождения. Как давно он в последний раз шел на поводу у низменных желаний, уже и не вспомнить. Казалось, от всех потребностей тела, когда он спустился в мир, остался лишь сумасшедший аппетит... а нет. Теперь голод совсем иной. Но такой же сильный. Можно было бы помедитировать, перенаправить потоки ци из нижней чакры и унять возбуждение, но... Ой, да к демонам! Быстрым движением Байи развязывает пояс и отпускает его упасть на землю белой змеёй. Распахивает полы, ослабляет завязь на штанах и ныряет под ткань ладонью. Сжимает себя крепко и откидывает голову назад, упираясь головой в шершавую древесную кору. Он пытается не думать ни о чем, очистить мысли и просто быстрее покончить с постыдной слабостью, но, как назло, в голову лезет полубезумная, пьяная улыбка на этих по-блядски полных карминовых губах. Этот большой рот, который и впрямь в самый раз. В самый раз для... Образ стоящего перед ним на коленях мальчишки вспыхивает в воображении так ярко, что Байи пробирает крупная дрожь, но он не издаёт ни звука, даже когда прокусывает нижнюю губу и язык обжигает соленый металлический привкус. Он лишь сжимает зубы крепче и быстрее двигает охватом ладони по пульсирующему члену, намеренно добавляя удовольствию болезненность, словно это могло бы прогнать разыгравшуюся фантазию. Но боль лишь придаёт ей правдоподобности. Потому как если бы Вэнь Кэсин отсасывал ему сейчас – он бы делал это жёстко, с неприязнью и остервенением. – Дрянь, – хрипит в ночную тишину Е Байи и свободной рукой спускает штаны. А потом посылает сквозь сжатую ладонь легкий поток ци – и мучение достигает кульминации, проливаясь в пустоту мутно-белой влагой. Байи какое-то время стоит, глядя в усыпанное звёздами небо, и отстраненно думает, что оно здесь такое же, как на его горе. А ещё – о том, что теперь ему снова хочется есть. Быстро приведя себя в порядок, он направляется обратно к столу с твердым намерением уничтожить всю оставшуюся еду и проследить, чтобы два идиота не вышли из дома до утра. Хоть кто-то сегодня должен предаться утехам, в конце-то концов!