Лёгкий ветер и светлые облака

«Мой дорогой А-Сюй… моё сердце, мой свет, моё дыхание. Ты – самое лучшее, что когда-либо было в моей жизни. Ты и есть моя жизнь, ни больше, ни меньше. Если ты читаешь это письмо, то меня, наверное, больше нет. Но знай, что я невообразимо счастлив, ведь это значит, что ты остался жив, а я живу в твоём сердце. Не осуждай меня за этот поступок, прошу. Я не мог иначе. До нашей встречи я уже был одной ногой на Мосту Беспомощности. Я подписал себе смертный приговор, сам себя проклял, оставив лишь один исход своей судьбе. Но ты… Одним своим появлением ты перевернул всё в моем сердце, заставив меня сомневаться в том, что месть – цель моего существования. Моей целью стал ты, твоё здоровье и забота о тебе. Поэтому я сделал то, что сделал. Ты заполнил мою грудь и мысли, укоренился в сердце, согрев его щемящей нежностью, вернул мне давно утерянные эмоции и то, что когда-то делало меня человеком, – способность любить. Так жаль, что солнце не может озарять небосвод вместе с луной. Они встречаются лишь на краткий миг, когда одно светило гибнет и крепнет другое. Но этот миг прекрасен, как и наше с тобой путешествие. Все нити судьбы, немыслимо переплетённые, щедро напитанные болью, кровью и смертью, свели нас вместе, и наша встреча стоила всего, через что мы прошли. Знай, что я не жалею ни о чём, кроме того, что луна и солнце не могут существовать вместе. Не будь строг к нашему ребенку, обязательно восстанови школу и перепей старую черепаху вместо меня. Теперь ты точно сможешь. И, А-Сюй, не вздумай гнаться за мной следом, иначе я отметелю тебя веером прямо у Камня трёх существований! Мы обязательно встретимся в следующей жизни, ведь мы родственные души. Я обещаю, А-Сюй, я буду ждать тебя. Ты – моя единственная любовь на все перерождения». Чжоу Цзышу складывает небольшой желтоватый лист с красивыми, ровными иероглифами, и руки его заметно дрожат. Он прикрывает блестящие морем глаза, делает судорожный вздох, а тонкие белые пальцы вцепляются в бумагу, и та протестующе шелестит, но покорно гнется. – Лао Вэнь… – шелестят сухие, искусанные морозом губы, сжимаются в нить, скорбно изогнувшись. – Ты… вот же болтун. – А-Сюй, ну не злись, – слабым голосом скулит Вэнь Кэсин и делает щенячьи глаза. Он лежит на расстеленном на полу арсенала верхнем ханьфу Чжоу Цзышу и пытается улыбнуться сквозь скручивающую мышцы и кости слабость. Лис-чернобурка стал серебряным песцом, но остался жив. И ему безумно стыдно, что письмо нашли и прочли при таких обстоятельствах. – Я поступил бы так же снова… – произносит он с паузами – слова даются тяжело. – Можешь… назвать меня идиотом. Цзышу качает головой и берет его холодные ладони в свои, согревая. И наконец открывает глаза, отпуская море пролиться солью по щекам. – Ты идиот, – в его голосе нет ни упрека, ни раздражения, лишь спокойная бархатная нежность. – Думаешь, мне нужна жизнь без тебя? Зачем, если я по-настоящему жил только рядом с тобой? Кэсину нечего ответить. Сквозь соленую пелену перед глазами он завороженно смотрит на блестящие влажные дорожки на щеках своего А-Сюя и хочет протянуть руку, стереть их, погладить его прекрасное лицо, но духовной энергии едва хватает, чтобы дышать и говорить. – Лао Вэнь, – Цзышу улыбается, озаряя всё вокруг своим теплым светом, и даже ослабевшее сердце Кэсина откуда-то находит силы, чтобы забиться крепче и увереннее. А-Сюй сжимает его ладони крепче и, склонившись, обжигает губы своим дыханием и лаской шершавых губ. – Я люблю тебя, – шепчет он, обняв Кэсина и уткнувшись лицом в его снежные волосы. – Люблю.