танцуя с дьяволом

сдирая руки в кровь,

я покорю все вершины.

хочу добраться туда,

где обрывается взор человека,

чтобы научить прощать себе свои ошибки.

      — Ты услужливый подчинённый, — проговаривает бархатный голос, что ласкает слух мелодичным звучанием обыкновенных слов, кажущихся в такой смехотворной обстановке просто-напросто большим издевательством. — Здесь такое ценится. Если ты постараешься, то обязательно добьёшься больших высот. Немного терпения и выдержки, а после — все дороги на твоём пути будут открыты. Понимаешь меня?       — Конечно, — отзывается он, когда нервно дёргает ногой, щиколотку которой мягко обнимают оковы, а вслед этому движению звонко отзывается цепь, словно смеясь над несчастным человеком, лишний раз желая показать насколько тот беспомощен и связан по рукам. — Я должен прикладывать больше усилий?       — Нет, — тихий смех, отражающийся от стен просторного зала, не вызывает ответного желания растянуть губы в улыбке, а лишь вынуждает ощутить сброд мерзких мурашек, кои резво пробегают вдоль хребта. Губы мужчина кривит ещё сильнее, хоть и не хочет выражать такие отрицательные эмоции перед своим непосредственным начальником. — Просто делай, что делаешь.       — Могу быть свободен? — иронично любопытствует он, точно забавляя сидящего напротив своим своеобразным чувством юмора.       Свободным ему не стать никогда.       — Иди, — ленивый взмах руки освобождает ногу от неприятных оков, давая мнимое облегчение от той тяжести, которая понемногу начала действовать на нервы.       — Есть.       Отрывок давешнего разговора с одним человеком — если того вообще можно описать таким неподходящим словом — всплывает где-то на периферии сознания, заставляя лениво приоткрыть веки, чтобы кобальтовой радужкой глаз упереться прямиком потолок, испещрённый минимальными трещинками, не ощущая при этом ни единой мысли в голове. Свобода — понятие относительное, кое трактовать можно сотней способов, но ни один из них ему не подойдёт, потому что Риваю остаётся лишь раскатывать сладковато-горький привкус поражения по губам, проводя влажным кончиком языка по пересохшей кожице. Разве это справедливо? Думать, мечтать, да и просто воображать себе светлое будущее хочется от всей порочной души, заклеймённой смольными пятнами, однако подобное занятие — пустая трата времени, которого у него с лихвой за пазухой имеется, а посему можно свободно проваляться весь день в кровати, совершенно ничего не предпринимая.       Услужливый подчинённый. Можно ли гордиться столь позорным званием? Можно ли считать это похвалой свыше? Можно ли считать это огромным презрением к самому себе, ибо приходится чрезвычайно часто и много льстить тем, кто это не заслуживает, а также вылезать вон из собственной шкуры, дабы обрести хотя бы толику спокойствия и возможности «свободно» передохнуть, освобождаясь от тех оков, что позорным образом сковывают крепкими цепями не только одну-несчастную щиколотку, но и всё тело, умудряясь при этом впиваться острейшими шипами, кои без малейшего зазрения несуществующей совести рвут ему плоть, превращая гладкую кожу в сплошные окровавленные раны, которые невооружённым глазом не увидеть. Отчего-то мужчина сомневается, что хоть кто-то сможет разглядеть то, как терзают его грешную душу день за днём.       «Как мне сохранить душевный покой и не заиметь злую обиду на весь окружающий мир? На других людей, которые живут и совершенно не подозревают о том, что кто-то, как я, страдает и мучается каждый злоебучий день?!» — в сердцах кричал он, разбивая костяшки пальцев о крепкую кирпичную кладку неоживлённой стены, что принимала удар за ударом, окрашиваясь в алые пятна, которые через небольшой отрезок времени чернели, явно не походя на остатки человеческой крови. Лучшим его собеседником является лишь он сам, поэтому предъявления и жалобы также выдвигаются только собственной персоне, будто такая незатейливая вещь может помочь хоть чем-то. Может, конечно же, но не сильно. Но этого покаместь хватает для того, чтобы не хвататься за голову в приступах особой агрессии, что накатывают случайными волнами, подбирая самые неподходящие моменты для подобного.       Пора признать, что подходящего момента никогда не будет.       Да, как и не будет возможности узнать о своём прошлом, что маячит перед глазами муаровым узором, стоит веки прикрыть едва-едва. Ривай всегда в такие моменты комок острых стёкол и проволоки проглатывает с огромным трудом, прикладывая титанические усилия для того, чтобы тот сполз вниз по глотке, превращая нежные стенки в сплошное кровавое мясо.       Не знаешь своего прошлого — не имеешь будущего.       Он готов над столь ироничной фразой надрывно посмеяться, скептически оценивая каждое услышанное некогда слово, вот только проблема заключается в том, что собственная жизнь «до» — огромная загадка, над которой тот ломает голову уже несколько лет, но упрямо не может сыскать ни единой тонкой нити, которая бы вела к тому человеку, коим ему приходилось являться когда-то. Я даже не помню, что стало причиной моей смерти, — мрачно думает Ривай, когда принимает сидячее положение на кровати и ощущает, как тонкое одеяло сползает вниз по оголённому телу, собираясь в итоге крупными складками. Просыпаться далеко после обеда ему не нравится, потому что нет в том объективного резона, да и уснуть уже никак не получится, а посему приходится приводить себя в чувство — хотя бы какое-то — и начинать мало-помалу функционировать, вверяя ещё один день свое жизни в руки судьбы с крайне скверным чувством юмора.       Тяжело строить хоть какие-нибудь догадки о своей прошлой личности, но нынешняя оставляет желать лучшего, потому что отношение к окружающим людям преобладает достаточно пренебрежительное. Безусловно, что это не распространяется повсеместно на всех и каждого, но в большинстве своём Ривай может сказать про себя, что характер у него достаточно несносный. Не каждый с таким, как он, может ужиться, а ему приходится сосуществовать с собой в одном теле, разделяя мысли, душу и сердце.       Иная же удивительная вещь — то, каким занимательным образом ему посчастливилось узнать про собственную фамилию. Открыв некогда глаза и поняв, что его местонахождение ничто иное, как деревянный гроб, он был вынужден руками выбираться из-под земли, глотая огромные куски чернозёма, который плотно оседал на слизистой только-только раскрытых глаз и утопал в вязкости слюны из-за широко раскрытого рта, ибо до мученических стенаний необходимо было сделать жадный глоток свежего воздуха, будто новорожденный младенец, что кричит, срывая голос от опаляющего веки света. Ему же хотелось поскорее выбрать из «утробы», коей являлся плотный слой земли, чтобы наконец-то этот кошмар закончился.              Но кошмар лишь брал своё начало в тот момент. Стоило бы догадаться о такой тривиальной истине ещё тогда, когда пальцы в первый раз ногтями прошлись по неотшлифованной крышке гроба, загоняя под кожу десятки заноз.              

Ривай Аккерман

Х821 —Х843

             Два слова, написанные на скудном надгробии, а также одиноко лежащие розы, кем-то заботливо оставленные, красовались подле каллиграфическим почерком выведенных букв. И эти жалкие вещи — всё, что осталось от такого же жалкого человека, как Ривай Аккерман, который стоял на твёрдой земле, измазанный в грязи, тяжело дышащий и ничего не понимающий в том, что вообще происходит, чёрт бы его побрал.       Насмешливо, но всё-таки впоследствии побрал, да так, что посадил на поводок, делая своим лучшим цепным псом, коего можно спускать на любого неугодного подчинённого, дабы тот в скором времени был поддан мукам ещё более ужасным, чем те, какие используются в некоторых отдельных камерах.              Если бы у него была возможность рассказать хоть кому-то о том, как приходилось зубами выгрызать себе путь на поверхность, дабы окончательно не сгнивать в Преисподней, где смердит не столько серой, сколько концентрированным страхом, что источают попадающие туда грешники, то никто бы ему не поверил, потому что в здравом уме нельзя преодолеть такие трудности, построенные на цепочке трупов других демонов, желающих точно таким же отвратительным способом подлизывать задницу начальству. Благо, у него-то гордость и чувство собственного достоинства остались при себе, посему без лишнего пафоса и каких-то лицемерных намерений Ривай время от времени напоминал тому, кто за цепь дергает, о том, что так просто своенравный характер не подчинить, а потому придётся пойти на уступки.              И он шёл, улыбался обворожительно, да глазами светло-синими мягко отсвечивал в темноте, а потом кивал согласно и позволял делать то, что было попрошено заранее.              «Наглость — второе счастье», — отвечал мужчина, когда на него сыпались вопросы о том, как удавалось выбить себе немного времени для того, чтобы подышать воздухом с поверхности. Дело-то плёвое, потому что большинство этой мнимой свободы, заработанной собственным потом и кровью «коллег» по цеху, Ривай кропотливо откладывал на потом, чтобы образовывались часы, которые можно было бы провести за поиском информации о самом себе.              И всё это было столь безрезультатно, что тот в итоге оскомину набил на таком бесполезном занятии, ибо ни единая зацепка не дала себя обнаружить. Вот поэтому сейчас у него нет иного выбора и приходится влачить жалкое существование бесовской твари, которая выбила себе возможность укорениться на поверхности, отчаянно стараясь походить на обычного человека. Смех, да и только, но так сладкий самообман кажется намного правдоподобней, что даже временами удаётся забыть о существовании Ада, как и о том, что у него внизу есть какие-то обязанности.              Вздыхая раздосадовано и думая о том, что всё равно ничего не получится изменить, мужчина поднимается с кровати, а после направляется неспешно в ванную комнату, чтобы сделать две самые важные процедуры, на которых завязан весь остаток дня: почистить зубы, избавляясь от мусорного привкуса во рту, потому что собственное тело всё-таки источает серный запах, кой слишком слаб, чтоб услышать, но на корне языка ютится жгучей желчью; а ещё, наиболее главное — принять клятый душ, дабы наконец-то смыть с себя тяжесть несуществующей дьявольской пыли. Быть демоном — ебаный проигрыш в лотерее, — сумбурно размышляет он, когда мягкими волосками зубной щётки елозит по эмали и дёснам, умудряясь при этом стоять под жестким напором воды, что беспощадно бьёт по темечку, вынуждая смоляные волосы наполняться ещё большей темнотой и неприятно липнуть к лицу, образуя зализанный вид.              Просыпаться вечером оказывается довольно-таки проблематично, ибо желание залезть обратно под одеяло возрастает в геометрической прогрессии. Минус самой смерти, да и вообще быть мёртвым — извечное желание поспать.              «Я мёртв внутри. Что ты от меня хочешь? Естественно, я буду постоянно спать», — некогда грубо отозвался он, отвечая на вопрос какой-то малознакомой девушки, расспрашивающей его о том, почему у него присутствует перманентное намерение заснуть хоть где, лишь бы горизонтальная поверхность имелась и подходила под все критерии. Безусловно, что подобного не происходит, но Ривай за долгое время сумел обзавестись небольшими синяками под глазами, которые не проходят ни под каким предлогом. Было дело, что он спал несколько суток подряд — сделав перед этим всю работу наперед, чтобы не было претензий, естественно — но и это не помогло, ибо проснулся он тогда ещё более уставший, чем засыпал.       Не особо радостный выдох прокатывается по губам, стоит воде перестать шуметь, а сухой ткани полотенца коснуться кожи, впитывая с неё последние остатки влаги. И в этот же самый момент раздаётся короткая трель мобильного телефона, оповещающая о входящем сообщении. Такое действие заставляет отвлечься от грузных размышлений и босыми ногами прошлёпать обратно в спальню, чтобы с неприкрытым любопытством взглянуть в экран, глазами бегло вчитываясь в присланный кем-то текст.              

Не хочешь составить компанию?

Мне нужно рассказать тебе странную вещь.

М. З.

8:56 AM

      Ривай брови вопросительно приподнимает, однако долго не раздумывает, потому что сам видит неплохую перспективу в том, чтобы покинуть пределы собственной небольшой квартиры и проветриться. Лишний раз насладиться своим жалким подобием на человеческую жизнь, — отвечает в мыслях тот на такое принятое решение, когда пальцами быстро скользит по сенсорному экрану, набирая текст с элементарным вопросом о том, куда ему необходимо будет подойти. Пожалуй, стоит пройтись, дабы привести собственные извилины в относительный порядок. Отчего-то он слишком часто начал возвращаться к тем самым запрещенным мыслям, которые касаются прошлого, откуда веет не только аурой сплошной неизвестности, но и чем-то запутанным. Непонятным. Если бы тот мог поклясться собственной добросовестностью, то сделал бы это, добавляя пару слов про то, что там витает осязаемое чувство чего-то незаконченного.              — Бред, — вслух отплёвывается мужчина, когда грубым движением пальцев продевает пояс на брюках в металлическую пряжку, что обжигает оголенную кожу живота холодным прикосновением, прогоняя мелкие мурашки. Ответное сообщение от его приятеля долго не заставляет себя ждать, прекрасно информируя про то, куда надобно будет держать путь, а на том Ривай забывает про все свои дурацкие переживания, и продолжает одеваться, скользнув вдоль ровного ряда пуговиц на тёмно-красной рубашке, отливающей в приглушенном свете люстры каким-то кровавым оттенком.              Цепляться за своё прошлое — жалкая попытка почувствовать себя хотя бы на несколько секунд настоящим человеком.       Без всей той гнили в душе, без дорожки из окровавленных следов, оставленной за спиной, без надобности думать и выгадывать всё новые и новые возможности спихнуть кого-то с высокого положения, чтобы занять его место, тем самым укрепляя фундамент на свою полноценную жизнь в будущем.       Без всего этого нечестивого дерьма.              Но Ривай предпочитает ставить паузу на такие минуты, чтобы впоследствии обязательно к ним вернуться, потому что сейчас дверь в его квартиру с тихим хлопком закрывается, оставляя в сплошной тишине тот дух слабой надежды, призраком эфемерным снующим меж комнат.              

***

             По вечерам огромное количество людей снуёт по улицам, посему с ними приходится сталкиваться, хоть ему и не доставляет огромного удовольствия прямой контакт, вынуждающий ощутить себя неотъемлемой частью огромного социума. Да, он идёт меж безликими персонами, но не может называться человеком. Не так обидно было бы, появись у него какие-то закрученные рога на макушке, копыта вместо ног или даже хвост, торчащий из задницы, а может и не один, но не ощутить никаких внешних изменений, при этом буквально обитать в мрачном царстве с дрожащими тварями — позор.              К его «неописуемой» радости условленное место встречи располагается недалеко от дома, потому что огромного желания выдвигаться куда-то в отдаленные точки в нём нет, а посему этот вариант маячит лучшим предложением, которое вообще могло быть получено. Да и пить Ривай не любит, ибо алкоголь оказывает на него нулевой эффект из-за того, что клетки организма, отмершие уже давным-давно, ни капли не воспринимают поступающий градус. Впрочем, тот может хоть полностью отказаться от ежедневного приёма пищи и ничего не потеряет в итоге. Но вот от чая у него духу не хватит отречься, потому что именно от этого просто напитка веет чем-то знакомым, напоминающем о тех временах, доступ к которым безвозвратно утерян. Дебильный сентиментализм в лучшем своём виде, — остро думает мужчина, толкая при этом тяжёлую дверь от себя и заходя внутрь небольшой забегаловки.              Музыка в этом баре тихая, даже приглушенная и максимально не напрягающая, что не может не радовать, ведь встречались ему места, где собственных мыслей нельзя было расслышать из-за того, что басы неистово отдавали в уши, заглушая всё живое в радиусе нескольких метров. Даже мягкое освещение, отдающее желтоватым оттенком, играет свою роль, позволяя на некоторое время расслабиться от волнующих проблем и поддаться сладкому желанию лени. Так Ривай и поступает, вешая пальто на продолговатую напольную вешалку у входа, а сам подходит к барной стойке, уже издалека подмечая высокую фигуру своего приятеля.              — Пить в одиночестве — это алкоголизм, — хмуро отрезает мужчина, когда присаживается на высокий барный стул, понимая, что едва-едва носками туфель достаёт до перекладины меж ножками. Сука. — Неужели произошло что-то такое, что вынуждает тебя сейчас расставаться со своими кровными, предполагаю, что последними, потому что пить неразбавленный бурбон дорогого стоит, — он отнимает из чужих рук стакан четвёртый, может даже пятый, и подвигает в свою сторону, показывая твердость своих намерений. — Майк, что такое?              — Для того, чтобы не пить в одиночестве я и позвал тебя, — тот отталкивается от края стойки и держится на вытянутых руках, меж делом разминая затекшую спину. Ощущать себя злым и маленьким чихуахуа рядом с таким амбалом — дело плёвое, хоть Аккерман отчаянно старается подобные мысли из своей головы выметать крепким веником. — Знаешь, Ривай, даже если я тебе расскажу, то ты никогда мне не поверишь.              — Начнём с того, что ты даже не пытался. А поверю я или нет — решать уже мне и только.              — Ты как всегда, — Захариус тянет улыбку, чем забавляет своего товарища, но всё-таки решается — как кажется самому Риваю — на своеобразную исповедь, потому что с чужих губ слетает вздох, а затем тот пальцами постукивает вдоль лакированной поверхности, точно стараясь придать себе мужественности в столь непростом деле.              Что так могло напугать человека, что он даже на пьяную голову никак не может найти в себе силы признаться? — слегка удивленно размышляет Аккерман, явно будучи не в силах выдвигать хоть какие-то маломальские предположения.              — Ну, так что? — всё-таки интересуется Ривай, когда локтем упирается в барную стойку и подпирает скулу кулаком, представляя из себя наиболее внимательного слушателя, коего Майк вообще мог когда-либо сыскать.              — Это связано с работой. Два дня назад…Чёрт, ты с меня только посмеешься, ибо это похоже на какую-то хреновую шутку. Я думал, что это была шутка, но меня смогли переубедить. Кажется, смогли, — мужчина пальцами зарывается в светлую копну волос, тормоша подушечками маленькие прядки, но в итоге лишь голову ниже опускает, точно не имея никаких моральных сил продолжать свой рассказ. — У меня было убийство, которое всё ещё не раскрыто. Понимаешь, там парень, а ему лет пятнадцать-шестнадцать было. И его просто превратили в фарш.              — Мерзость, — вполне честно отзывается Аккерман, кривя губы в отвращении.              — Мерзость не то, что от него осталось мало чего, чтобы напоминало человека, а то, чем занималась та сумасшедшая женщина на месте преступления, — экстрасенсом Ривай точно себя не считает, однако прекрасно замечает, как того даже передёрнуло из-за пренеприятных воспоминаний, пока кожу мелко-мелко покрыли едва видимые мурашки.              — Что за сумасшедшая женщина? — вполне удивленно любопытствует он, явно ощущая в себе укол подмывающего интереса. Не каждый день выпадает возможность услышать рассказ о ком-то странном.              — Она, не знаю, ну, называет себя медиумом, — Майк улыбается нервно, умудряясь при этом ещё ногтями лоб почесать, словно пытается тем самым сбросить с себя напряжение. — Полезла голыми руками к трупу и начала какой-то приход ловить, а потом вообще испуганно отпрыгнула в сторону, что-то бормоча себе под нос. Короче, сказала, что пришлёт мне электронное письмо с подробным изложением всей ситуации, но при этом уточнила, мол, случай у меня нештатный.              — В каком этом смысле? — Аккерман всё больше и больше начинает напрягаться, вслушиваясь в чужие слова, посему даже брови хмуро сводит к переносице, уже боясь заведомо услышать ответ. Знает он про эти «нештатные ситуации», которые касаются их адских тварей, выбившихся из рук. Иногда даже низшим демонам сносит крышу, отчего те здорово так начинают развлекаться среди людей. Но парень-то был на кусочки разорван, — подсказывает себе мысленно он и вздыхает тяжело.              — Парень, который пострадал, вызывал демона, а она склоняется к тому, что его как раз и прикончила эта «тварь». Сумасшествие.              — Да уж, — Ривай не замечает того, что собственные глаза расширяются от удивления, ибо столь резкая информация оказывается для него шокирующей. Демона? Признать честно, то он вполне может понять такие догадки и предположения, ибо бесноватые твари в состоянии сильной обиды вполне могут показать свои острые когти и ядовитые клыки. Но действовать так открыто? Какое существо вообще обладает столь норовистым характером, чтобы без малейшего зазрения совести оставлять после себя наводящие улики?              Нет.       Это не может быть?..              — Вот, почитай сам. Я считаю это бредом, — Захариус протягивает ему свой мобильный телефон с открытым письмом, которое та женщина всё-таки прислала, но пару дней спустя. Приходится насильно вынудить себя покосить взгляд в сторону, дабы найти первую строчку и пробежаться по ней, целиком и полностью углубляясь в «интересное» чтиво, из которого для себя можно подчерпнуть массу новой и любопытной информации.              

«Детектив, приветствую!

Понимаю, что должна была отписать вам немного раньше, но я была занята тем, что собирала информацию.

Не обессудьте, хорошо? :)

Я не знаю, что могу вам сказать по этом поводу, однако новости неутешительные.

Не пугайтесь! Мы обязательно с этим разберёмся (я правда постараюсь).

Дело, как я и предполагала, касается не той части, какую обычно расследует полиция, потому что оно относится к демонам. Вы, конечно, можете мне не верить, но результаты его проделок пришлось увидеть и вам.

Рецидив я получить не хочу, ведь у нас есть ещё двое замешанных детей, как я смогла выяснить. Если сможете, то их необходимо как-то обезопасить и поставить наблюдение.

Оставьте это дело мне.

P.S. Если хотите знать своего врага в лицо, то его называют Зверем.

С уважением, Ханджи».

      — Поразительно, — голосом, полным удивления, протягивает Аккерман, когда заканчивает читать, чувствуя в себе львиную долю ступора. Разве такое возможно? Может ли обычный человек так просто разузнать что-либо про демонов? Тем более эта странная смогла каким-то чудом узнать Зверя. Точно! — Майк, дай мне её номер. Я должен уходить.              Паника тотчас начинает в глотке клокотать, разгоняя проклятую кровь по жилам, потому что ему уже заведомо становится страшно. Если та хренова тварь окончательно сбежала из клетки — он не жилец. Захариус хоть и не понимает столь странной просьбы, но сообщением перекидывает контактные данные, а после этого Ривай позволяет себе пулей сорваться с насиженного места и, захватив пальто, вылететь из клятого бара. Пальцы расстегивают пуговицу на воротнике рубашки, ибо дышать становится слишком тяжело, а сдавливающийся поводок ощущается, как никогда чётко.              Спокойно.              Парить горячку не хочется, однако он прекрасно чувствует, как начинают от переживания трястись собственные ладони. Неужели столько лет гребанного труда и работы без передышки могут пойти под хвост вонючей псине лишь из-за того, что какая-та шайка тупых молокососов внезапно попили воды храбрости и вздумали призвать демоническое создание? В груди вполне серьезно спирает дыхание, потому что хочется стянуть с себя не только одежду, но и кожу, чтобы наконец-то смогло дышаться легче. Окутывающая понемногу паника начинает подкидывать в голове самые невообразимые исходы, которые вообще могут с ним произойти, если начальство узнает об этом ужасном инциденте. А оно узнает. Обязательно.              Это ты хреново клетку закрыл.              Он всегда её закрывает настолько хорошо, что при надобности ту с первого раза не отпереть. Нет, здесь что-то другое, поэтому сейчас есть намеренная нужда спуститься туда, чтобы убедиться в масштабе всей трагедии, а там и подсчитать возможные риски уже непосредственно для самого себя. Сетовать на собственную криворукость можно бесконечно долго, но делу это никоим образом не помогает, и только из-за этого Ривай всё же находит в себе смелость добровольно шагнуть прямиком на лестницу, ведущую к эшафоту. Только если люди обычно поднимаются вверх, то ему неизменно остаётся спускаться вниз.       Мерзкое место с такими же мерзкими воспоминания о нём. Первые годы жизни там — сплошное желание учинить с собой суицид, но смерть грозит ему лишь от руки непосредственного начальника.              Аккерман, не пытаясь даже быстро шагать, забегает за угол и останавливается, спиной подпирая холодную стенку высокого дома из кирпичной кладки. Опять, — обреченная мысль, так ещё и одна единственная, уныло крутится у него в мозгах, когда пальто остаётся свисать с перекладины на пожарной лестнице, опущенной так низко какими-то местными хулиганами. Подобные практики мужчина на дух не переваривает, ибо после них желудок стягивает тугим узлом, а затем начинает воротить из-за мусорного запаха серы. Вот только ситуация получается несколько безвыходная, поэтому он вынимает пуговицы из петелек на манжетах, а потом засучивает рукава, подкатывая ткань до самых локтей и оголяя кожу.              — Можно же было просто нарисовать… — удрученным голосом произносит Ривай, когда обе руки перед собой складывает вместе, тем самым соединяя половинчатый узор на предплечьях, дабы образовать цельный рисунок. Всё просто, но вместе с тем — пиздец, как странно. Нет смысла собственной кровью разрисовывать первую попавшуюся дверь, чтобы после него туда свалился какой-то бомж, желающий отогреться в тёплом помещении, а в итоге угодил в дьявольские когти. Тем более кровь быстро сохнуть не может, тем более, если она дьявольская.              Он всё же прерывает бесконечный поток мыслей, что глупо перетекают одна в другую, образовывая при этом такой клубок, в котором правды никогда не сыскать, поэтому и решает прислушаться к сплошной тишине в своей же черепной коробке, чтобы мочь нормально сосредоточиться на том болезненном перемещении, кое с ним сейчас случится.       В какой-то момент Ривай сжимает челюсти так, что скулы на щеках проступают ещё чётче, служа едва ли не острием лезвий, о которые можно порезаться, лишь взглянув на них; и потом ему приходится опуститься сначала на одно колено из-за того, что притяжение начинает на него влиять сильнее, чем на обычных людей, вталкивая под огромный слой асфальта и земли, вынуждая слиться с ними в одно целое, а впоследствии уже и на второе, всё ещё жмурясь из-за дикой боли, которая окутывает всё тело, напоминая о тех сочащихся ранах, что никак не могут зажить уже сколько времени. Ему даже кажется на несколько секунд, что его насквозь протыкают ржавыми трубами, чтобы лишний раз доказать то, что он — сплошное ничтожество.              — Ничего подобного, — исходя паром, охрипшим голосом отвечает Ривай самому себе, когда проваливается в какую-то бездну, а потом падает на холодный пол, приземляясь прямиком на четвереньки. Руки у него дрожат ещё сильнее из-за пережитого напряжения, а в голове начинает тут же щелкать, сводя тем самым с пути здравого рассудка. И если бы можно было сказать, что набатом отбивающая кровь в висках — спасение, то он бы непременно этот факт опроверг, ибо нихрена это не так.              Судорожно дыша, мужчина поспешно поднимается на ноги, хоть его и ведёт в сторону, вынуждая ловить равновесие последними крупицами своего потрепанного вестибулярного аппарата. Когда перед глазами так резко меняется мир — может и стошнить, особенно с учетом едкого запаха, который настойчиво разъедает дыхательные пути любого создания, отдаленно напоминающего по внутреннему строению органов человека. Этим дышать просто-напросто невозможно, отчего тот даже хмурится, выдыхая сдавленно и умудряется фыркнуть пренебрежительно. Он-то ненавидит это больше всего на свете.              Ад и каждая его клятая деталь: малейший камень в темноте, отсутствующий потолок, ведь вместо которого там зияет сплошная чернота, ехидный смех, доносящийся из-за каждого угла — всё это разом действует на нервы. Ривай же прекрасно помнит, как приходилось жить в этом подобии постапокалиптического города некоторое время. Время, ставшее для него самым настоящим испытанием на прочность. Ведь если не жизнь, добрую часть кое он забыл — точнее всю — научит правилам выживания, то жизнь после смерти сможет восполнить утерянный прогресс сполна, так ещё и докинет пару-тройку открытий.              Встряхнув плечами, словно намереваясь сбросить с себя незримую вуаль гадкого предчувствия, Аккерман шагает по хорошо изученным путям, углубляясь в ту огромную свалку, где покоятся гигантские части некогда стоявших домов. Это то, что может произойти с Сигансиной, если внезапно начнётся война с каким-то бешенным государством, — посещает его нелепейшая мысль, отдавая толикой какой-то сентиментальности в самом сердце, потому что своей порочной душой мужчина уже успел привыкнуть к людскому быть. Как и к тому, что значит быть человеком. Его таковым считают здесь — он себя тоже таким считает там. Иного для фантомного счастья, растворяющегося сахаром в тёплом чае, и не надо.       Но потом ему приходится спуститься ещё ниже, находя накренённую в сторону железную дверь, что таится в закоулке меж кирпичными стенами, скрывая за собой винтовую лестницу, ведущую куда глубже, чем хочется спускаться. Если обычный человек и представляет Ад, как вместилище кипящих котлов, кои помешивают острыми вилами черти с красной кожей, то он здорово ошибается, потому что низ Преисподней — коридоры. Коридоры с кабинетами местных бухгалтеров, которые ведут учеты о тех, кто попадает в такие не самые злачные места, а также те меры, кои были приняты для души умершего человека. Некогда и сам Ривай сидел здесь за старинной печатной машинкой — прогресс-то сюда дойти не успел — и набирал-набирал-набирал бесчисленное количество инициалов, становясь косвенным свидетелем горы грешных душ. Каждая проходила через него, едва ли не получая расписку о том, что находится в безвыходном положении.       «Бюрократия в своём чистом виде», — саркастично отзывался мужчина, когда несколько лет назад выходил на своеобразный обед, чтобы перевести дух и дать своим глазам возможность отдохнуть от нескончаемых символов, превращающихся в сплошное месиво из чёрной краски. Душевный крик тогда он мог изливать разве что прибившемуся неразумному демонёнку, который при жизни был ребёнком улиц, скорее всего, но тот ни слова не понимал, а лишь издавал кряхтящие звуки, кои Аккерман принимал за скупые ответы.              Заводить друзей в Аду? Он никогда на подобную дурость не пойдет. Ему вполне хватает того, что большинство «коллег» готово вставить палки в колёса, потому что у него плюс-минус сносные отношения с Начальником, опять же выстроенные на длительном и нудном доказательстве своей преданности, услужливости и покорности. Не так, как того требует истинная ситуация, но тоже сойдет.       — Я думал, что опустился на самое дно, — монотонно и вполголоса проговаривает мужчина, когда оставляет позади себя последнюю кованную ступеньку, а сам твердо становится на литый бетонный пол, оказывая на распутье меж двух коридоров, где освещение, складывающееся из одной едва-едва мигающей лампочки, оставляет желать лучшего в обоих вариантах. — Но со дна постучали.              Низ низа.       Иронично и очень занимательно, но Ривай отмахивается от таких ненужных сейчас размышлений, отдаваясь лишь желанию действовать по наитию, посему шагает по выученной дороге, которая в итоге приводит его в крыло с десятком камер, за решеткой коих беснуются голодающий твари. Наиболее разномастные демонические создания, едва завидевшие его издалека и подметив запах, что чуть-чуть отдаёт человеческим, тут же принимаются кидаться на крепкие прутья и разрывать тишину какофонией звуков.       Вот, что тебя здесь ждёт, если не исправишь собственный промах вовремя, — слегка испуганно думается ему, когда поперек горла опять встаёт комок, а в груди медленно-медленно вращается тревожное чувство. Страх — лучший двигатель прогресса. Столь занимательное крылатое выражение может подтвердить любой, кто длительное время обитает в адских просторах и не понаслышке знает о том, что гонения действительно могут оказаться страшными, если всё-таки выпала участь быть прокажённым.              Аккерман же примеряет на себя лик святого ангела, когда поворачивает за очередной угол и тут же тормозит, делая лишь один шаг назад, служащий спасительным. Такой шаг свойственно делать людям, попавшим впросак и понимающим, что иного выхода, кроме бегства, просто-напросто не существует; такой шаг делает человек, что напрягается всем телом, концентрируя свою силу в стопе, чтобы суметь в долю секунды сорваться и рвануть к чёртовой матери, едва-едва опасность начинает лизать пятки, догоняя тотчас. Он даже ощущает, как рёбра в тиски стальные сжимает, перекрывая кислород на несколько секунд.              Клетка пуста.              — Какого?.. — Ривай ускоряется, всё же приняв решение с головой нырнуть в этот омут, заключающийся в том, чтобы самостоятельно пойти на убийство — самоубийство — и стать первым свидетелем собственного краха. Подушечки пальцев касаются оборванной цепи, чьи звенья бесполезными кусками валяются под ногами, так и насмехаясь над ним, будто показывая, во что он совсем скоро превратится. Исправлять здесь уже нечего, поэтому смирись, кретин, — думает он, поднимая голову, дабы ещё раз взглянуть на апогей своей дурости и невнимательности. Это то, к чему приводит остервенелое желание быть человеком. Маниакальное желание. Блядь, да это его клятая идея-фикс, от которой отречься невозможно, как бы не хотелось. — Ладно, что-то можно придумать.              И что же?       Как оправдываться в столь нелепой ситуации, которая указывает на его халатное отношение к доверенным обязанностям? Нет, стоп. Никакого халатного отношения, ведь он-то прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что Зверя всегда запирал на совесть, посему умышленный побег — невозможная затея, коя никогда бы не произошла, если бы не чья-то помощь. О, так-то становится намного проще размышлять, ведь думать о том, что подобное дело — это проделки тех, кто слишком сильно хочет насолить ему, оказывается намного проще, да ещё и продуктивнее. Проблема, пожалуй, может заключаться лишь в том, что в такую откровенную чепуху начальство не поверит.              «Знаете, я-то живу в Аду, а меня здесь подставили бессовестные обитатели, вот и всё», — то, что он может сказать, но не скажет. Просто потому, что не хочется унижаться перед тем, кто обязательно придёт посмотреть воочию на свой триумф. Нет, если понадобится — он стерпит любое наказание.       

      И он стерпел.

             Много позже, когда ему приходится стоять на коленях, ощущая коленными чашечками всю твёрдость пола, где в мутном зеркальной поверхности отображается собственное изнеможённое отражение, Ривай лишь сглатывает слюну, чувствуя, как в кадык неприятно упирается нагретая теплом тела сталь ошейника, будто у послушной собачки. Поводок из крепкой кованной цепи уходит далеко вперёд, скрываясь в той же тени, где и восседает на троне из людских костей их Начальник. Обыденно-тёплый взгляд светло-голубых глаз превращается в презрительный взор, вынуждающий изнутри ощутить всю ту ненависть, которая исходит прямиком к его персоне.              Всего-то один промах.              — Ривай, — голос, раздавшийся внезапно, глушит перешептывание остальных демонов, решивших собраться для того, чтобы поглядеть на то, как потешно будут наказывать провалившегося «подчинённого». — Почему?              — Я не собираюсь оправдываться, — глухо отзывается мужчина и дёргается на несколько миллиметров вперёд, ибо оковы на собственной шее угнетают посильнее любопытных взглядов всяких вонючих зевак. — И я готов принять наказание.              — Зверь сбежал, но это половина беды.              Что?              — Что? — вслух вторит он своему мысленному вопросу.              — Потерянная Роза была украдена. Прямиком из того места, которое находится под твоим присмотром, — недовольный тембр голоса того, кто находится напротив, режет слух так, словно какой-то идиот решился пройтись пенопластом по стеклу, заставляя барабанные перепонки взрываться от слишком сильных децибел.              — Там всегда находятся церберы. Это невозможно, поэтому не городите чушь, — злобно отплевывается он, точно не желая быть столь позорно запятнанным чьим-то мерзким и крайне подлым поступком. Да, оправдываться в сию минуту — бесполезно, однако Ривай никогда не мог, собственно, и сейчас не может унять свою порывистую натуру вкупе с вспыльчивым характером, кои образуют ядовитую смесь, поэтому прёт бронепоездом прямиком по встречной, совершенно не заботясь о последствиях для своей же шкуры. Он знает, что не виноват, но почему тогда ему приходится страдать?              «Это жизнь. Хочешь жить? Так научись страдать, потому что ты никогда не сможешь полноценно встать на ноги, а будешь ползать слепым младенцем на коленях, если не в силах прочувствовать на себе все преподносимые уроки. А они слишком несправедливы», — какие-то слова, сказанные неизвестной ему девушкой, почему-то сейчас всплывают на периферии сознания, прямиком в тот момент, когда щекой он припадает к холодному полу, ибо сильная рука тянет цепь на себя, заставляя тело безвольным мешком упасть навзничь, теряя в итоге равновесие. Кто это был? Аккерман доселе никогда не мог слышать, вспоминать или даже вскользь прикидывать в уме то, что кто-то говорил ему некогда. Это из прошлой жизни? Или это пришлось услышать на улице, став случайным слушателем какой-то умной девчонки, что давала своей подруге полезный жизненный совет? Он не знает, поэтому лишь губы поджимает, более не желая впрягаться в спор с ним.              — Церберов там не было, — безапелляционный ответ, без той подоплёки, что могла бы обещать ему хотя бы толику помилования. Нет, к сожалению, здесь за промахи простить не могут.              — Ясно.              — Ривай, — мужчина взывает его к себе, желая обратить взгляд серых глаз прямиком во тьму, но тот противится и смотрит перед собой, пытаясь подавить внутри тот трепещущийся страх и колющее предчувствие скорой боли, которое вот-вот придётся ощутить на себе, поддаваясь зверским истязаниям. — Ты — услужливый подчиненный. Один из самых лучших, поэтому тебе я предоставлю выбор: удары плетью или снятие с должности. Выбирай.              Смешно.       Похвалил, но всё равно не отказывается от имеющихся устоев.              — Хорошо, что не ванна со святой водой, потому что я сомневаюсь, что во всём клятом Аду сыскалась бы хоть одна надувная утка, — саркастично проговаривает Аккерман и поворачивает голову под неудобным углом, звеня тяжелым металлическом ошейником об идеально-гладкую поверхность камня под ним. — Удары.              Он не хочет терять ту работу, которая у него есть сейчас. Это, конечно, далеко не работа мечты, ибо ему бы впору работать где-то на поверхности и заниматься чем-то прибыльным, возможно, не совсем законным. Но если долго изучать закон, то можно элементарно сыскать лазейки в каждом положении актов, написанных на бумаге. Сетовать на имеющиеся привилегии, коих у других не сыскать, никто не будет, поэтому остаётся смириться с имеющимся положением дел и отречься от всего того, что приближает его хотя бы на йоту к возможности быть человеком. Люди боль ощущают даже чересчур сильно, а демоны даже пропускать это сквозь себя, будто легкую щекоту. Будто и нет её вовсе.              Будто не с ним.              — Тридцать ударов.              Ривай не позволяет себе проявление слабости и даёт негласное обещание о том, что с его губ не сорвётся ни одного истошного крика. Как бы не хотелось заорать. Смотреть на своего палача желания нет, ибо ему в данный момент более важно сосредоточиться на одной-единственной точке, что будет служить глупой опорой, которая поможет не потеряться в агонии, коя вскоре огреет сполна, прокатываясь разгоряченной волной жара по всему телу.       Вздыхает мужчина судорожно, особенно в ту секунду, когда тишину окружающего пространства разрезает оглушающий свист, будто у летящего фугасного снаряда, а впоследствии на спине холодным прикосновением остаётся след от продолговатой плети, смоченной в освящённой воде. Расходящаяся кожа, шипящая из-за вмешательства средства, оказывающего еще худший эффект, начинает пылать огнём, потому что затем на него опускаются удары, не дающие никакой передышки. Дышать-дышать-дышать. Ривай ощущает, как ткань рубашки рвётся на мельчайшие лоскуты, что тут же пропитываются черной кровью, которая при должном освещении отсвечивает тёмно-бурым оттенком.              Ему хочется закричать, срывая голос.       Ему хочется зарычать, словно зверю, которого всё-таки загнали в угол.       Ему хочется, чтобы всё это прекратилось, потому что пелена слез, застилающая взгляд, назидательным голосом в пределах черепной коробке причитает ему о той слабости; о жалости, ибо в нём большего-то не сыскать; о той самоненависти, которая временами всплывает и появляется в закромах рассудка, сейчас столь затуманенного.              Он теряет счёт.       Было желание считать, чтобы на последнем облегченно выдохнуть, но минуты превращаются в сплошные часы, которые тянутся приторной патокой, поэтому возможность измерить длительность своей личной каторги теряется нереализованной возможностью, которая, может быть, и могла бы помочь, открыв второе дыхание под конец. Нет, Ривай не тот человек, что будет просить о более ласковом отношении к себе, просто потому, что здраво оценивает имеющуюся ситуацию: он не находится далеко не в выигрышном положении. Здесь против него все вместе и каждый по отдельности, включая очевидные факты, обставленные так, будто кто-то намерено захотел создать вид нарушенных ним обязательств.              Да, его подставили.       Это очевидно.       Кто может настолько сильно презирать его, чтобы откровенно вставлять палки в колёсах, опуская в глазах других демонических тварей? Или этот кто-то думает, что подобным поступком сможет опустить его эго, заставив прятаться стыдливо по углам, чтобы не попадаться более на глаза другим? Нет. Этот поступок становится отправной точкой накапливающейся ненависти, словно снежный ком, катящийся на огромной скорости с крутого склона.              — Достаточно, — голос чужой в ушах эхом отзывается, пока мужчина лишь может судорожно дышать и ощущать жар в собственном теле, что горячей лавиной проходится вдоль всей спины, опаляя даже из-за малейшего прикосновения к раненной плоти. Пожалуй, там ужас. Приходится пару раз моргнуть, чтобы смахнуть с век вуаль маячащего обморока, ведь даже усиленная регенерация клеток, что происходит намного быстрее, чем у людей, сейчас будет чересчур долго справляться с тем, что имеется. Он обещает себе подняться через несколько секунд, чтобы позорно не валяться и не вслушиваться в тихие смешки, кои уже начинают прокатываться меж собравшейся толпы. — Поднимите его.              — Я сам.              Ранен, но не убит.              Это уже много. Это уже позволяет думать в том русле, что нихрена у них не получится сломить его, а вместе с тем отбить желание изучать собственное прошлое, кажущееся в такой пелене агонии и буквальной бессознательности несовершенным омерзительным пятном, которое состоит из сотни точек, где можно сыскать воспоминания на каждый случай. Он обязательно найдёт своё истинное я, чтобы наконец-то обрести покой и начать влачить свою жалкую «жизнь» после смерти без камня на душе.              — Похвально, — в этой «похвале» едва-едва звучит одобрение, но всё же слышится толика удивления. — Ты выносливый.              Аккерман ничего не отвечает, хоть и хочет высказаться, однако нарываться на ещё большие неприятности просто-напросто сил не хватает, ведь те, что были, ушли на поддержания сознания в состоянии адекватности и трезвости. Теперь же ему остаётся ладонями упереться в гладкий пол и поднять на них вес своего тела, фиксируя точку подъема уже коленями. Да-да, постой на коленях, ничтожество. С языка срывается плевок, смешанный с горькой кровью, не отдающей ни металлом, ни солью, как символ пренебрежения к самому себе и к тому, где сейчас приходится находиться. Ему не страшно. Весь страх выбили плетью, лишая каких-либо моральных ориентиров. Иногда, если долго-долго измываться над зверем дрессировки ради, то животное может одичать и сорваться с цепи, подгадав нужный момент, чтобы разодрать в клочья своего мучителя.              — Я найду того, кто это сделал и принесу Вам его сердце, — хрипло отзывается Ривай, сумев подняться на ноги, совершенно не держащие и норовящие подкоситься, а там и коленные чашечки раздробить о твердую поверхность под ним. Взгляд серых глаз тот косит сначала в одну сторону, а после в другую, осматривая всех тех, кто взирал с улыбкой на губах на то, как его терзали, желая выбить из тела проклятую душонку. — Зверь тоже будет сидеть в клетке.              — Я не сомневаюсь в тебе.       

      Он тоже в себе не сомневается.

             

***

      Находиться на грани бессознательности из-за большой кровопотери, а вместе с тем вновь заставить своё тело сжаться в единую точку, чтобы переместиться в другое место — безумное решение, которое Ривай принимает за несколько секунд, а в итоге появляется в манипуляционном кабинете, тотчас налетая телом на какой-то столик, цепляясь за него руками и заставляя тамошние инструменты зазвенеть. Сидящая за письменным столом молодая медсестра медленно оглядывается за спину с широко раскрытыми глазами, явно от испуга, ибо чужие действия нарушают устоявшуюся тишину.              — Ривай? Что… — она не успевает договорить, потому что Аккерман всё-таки сваливается на пол, потянув за собой тканевую клеёнку, металлическую емкость для инструментов, как и всё остальное содержимое, лежащее поверх светло-синей материи. — Ривай! — девушка отодвигает кресло на колёсиках и немедленно подрывается на ноги, тут же подбегая к мужчине, что оказывается бледнее, чем её халат. Ей, видавшей уже достаточно за годы работы в больнице, становится самую малость дурно из-за той картины, что предстаёт перед глазами: вся поверхность чужой спины даже не кровоточит, ибо нечем, а попросту представляет из себя сплошное месиво, в котором затерялись кусочки одежды, которые вполне могут стать проблемой для дальнейшего наложения швов. — Эй, посмотри на меня, давай-давай.              Мужчина совершенно не хочет открывать глаза, однако тёплые женские руки несильно бьют по щекам, а потом в нос ударяет запах нашатырного спирта, который из-за резкого вдоха обжигает дыхательные пути, заставляя распахнуть веки и расфокусированным зрением взглянуть на ошарашенную знакомую, нависшую над ним.              — Я тебя сама не подниму, поэтому помогай мне, — девушка ставит стул наоборот, намекая на то, чтобы он грудью облокотился о спинку, а ей предоставил полноценный доступ к своей спине, над которой придётся трудиться не один час.              — Подожди, — хрипло отзывает Аккерман, а после рукой упирает в кушетку, пока вторую та кладет себе на шею и присаживается, чтобы затем пружинкой выпрямиться, помогая ему встать на ноги и сделать несколько нетвердых шагов. С глухим ударом Ривай всё-таки оказывается на стуле, отчего четыре ножки из-за скольжения мерзким звуком отзываются, разрывая повисшее на мгновение молчание.              — Мне стоит спрашивать?              — Нет.              — И так каждый раз, — она усмехается краешком губ, точно оставаясь недовольной таким ответом, однако не настаивает и не давит, а между делом подходит к двери, чтобы закрыть замок изнутри, предусмотрительно вставив ключ в замочную скважину, чтобы с той стороны даже при желании не смогли открыть.              — Петра, просто помоги, — тяжело выдыхая и протягивая слова, грубо говорит Ривай, не желая зазря тратить время на то, чтобы поточить лясы.              — Мне клятва Гиппократа не позволяет отказать тебе в помощи, — девушка открывает шкафчик со стерильными инструментами и вытягивает оттуда набор идентичный тому, что сейчас лежит на полу, поблескивая начищенным металлом в свете люминесцентных ламп на потолке. Столь белый свет ужасно режет ему сетчатку глаза, оказывая негативное влияние на белок с полопавшимися капиллярами. — Хотя, я и не смогла бы, даже если очень захотела, — это она проговаривает тише, но мужчина всё равно улавливает чужую речь краем уха.              — Всё…плохо? — положив обе руки на спинку стула и умостив на них подбородок, Аккерман за спину не оглядывается, ведь каждое движение причиняет поистине невыносимую боль. Состояние аффекта прошло, забрав с собой адреналин, что на бешенной скорости проносился по жилам, теперь же настало время тупого ощущения, будто ему на свежую рану прикладывают раскалённое железо, клеймя нерадивым чертом.              — К сожалению, — Рал вздыхает удручённо, подталкивая бедром подручный столик с инструментами ближе к тому, где восседает Аккерман, и подвигает ближе смотровую лампу с оптическим стеклом, чтобы мочь лучше рассмотреть те кусочки ткани, которые сейчас придётся выбирать пинцетом. — Никак не могу привыкнуть, что у тебя чёрная кровь.              — Я тоже, — честно отзывается он, чем заставляет с её губ слететь тихий смешок.              — Как быстро оно у тебя затянется? — она надевает латексные перчатки, ибо слух отлично улавливает противный треск специфического материала. Скатанные комочки ваты высыпаются в отдельный пластмассовый лоточек, а там по отдельности смачиваются в спирте. — Будет щипать.              — Не знаю, — Ривай задумывается, хотя всё ещё не может толком ясно думать, ведь сознание то и дело, что норовит убежать подальше, оставляя его беспомощной тряпичной куклой сидеть на этом треклятом стуле. — Три-четыре дня, — сказанное бесцветным голосом предложение служит ей ответом.              — Понятно, — Петра аккуратными точечными движениями убирает выступающую кровь, а затем осматривает участок тела на наличие в нём затесавшейся ткани, чтобы убрать её тонким пинцетом. Мужчина же лениво краем глаза смотрит направо, подмечая изогнутый корнцанг, вид которого хочется забыть, и отворачивается, прикрывая утомлённо веки. — Ты не приходил, — внезапно произносит та, заставляя его мелко вздрогнуть от таких резких слов, сказанный, будто выдвинутое предъявление. Она его обвиняет в этом?              — Я должен был? — безучастно интересуется Аккерман, недоумевая, почему он должен был вообще к ней заявляться.              Непродолжительная интрижка между ними двумя, случившаяся из-за странного стечения обстоятельств, кое тот уже и не упомнит, почему-то убедила девушку в том, что после этого она будет обдариваться всевозможными ювелирными украшениями и цветами с конфетами. Или ей так хочется походить за ручку, смахивая на дебильную парочку, кои пруд-пруди, стоит выйти вечером в парк? Извольте.              — Нет, просто я подумала… — Рал осекается, запнувшись, что отчётливо ощущается в её несосредоточенных движениях, приносящих ещё большую боль. — Забудь.              — Ладно.              — Я буду накладывать тебе швы, — вслух уведомляя о своих действиях, Петра поднимается на ноги, вставая с круглой табуретки, но успевает коснуться ненавязчиво напряженного мужского плеча, тем самым вызывав немой вопрос в глазах, направленных в её сторону и принявших цвет потемневшего графита. Хочется повести плечом, потому что это прикосновение ему абсолютно не нравится, вызывая лишь горечь под языком, где горячая слюна скапливается, а после плотным комком прокатывается вдоль склизкой глотки. — Всё хорошо?              — Да, — отвечает на чужие расспросы ему совершенно не хочется, посему Ривай принимает исходное положение, вновь ощетинившись из-за того, как каждое маломальское движение вызывает в нём болезненное ощущение. — Просто делай, что делаешь.              — Знаешь, — она вздыхает и берёт в руки медицинскую иглу, продевая в ушко специальную нить. Бывало и такое, уже проходили. — Ты бы мог не вести себя, как последний скот, хоть один грёбанный раз?              — Тогда не задавай лишних вопросов, — не скрывая доли презрения в собственном голосе, отзывается он, уже порядком подустав от того, с каким упадническим настроением она решает вновь начать допрашивать о тех отношениях, которые между ними имеются на данный момент. Никаких.              — Как и всегда, — женский тон меняет полярность, окуная Аккермана в самые настоящие ледники, заставляя нервные окончания подрагивать из-за оказываемого эффекта, однако в большинстве своём всему виной та игла, которая легко проскальзывает через края рассеченной плоти, стягивая их вместе. — Лидокаин вколоть?              — Думаешь… — мужчина делает судорожный вздох, пальцами цепляясь сильнее за перекладину в спинке стула, ибо перед глазами начинает появляться добротная такая пелена, предвещающая скорую потерю сознания по причине чересчур сильного изнеможения организма. — Думаешь, он мне нужен?              — Я спросила из вежливости, Ривай, а не с попыткой как-нибудь тебя обидеть. Это твоя прерогатива быть несносным куском дерьма, — ножницы с острыми лезвиями срезают пласты тёмно-красной рубашки, ткань коей порядком успела пропитаться сочащейся чёрной кровью, а поле девушка выкидывает те вместе с ватными тампонами прямиком в бикс, старясь не придавать внимания такому страшному виду искалеченной спины. — Может быть, что останутся шрамы. Но я не до конца понимаю, как работает твоя хвалённая регенерация.              — Плевать.              Ему-то огромной роли не сыграет, если на теле появятся какие-то новые рубцы, что много позже превратятся в белые полосы, испещряющие трещинами кожу. Эстетичность тела — не про него, потому что от Аккермана может лишь испортиться настроение, а не появиться чувство прекрасного. Он покорно опускает голову, вновь лбом находя опору о собственное предплечье, ибо шейные мышцы также изнывают, требуя наконец-то хоть какого-то покоя, который не сулит ему в ближайшее время.              — Потерпи, пожалуйста, ещё немного, — Рал смотрит на него с читаемой жалостью в глазах, да и в голосе та умудряется проскользнуть меж словами, чтобы в итоге раствориться в воздухе, ударяясь о чужое равнодушие. Будто Аккерман не терпит, плотно сжимая челюсть, отчего на щеках даже желваки пробегают иногда, выдавая всю ту натянутую напряженность внутри. — Пара стежков, а потом я тебя перебинтую.              — Блядь, просто делай, — устав от надоедливых комментариев, Ривай всё-так срывается, совершенно не думая о том, что может задеть чьи-то чувства. У него неплохо так отъезжает чердак из-за всего происходящего, а масла в огонь добавляет предстоящее выполнение порученного задания. Дамоклов меч в своей лучшей интерпретации.              — Господь, какой же ты… — Петра устало вздыхает, явно жалея о том, что решила оказать ему неотложную помощь, а не оставила сдыхать на холодном полу, недавно помытым раствором с хлоркой.              Звон отложенных в сторону инструментов служит своеобразным оповещением о том, что девушка свою работу закончила. Точнее сказать — первую часть работы, ибо тихий скрип резиновой подошвы балеток о пол сообщает про то, что она вновь направилась к шкафчику. Впрочем, после Аккерман ощущает прикосновение всё тех же рук к своей горящей коже, которую стоило бы охладить каким-либо компрессом, однако времени на такие мелочи у них просто-напросто нет.              — Ты должен прийти завтра ко мне на перевязку, — пытаясь разговаривать с ним приказным тоном, Рал обматывает марлю около грудной клетки, едва не прижимаясь собственной грудью к его истерзанной спине. Момент интимный, но не о том, — думается ему в такую секунду, когда прозрачные слои «восьмеркой» перекручиваются при очередном завороте и накладываются один на другой, образуя плотность, что должна уберечь швы от расхождения. Остатки собственной рубашки валяются где-то на полу, ведь о пригодности той говорить даже не стоит.              — Если будет время, — оно будет, но он не хочет.              — Должен, — настойчивость отчётливо различается в едином произнесенном слове.              — Посмотрим.              Хоть кому-то он не должен?              — Готово, — несколько радостный голос оповещает его о том, что все манипуляции окончены, а тот может быть свободен, словно ветер в поле, посему мужчина принимает попытку встать на ослабевшие ноги, пока обеспокоенная Петра не подхватывает его под руку, опять таким действием указывая на его жалкое положение в текущий момент. — Ложись на кушетку, никуда ты не пойдешь в таком состоянии.              — Я попросил помощи, а не гребанных нравоучений, поэтому отвяжись, — сощурив глаза в явном раздражении, словно готов изрешетить её маленькую фигурку одним только колким взглядом. Но девушка стойко выдерживает этот язвительный тон, как и знакомый взор, который давно уже не пробирает тем могильным холодом до самых костей.              — Я тебе говорю это от лица медика, а не какой-то малознакомой девки. Ляг на чёртову кушетку, Ривай! — та бойко преграждает ему путь, когда он норовит всё-таки ослушаться просьбу и сделать шаг вперёд, чтоб выйти за пределы кабинета, в котором минутами ранее его спину приводили в состояние относительности. — Да стой же ты! До тебя может дойти, что нужно отдохнуть? Хотя бы недолго, чтобы восстановить ресурс организма, ведь тогда он сможет намного быстрее регенерировать твои повреждённые клетки, заставив их срастись.              Женские руки упираются о его оголенную грудь, служа слабым оплотом сопротивления, потому что Аккерман совершенно не желает впустую просиживать здесь минут свободного времени, которые мог бы потратить на то, чтобы найти всё-таки ту сволочь, сумевшую увести у него из-под носа клятый меч.              — Ты ведь не отстанешь? — серые глаза улавливают чужой взгляд, упрямо направленный прямиком ему в лицо и показывающий всю твердость намерений.              — Нет.              — Чёрт с тобой, — практически иронизируя, злобно бурчит он, после чего подходит у казанной поверхности, куда его силком намереваются уложить, и опускается спиной вверх, чтобы всей массой своего небольшого тела не давить на свежие раны. Петра же крайне заботливо сверху укрывает его запасным стерильно-белым халатом, заменяя тем самым одеяло.              — Может лихорадить первое время, но тебе нужна одежда, потому что ты отсюда в подобном виде никуда не денешься, — она присаживается на корточки рядом с ним и нежным движением пальцев поглаживает по влажным от испарины волосам, тем самым стараясь подарить какое-то успокоение. — Попробуй заснуть, договорились? А я пока схожу к тебе домой и захвачу чистые вещи.              — Ты помнишь, где находится моя квартира? — хрипло любопытствует он, таким незамысловатым вопросом вгоняя девушку в краску, отчего её щеки приобретают легкий розовый оттенок, указывая на внезапный приступ смущения.              — У меня хорошая память, — с натянутой улыбкой отвечает она, а затем протягивает ладонь, требуя ключи. — Давай.              — Только уже отвали от меня, — достав с трудом ключи из кармана брюк и вложив те в чужие пальцы, Ривай отворачивается лицом к стенке, чтобы более не лицезреть надоевший образ этой девчонки, так и норовящей залезть в его поле зрения. Просто немного отдыха, а после исполнить задуманное.              И Петра всё-таки отваливает.       Отваливает, оставляя его лежать в одиночестве, где он может лишь то и делать, что тяжело вдыхать запаха медикаментов, из букета которых наиболее ярко выделяется спирт, а также грузно размышлять о том, что его жизнь скатывается в тартарары на сверхбыстрой скорости. Осесть на дно — занятие великолепное, но Аккерман отдаёт себе отчёт в том, что прежде, чем сдохнет, то обязательно докажет отсутствие вины.       План на ближайшее будущее маячит тремя простецкими пунктами: найти мразь, которая наглым образом украла то, что принадлежит непосредственно Аду; найти другую мразь, которая решила набраться смелости и знатно насолить, чтобы что-то себе потешить; выкатить впоследствии предъявление Ему о том, что вины на нём никогда не было и нет, а посему потребовать «компенсацию» за нанесённый моральный ущерб в виде эдакого отпуска на поверхности.              Идеально, — размышляет сумбурно Ривай, почему-то совершенно не представляя, как подобные вещи будет воплощать в жизнь.              Идеально, чтобы провалиться ещё ниже, — подсказывает подсознание, уверяя в том, что ничему из этого не суждено сбыться.       Всё же его уставшее сознание оказывается достаточно ослабленным, поэтому мужчина поддаётся желанию прикрыть тяжелые веки, дабы провалиться в короткий сон, норовящий подарить ему хоть немного покоя, который должен вскоре воцариться за грудиной, где сердце находится, что неустанно отбивает бешенный ритм, прогоняя сотню эмоций внутри. Эмоций, которые никак не отображаются на нём внешне, лишь в едва нахмуренных бровях или мимических морщинках подле уголков рта, когда он губы недовольно поджимает, чтобы негласно выразить своё важное мнение, касающейся той или иной ситуации.       Ривай, пребывая на грани между сном и реальностью, вспоминает о словах своего приятеля, в которых тот указывал на какую-то своеобразную женщину, что иногда помогает полиции раскрывать убийства, не подходящие под критерии обычных. Стоит ли ему обратиться к ней за помощью, если она уже смогла вынюхать то, как зовётся демон, сбежавший из клетки. Возможно, с ней необходимо «дружить» и находиться на одной стороне баррикады, чтобы потом не возникло проблем ни у него, ни у неё. Значит ли это то, что он добровольно готов заключить с ней неофициальную сделку, лишь бы достичь желаемого? Пожалуй, да.       Отчаянные времена требуют отчаянных мер? Кажется, что как-то так предписывает одна старинная поговорка, прочитанная ним где-то в нижнем углу случайной газеты, коя когда-то попалась ему на глаза.       Аккерман делает очередной тихий вдох, потому что принимает непростое для себя решение, в котором главную роль играет эта «сумасшедшая», которая разыскивает его Зверя, скорее всего, желая того отправить в небытие. Подобного исхода для животины мужчина допустить никак не может, поэтому заведомо придумываю ту самую идеальную ложь, что будет сладким сиропом литься ей прямиком в уши, тем самым убеждая взять его к себе в помощь.       — Было-было, а с городскими психами ты ещё никогда не сталкивался, — слегка шевеля губами, нарушает повисшую тишину он, умудряясь при этом сомневаться в том, что хочет провернуть в дальнейшем.       Д о к а т и л с я.       Плевать, ведь деваться-то некуда, а ему и так со всеми проблемами придётся разбираться собственными руками.

я удержал равновесие,

не став ни жертвой, ни судьёй.

это было возбуждение,

несущее свет, внутри тьмы,

освобождающее меня.