танцуя с дьяволом

      Сначала она взглядом завороженно гипнотизирует включенный ноутбук с открытой электронной почтой, где в заготовке письма быстро-быстро мелькает вертикальная строчка, будто нарочито подмывая её начать думать и написать хоть что-то. Что-то — понятие растяжимое, — цепляет глупую мысль Ханджи, когда беспомощно принимается смотреть на раскрытую книгу, которую крайне наглым образом смогла отвоевать у Моблита. Тяжело писать обычному человеку о том, что он никогда не сможет понять, а работнику правоохранительных органов и подавно, просто потому, что это достаточно сложное занятие. У тех мораль делится на хороших и плохих, если не углубляться в подробности, пока у самой Зоэ мораль вообще ни на что не делится из-за того, что её не существует, как определённого понятия. Цепляться за правильность поведения? Бред, конечно же. Как можно изложить человеку информацию о том, как каждый его неправильный поступок ведёт если не к плохой карме, так к испорченной жизни в Аду, где вилами будут колоть его плоть и день, и ночь. Никак. А начать с чего-то надо, — всё ещё омрачено размышляет женщина, опуская подбородок на согнутое колено, чтобы голову было не так утомительно держать на весу. Иногда ей кажется, что там чересчур много мыслей, кои осиным роем элементарно смогут разнести её на несколько десятков мельчайших кусочков. Микрочастичек.              — Да к чёрту всё, — она выдыхает тяжело и протягивает руку, чтобы закрыть с хлопком несчастную крышку ноутбука, не желая более себя обременять такой мучительной затеей, как написание электронного письма детективу полиции Захариусу. Позвонит поутру и расскажет всё так, как оно есть на самом деле, а там получит свою оплату за проделанную работу. Хочется даже постараться забыть эти видения, как страшный сон, но прошедшую ночь они её донимали безумно, заставляя потерять желание спать вовсе. Закрыть глаза — оказаться пленником собственного ужасающего подсознания, в котором витают не только сакральные желания, в наличии коих люди всегда боятся себе признаться; но и мочь лицезреть те картины, держащиеся на периферии назойливыми размышлениями весь день, сутки или длительное время. Всегда ведь оно так получается, что сначала приходится долго-долго думать о той или иной вещи, но впоследствии она снится, представляясь в самом разнообразном антураже, кой может колебаться от адекватного до неподдающегося никакому объяснению.              Ханджи опускает согнутую ногу обратно на пол, чувствуя своеобразное ощущение в кончиках пальцев, отдалённо маячащее онемением, но и то вскоре проходит, покидая её стремительно, будто не было никогда. Она же направляется неспешно в сторону кухни, увлекая с собой занимательную книгу по призыву демонов, что успела раздобыть ещё в подростковом возрасте, чтобы освежить память о столь щепетильном деле. Необходимо знать все тонкости того обряда, который был совершен, чтобы избежать дальнейших последствий.              — Зачем я опять во всё это ввязываюсь? — ей хватило одного раза, произошедшего несколько лет назад, когда она опозорилась перед важным человеком. Повторять такой странный опыт желания более нет, но почему-то странные ситуации находят её самостоятельно, вынуждая хныкать и заниматься самобичеванием, а потом брать себя в руки, дабы шагать дальше с улыбкой на губах. Почищенная и заготовленная заранее морковка оказывается у той меж пальцев, пока чайник остается на плите стоять, дожидаясь закипания внутри, а Ханджи поясницей опирается о край кухонной тумбы и поправляет резинку нижнего белья, подтягивая то повыше. Прелесть жить одной — ходи, как хочешь: хоть голой, хоть в майке да трусах.              Ночью Зоэ не спится совершенно, потому что какое-то ужасное внутреннее предчувствие диктует, будто не до всего она смогла докопаться. Обозначить своего врага — дело первостепенное, но совершенно иной вопрос, что мучит её: как с ним бороться? Над ним голову та ломает уже длительное время, совершенно не соображая. Должно же существовать какое-то тривиальное оружие, что вполне себе прилично может справляться со всевозможными бесовскими создания, посылая тех обратно в глубокие пучины Преисподней. Должно быть, а найти как? — соответствующий вопрос всплывает меж извилин, отчего женщина откладывает книгу на поверхность столешницы и пальцами проникает под оправу очков, приподнимая те и потирая ноющую переносицу. Сколько их носит, а эта часть носа всё равно изнывает, действуя остро на расшатанные нервы.              Кто бы ей сил дал, дабы вытерпеть всё это.              Сна у Ханджи ни в едином глазу, что даже несколько обидно, просто потому, что спать-то хочется, а уснуть никак не получается. Или придётся добивать свою сонливость тем, что она всё-таки поддастся столь сильному наваждению, а затем будет всю ночь заниматься стенаниями из-за тех кошмаров, кои настойчиво преследуют её даже в подсознании.       Однако, стоит удивиться тому, что решение всё-таки приходит к ней несколько быстро, ведь в какой-то момент Зоэ понимает элементарную истину, а особенно, куда ей необходимо двигаться дальше — в галимую церковь. С самого младого возраста эти места, пропахшие насквозь ладаном, необъяснимой верой людей и всеми этими вещами, вызывающими в ней лишь сплошное отвращение, она презирает больше самой себя. Невозможно. Невозможно находиться там слишком долго, ибо в голове моментально всплывают образы из детства, когда родная бабушка тащит её за руку, приговаривая о том, что бесовство внутри маленькой Ханджи нужно искоренить в самом зачатке, ибо в дальнейшем распятия и ванны из святой воды не помогут.              И не помогли.              — Мужайся, — невесело проговаривает сомнительные слова поддержки та самой себе, когда носик чайника издает пронзительный свист, оповещая о том, что вода внутри наконец-то достигла желаемой температуры, чтобы можно было залить в заварник. Кофе она обожает, но решает оставить его на завтрашнее утро — пора бы начать понимать, что уже сегодняшнее, — когда предстоит крайне сложный крестовый поход. Буквально, мать его, крестовый. Только не во имя чего-то светлого, а во имя того, чтобы узнать у набожного дядьки средство, что поможет ей истребить мерзкую тварь, вылезшую из самых глубоких недр Ада. — И когда я успела переквалифицироваться в экзорциста? По-моему, вчера, — прикусывая нижнюю губу от сожаления про то, что приходится сейчас со всем этим делом возиться, Ханджи также отдает отчет о том, как неизбежна такая ситуация.              Выхода нет.              

***

      — Выглядите вы, если честно, не очень, — опасливо косится на неё Моблит, когда Зоэ стоит за углом огромного здания церкви, в которое вот-вот должна войти, оскверняя тамошние иконы и прочие божественные вещи одним только своим мерзким присутствием. — Совсем-совсем. Только не обижайтесь.              — Знаю, — коротко отзывается Ханджи и, губы в улыбке широкой растянув, смотрит глазами осоловелыми на парня, заставляя того нахмуриться пуще прежнего. — Книгу пока не отдам.              — Вы пили?              — В кофе коньяк, — она заглядывает в термос, оболочка которого сумела остыть порядком, пока Бернер лишь вздыхает тяжело и лицо ладоянми закрывает, точно оставаясь недовльным чужим поступком. — Я на трезвую голову туда не смогу пойти.              — В каком смысле?              — Тебя когда-то держали за волосы и насильно лицом топили в бочке со святой водой? Или, может, раскалённым крестом оставляли пожизненный шрам на теле?              — Н-нет.              — Ну, поэтому не надо пытаться меня лечить, — на несколько недолгих секунд женщина приобретает достаточно серьезный вид, но в следующее мгновение вновь расплывается в привычной улыбке, что рот ей рвет, обнажая два ряда зубов. — Держи, — термос с недопитым содержимым грубо упирается в грудную клетку её собеседника, а парень предпринимает попытку разведать запах содержимого, отчего сразу же кривится.              — Сомневаюсь, что здесь есть кофе, если судить по резкому запаху.              — Не сомневайся, — потирая руки и заламывая пальцы от волнения, Ханджи даже плечами шевелит, будто боец, готовящийся выйти на ринг, а после делает шаг вперёд, уже чувствуя, как приспускается вдаль, пока мужская рука не останавливается, схватив её за предплечье. — Что такое?              — Вы опять хотите от меня убежать, — устало вздыхая, отвечает он ей и достаёт из рюкзака сложенный в несколько раз крупный бумажный конверт, который протягивает, но не отдает, когда та тянет крепкую бумагу в свою сторону. — Просто не наделайте глупостей, Ханджи. Пожалуйста.              — Ну, как обычно, — та ему подмигивает заговорщицки, а затем прячет полученный конверт в кармане пальто и разворачивается на пятках, точно уже направляясь в сторону злосчастного божьего храма. Направляется и не слышит мученического «действительно, как обычно». Моблита ей не жаль, просто из-за того, что инициатива записаться ей в ученики была сугубо его, ибо ему тогда показалось, что практиковаться под крылом человека, который может видеть демонических тварей — великолепная затея. Будто совершенно не имеющая гадких последствий, в виде назиданий этого же парня, пытающегося насильно запихнуть Ханджи в нормальный образ жизни, кой она в гробу видела.              Нормальность — не о ней. Не была, не есть, да и не будет никогда, потому что нормальные люди не обременены тем, что лежит тяжестью невыносимой на её плечах. Им не нужно каждый день думать о том, как продержаться очередные сутки, дабы не слететь с катушек, когда для того есть все предпосылки; им ничего не стоит просто принять ванну, пока ей приходится наощупь идти, минуя все зеркальные поверхности, только бы не смотреть на своё отражение; им вообще ни о чем не стоит бояться, потому что вряд ли их поджидает какая-то дьявольщина за любым углом.       Ханджи быстро-быстро дышит, когда вплотную приближается к огромным деревянным дверям с занимательной резьбой, заставляющей запрокинуть голову и ощутить, как пряди коротких волос слегка ниспадают назад, выбившиеся из пародии на причёску. Всё будет хорошо.              Прошлое — это прошлое, которое никоим образом более не причинит боли, если не захотеть того самостоятельно. Оно не преследует, не дышит в спину, если нет в том нужды, а значит у неё есть все возможности побороть чёртов детский страх, чтобы сейчас толкнуть массивную дверь и ворваться внутрь вихрем, тут же застывая на месте. Хочется закрыть уши. Собственные детские крики отражаются от стен с десятками позолоченных колон, от тех высоких потолков, которые украшены фресками, от того алтаря, что пьедесталом для восхождения куда-то в иной мир красуется далеко перед ней.       Всего-навсего призраки прошлого и плохие ассоциации.              Сладко-приторный запах ладана перекрывает все дыхательные пути, отчего кашель едва-едва срывается с языка, но в последнюю секунду Ханджи находит в себе силы сдержаться, дабы не упасть так низко перед самой собой и теми надеждами на внутреннюю стойкость, кои она влачила в юном возрасте. Кто-то норовит оправдать ожидания родителей, а у неё другое дело — оправдать собственные мечты, возложенные наивным мозгом на и так загруженные плечи.       На негнущихся ногах Зоэ направляется прямиком к крупной и лоснящейся от лака исповедальне, где пустуют оба места для людей. Почти тридцать, а ты боишься какой-то гребанной постройки из камня и кирпича? — мысленно та злится на себя, давая пару-тройку воображаемых оплеух за такую трусость. Оправдываться тяжелым детством никто не станет, потому что искать поводы для отвратительных поступков в плохих жизненных обстоятельствах — удел гребанных слабаков.              В кабинке несколько тесно, но Зоэ радуется мельком за то, что не страдает клаустрофобией, посему закрывает за собой тяжелую дверцу и тихо опускается елейным местом на мягкое сидение, всё ещё не в силах сбросить с себя треклятое напряжение. Темно, душно и страшно — всё это становится причиной учащенного сердцебиения, потому что посредине грудной клетки ноет неприятно, вынуждая пальцами коснуться натянутой на груди ткани рубашки. Ну, не может же сердце просто так взять и выпрыгнуть? Конечно же, не может. Что за бред?       За стенкой слышится какой-то шум и недолгая возня, а после вторая дверца закрывается, пока перегородка перед окном с крупной решеткой не открывается, пуская немного света из соседней кабинки.              — Внимательно тебя слушаю, — мужской хриплый голос Ханджи не узнаёт, видимо, какой-то иной проповедник. Да и тот кажется ей достаточно молодым, что поражает, ведь службу здесь ведут обычно разваливающиеся на кусочки земли дедули. — Дитём называть?              Нервная и кривоватая улыбка режет контур её губ, ибо такой любопытный подход к исповеди заставляет слегка расслабиться.              — Это лишнее. Я могу начинать?              — Момент, — ею отменно различается звук спичек, а после пространство заполняет удушливый запах сгорающего табака. Курит!? Такая дикая мысль вынуждает широко раскрыть глаза и покосить взгляд на окошко, в котором слабо проглядываются очертания мужчины, сидящего напротив. Единственное, что та с огромной уверенностью может сказать — у него светлые волосы, а ещё огромное пристрастие к сигаретам, потому что крепость их оставляет желать лучшего. — Теперь можешь.              — Я нихрена не грешила, если будете спрашивать об этом, падре, — Зоэ прекрасно понимает, что это тот самый момент, когда без лишних последствий можно стянуть очки и двумя пальцами потереть уставшие веки, что ноют неприятно и пекут слабовато. — Просто я не знаю, что мне делать.              — Ну, это уже смотря чего касается твой вопрос, — человек за стенкой, кажется, плечом находит опору о перегородку между ними, потому что в слабом фокусе она может различит ушную раковину сквозь плотную решетку.              — Я не знаю, как мне одолеть демона, — просто, будто разговор о рецепте яичницы, срывается у неё с языка, вынуждая повиснуть между ними гробовую тишину.              Молчит.       Он слишком долго молчит.              — Падре? — та первой подаёт голос, а затем вздрагивает испуганно, когда перед её носом тотчас распихивается дверца и там предстаёт мужчина. Приходится предусмотрительно зажмуриться, чтобы натянуть на себя очки и не навлечь беду на них двоих. — Я сказала что-то не так?              — Демона? Ты серьезно? — вид у того удивленно-шокированный, однако оказывается выглядит новый проповедник вполне солидно: чёрный костюм, белая колоратка, надетая под тёмную-темную сутану, и небольшая борода, коя совершенно не портит общий образ зачесанных назад волос пшеничного цвета.              — Не считайте меня сумасшедшей, но да, — Ханджи тянет уголком рта сомнительную ухмылку, будто пытается разрядить обстановку, пока мужчина всё также продолжает курить, забивая запах ладана крепким табаком. Лучше уж так, чем та вонь, — быстро думает она, когда он рукой указывает выходить из деревянной коробки. — Я не прошу прямого ответа, а всего лишь намека.              —Я тебе вряд ли чем-то смогу помочь из-за того, что подобное в моей практике встречается впервые. Кажется, я читал как-то в газете о том, что какой-то человек с неординарной способностью помогает полиции раскрывать преступления. Это ведь ты, да?              — «Раскрывать» и «способность» — слишком громкие слова для меня, поэтому я просто консультирую. Но сейчас, кажется, сменила направление из-за некоторой ситуации, — она пальцами почесывает лоб, точно не горя желанием быть у всех на языках, посему предпочитает оставаться в тени, когда есть такая возможность. — По стечению некоторых обстоятельств одна жуткая тварь просочилась сюда, а я должна от неё как-то избавиться.              Тот плечом подпирает стену исповедальни с красивой резьбой, представляющей из себя витиеватые вензеля, и выдыхает плотный серый дым в сторону, туша сигарету о лакированное дерево. Кажется, у него самого голова сейчас лихорадочно работает, будто на износ, потому что на Зоэ мужчина не смотрит, потупив взгляд светлых глаз вниз.              — Ну, думаю, тебе повезло, что ты пришла сюда, потому что у меня есть одна книга с байками, — он затылок чешет задумчиво и глаза поднимает на женщину, пока у Ханджи внутри всё от волнения и странного предвкушения, кое переворачивается под ребрами мягким комком, обволакивая слизистые стенки и заставляя ощутить тошнотворное чувство, посасывающее под ложечкой. — Хотел выкинуть на свалку или отдать в барахолку. Но подарю тебе.              — Повезло — мягко сказано, потому что до этого я много мест обошла в поисках, а это просто-напросто отчаянная мера, — та слабо улыбается, даже не верит толком, что подобное возможно, да и вообще проходит с ней. Прямо сейчас! — Скорее, дошла до конечной точки, где всё-таки смогла найти нужное. Хотя, и то не точно, — она отводит глаза в сторону, осматривая всевозможные иконы, а также стоящие статуи божества, которому люди обожают здесь поклоняться. До неё никогда не дойдёт смысл быть зависимым от религии. — Ой! Я совсем забыла спросить…              — Зик, а вы?              — Ханджи. Приятно познакомиться, — та протягивает ладонь и в ответ получает крепкое рукопожатие.              — Взаимно, — мужчина откидывает полы чёрного пиджака назад и руки в карманы наглаженных брюк запускает. — Подождёте здесь пару минут, а я принесу вам эту книжку?              — Да, конечно, — Зоэ сдерживается из последних сил, чтобы не захлопать в ладоши от радости, как малый ребенок, однако в голове у неё всплывает вполне логичный вопрос. — Но с какой целью вы мне помогаете?              — Должен же я хоть что-то хорошее в этой жизни сделать, — отвечает ей мужчина, даже не оглядываясь за спину, а после исчезает за многочисленными колоннами, кои служат последним оплотом поддержки для этого дряхлого здания, пускай, и не выглядящего столь убого внутри. Конечно, про фасад она такого сказать не может. В любом случае Ханджи, витая в своих радостных размышлениях, достаточного внимания на чужие слова не обращает, а посему складывает руки за поясницей, сцепив пальцы в крепкий замок, и на пятках крутится, осматриваясь по сторонам заинтересованным взглядом. Новый знакомый-падре, которого зовут Зик, видимо, слишком не торопится, ну или книгу не может найти, а вот сама женщина уже изнывает от ожидания, потому что подобные моменты ненавидит всей своей душой.              Или тем, что от неё осталось?       Прогоняя хреновые мысли подальше от себя, чтобы не погрязнуть в болоте из удушливой прокрастинации, которая насыплет грязи вперемешку с кровью в глотку, Ханджи мелко вздрагивает, стоит услышать голос, вырывающий из пучины собственного же сознания. Мужчина машет ей рукой издалека, зажав в пальцах какой-то приличный по толщине фолиант.              — Вот, держи, — он отдаёт эту демоническую пародию на библию с многочисленными главами, разделами, стихами, адресованными ко всевозможным бесам и прочим тварям Преисподней. Зоэ даже губы в отвращении кривит, когда ощущает вязкость на ладони, словно горячая смола капает ей на руку, однако кожа её оказывается вполне чистой. Странно. — Надеюсь, тебе поможет найти ответ на волнующий вопрос.              — Да, спасибо, — она брови хмурит, обрывая на корню всю свою незатейливость, и пальцами шевелит, словно что-то растирает между ними, пытаясь сосредоточиться на ощущениях. Зик, естественно, смотрит на неё вполне удивленно, будто та сейчас начнёт показывать невероятные фокусы и ходить вверх ногами. — Ладно, я пойду, падре. Может быть, ещё забегу.              — Удачи тебе, Ханджи, со всем.              

***

             Все вещи, лежащие на поверхности кофейного столика, слетают моментально, когда карие глаза женщины всматриваются в одну-единственную строчку продолжительное время, вычитывая там, что-то поразительное. Ханджи разом сметает всё это добро, при этом умудряясь надрывно рычать, потому что иным образом бурлящие внутри эмоции никак не передать. Они разрывают её изнутри, словно те самые когти проникают глубже в мягкие ткани, высасывая крохи души и той надежды, что всё могло бы обойтись совершенно другим образом, который не заключался бы в том, что придётся делать.       Она дышит часто-часто, ладонью рот прикрывает, а после вниз опускает, словно норовит стереть очертания губ и носа, точно забывшись про суть происходящего. Пальцы обеих рук медленно проникают в каштановые пряди волос, а ногти царапают кожу головы, явно столь незаметной болью не облегчая удушливого чувства, окутывающего всё тело. Это ею ещё паника не успела завладеть, потому что к мозгу до сих пор информация достигает с небольшой задержкой, посему толком осознание не появляется так, как должно на самом деле.              — Неужели… — женщина задыхается глубоким вдохом, подавляя в горле клубок слёз, что норовит превратиться в громкие рыдания. — Неужели нет никакого другого варианта? — та поспешно подходит к разбросанным книгам и на колени падает, руками цепляясь за любую из толстенных книжек, что раскрывают ей понемногу глаза на истину. Отданная церковным служителем книга становится последней каплей в огромном море спокойствия, потому что предоставленное решение проблемы, которая нависла над ней дамокловым мечом, заставляет удариться в истерику.              Ханджи подаётся вперед и лбом упирается о холодный паркет, а руками обнимает себя за живот, напоминая такой незатейливой позой какую-то ракушку или просто истеричную дуру, что поддаётся накатывающим эмоциям. Я боюсь, — сквозь горячие слёзы и сбитое дыхание, совмещенное с мерзкой горечью у корня языка, думается ей, когда надрывное состояние достигает своего апогея, заставляя содрогаться. Ткань желтой рубашки натягивается на спине, открывая выпирающие спинные позвонки, выглядящие несколько страшно, потому что излишняя худоба — неотъемлемая часть самой Зоэ.       Неотъемлемая часть человека, который о правильном рационе питания знает только из Википедии, да и то, если прочесть определение. У неё нет ни единого варианта, кому можно сейчас помолиться, потому что вряд ли она будет услышана высшими силами, которые никогда не обращают внимания на просьбы таких мелких сошек, как она.              Тяжело.       Горячие и горькие слёзы юрко скатываются по щекам, оставляя после себя лишь влажные дорожки, пощипывающие кожу, будто специально. Утерев рукавом рубашки нос, тем самым пачкая ткань в прозрачных и водянистых соплях, Зоэ старается взять себя в руки. Старается, но при этом обещает, что ещё немного надобно потрудиться, а потом будет намного легче. Это ведь пустяки.       Да, спуститься в Ад — ебанный пустяк.       Ханджи отнимает голову от пола, но продолжает всё ещё сидеть на коленях, невозможно сгорбившись в спине, будто что-то сверху давит на неё неподъемным грузом. Ответственность. Ответственность за то, что она самостоятельно вляпалась в самое огромное дерьмо в собственной жизни, а теперь благополучно катится в тартарары. Наведаться в Преисподнюю? Как два пальца об асфальт, почему бы и нет?              — Вот к чему приводит твой фанатизм, — корит словесно и глубоким шепотом Зоэ себя же за то, что когда-то решила ступить на этот клятый путь, в котором переплетаются человеческие души, а также демонические создания, кои паразитами присасываются к этим душам. Ханджи не должна никого спасать, просто из-за того, что сделать этого не может, да и не знает как. Всё это впервые, всё это безумно страшно. Она — сторонний наблюдатель, который установил для себя единственное негласное правило, заключающееся в том, чтобы не вмешиваться в судьбы других людей. Никто и ничто не обязано волновать её, как многие могут предположить. — Ты гребанная эгоистка, — с шумным выдохом, та самая «гребаная эгоистка» всё же поднимается на ноги, что трясутся от страха, и поднимает толстую книгу, чтобы положить её на поверхность стола, откуда всё летело минутами раннее.              Быть медиумом не сложно, ведь дело-то не особо пыльное. Всё, что может потребоваться — почистить карму свечкой, купленной за пару центов в магазине за ближайшим углом; а если кто-то более требовательный попадается, то взглянуть с задумчивым видом на тыльную сторону ладони, и сказать, что всё хорошо, хотя человека уже длительное время изнутри сжирает инфернальная тварь.              Рядом с книгой опускается карта Сигансины, где мелкими значками нанесены все жилые здания и основные дороги, включая рельеф местности. Но ей же сейчас требуется совершенно иная вещь — какое-то маловажное кольцо, от которого легко отказаться. Подойдя к шкафчику, заваленному всевозможным хламом, Ханджи откидывает в сторону капроновые колготки и какое-то платье, которое надевала порядка двух недель назад, тем сам открывая себе доступ к небольшой шкатулке, где покоится пару десятков различных ювелирных украшений. Выбор её падает на блеклый серебряный перстень, кой лежит никчёмной вещью сколько времени. Подойдёт, — думает она, а затем возвращается обратно к столу и сжимает ладонь покрепче, пряча за закрытыми пальцами кружок серебра. Другой же рукой приходится держать книгу и всматриваться в две страницы: описание предполагаемой вещи, которая должна помочь ей справиться с ужасающей тварью, а также рисунок этой самой вещи.              Огромный кованный меч. А как его оттуда вытащить? Кажется, на таможне меж двух миров будет небольшая заминка.              Глупая шутка поднимает настроение, опустившееся ниже нуля, посему Ханджи делает уверенный глубокий вдох и заносит руку над картой, сосредотачиваясь на внутренних чувствах, которых сейчас не сыскать вовсе. Они всегда появляются постепенно и накатывают, будто огромная волна, снося временами с ног. Глаза она даже не прикрывает, потому что не видит в этом надобности, а сосредотачивается на собственном дыхании, делая размеренные вдохи и выдохи.              Сперва за грудной клеткой зияет целое ничего, однако спустя несколько секунд рёбра словно сжимаются и уменьшаются в размерах, ощущениями напоминая сотню защемлённых нервов, решивших разом задать жару. Зоэ выдыхает сбито, но старается не терять концентрации, потому что проделывать своеобразный поиск всегда дело сложное. При этом приходится водить рукой, которая ей кажется каменной, прямиком над картой, ища место, где может скрываться искомый предмет.              Быстрее, — остро думает женщина, так как боль становится практически невыносимой, заставляя издавать скрипящие звуки, словно ещё немного и сил не хватит на то, чтобы справляться с таким «незатейливым» заданием. И когда боль достигает своей положенной вершины, ладонь, поддавшись судороге, разжимается, а кольцо падает на квадрат, показывая местонахождение того меча, кой ей нужен. Ханджи давится выдохом, отшатываясь назад, и пальцами касается груди, надавливая на проступающие косточки, чтобы убедиться в их целостности и положенном размере.              — Ладно, — та трясущейся ладонью поправляет сползшие очки. — Всё хорошо. Всё обязательно получится.              Взяв перстень и надев тот на палец, Зоэ неспешно проходит в душевую, где набирает полной воды ванну. Прозрачная жидкость так и хлещет через края, жирными каплями падая на кафельный пол, но Ханджи на это внимания не обращает, потому что завороженно смотрит на неспокойную поверхность, что в свете белой эмали переливается искривленными бликами. Пора.       Садиться в воду приходится прямиком в одежде. Мокрая ткань тотчас неприятно к коже липнет, стоит податься чуть выше, дабы умоститься поудобнее, но больше ощущается невесомой, когда тело наконец-то погружается полностью. Вода пуще прежнего за края хлещет, поддаваясь всем правилам физики, а женщина очки стягивает с глаз и кладет их на пол, прекрасно понимая, что ничего не увидит, если будет там в них.              — Последний вдох, да? — кривая улыбка сковывает губы, когда Зоэ зажмуривается от страха, сковывающего всё тело, а после с головой уходит под воду, пальцами впиваясь в бортики ванной.              Утопить себя — отличная мысль.       Суицид во все времена считался грехом, но если вовремя оклематься, то можно быть грешником лишь наполовину, а вот Ад увидеть сполна.       Даже, если одним глазком.       Даже, если этого делать совершенно не хочется.              Глаза Ханджи открывает мгновенно, когда воздух заканчивается, а мозг даёт команду сделать вдох, отчего в дыхательные пути тут же поступает вода, вынуждая закашляться, тем самым захлебываться ещё сильнее. Она крепче, до белых костяшек, сжимает те клятые бортики, вертясь в разные стороны, ибо инстинкт самосохранения диктует спасаться, а не умирать, встречая свой конец таким позорным образом. Безмерно хочется слабости поддаться, но она себе подобного позволить не может, когда ногами хаотично дёргает, расплескивая воду по сторонам ещё сильнее. В голову же стреляет напряжение, что превращается в слабость, разом охватывающую от макушки и до пят, потому что руки медленно сползают со скользких стен ванной, падая с плеском внутрь.       Паническая нить острых размышлений понемногу прекращает существовать, а Зоэ уступает место сладости приятного забвения и обрывает любую материальную связь с реальным миром, принимаясь бесчувственным телом плавать в собственной ванной, словно поганая самоубийца.              Но длится это недолго, потому что глаза она открывает моментально, оказываясь лежать на чём-то холодном, что острыми шипами вонзается в спину, вызывая лишь неприятные ощущения. Сначала до неё медленно доходит, куда её сейчас занесло, потому что поволока предстоящей смерти знатно так пудрит мозги, вынуждая нахмуриться и принять сидячее положение. Холодно. Здесь, в грёбанном Аду, чересчур морозно, так ещё и воняет, словно на городской свалке.              — Сера, — голос звучит булькающее, а изо рта вытекает вода, отчего внутри пробегает холодок. Одежда также влажной тканью липнет к телу, создавая из неё вид сплошного чучела. Возможно, это будет неплохой такой помощью в отпугивании мерзких тварей, кои могут явиться по её душу. Точнее, за тем остаточным явлением. Идти на такой рискованный шаг — осквернять собственную сущность, заведомо обрекая себя на гнев «небес». А это её наиболее необдуманный поступок, кой приходилось когда-либо совершать. Дышать, к слову, оказывается проблематично и тяжело, а с каждым приступом кашля из неё вытекает ещё вода. За собой женщина оставляет мокрые следы босых ног, когда направляется к постройке, перед которой её и выкинуло.              Ад — Сигансина в негативе. Всё такое же, но за редким исключением того, что здешние постройки выглядят так, будто пережили приличную бомбардировку и столетнюю войну, которая оставила после себя ужасающие итоги и обломки, где под каким-то из них валяется нужный предмет. Ступать по здешней земле становится с каждым шагом все больнее и больнее, поэтому у неё складывается впечатление, будто она кожей натыкается на ржавые гвозди, что обязательно занесут инфекцию в организм.              Заносить нечего, потому что инфекция уже в нём.       Стоит хотя бы кончиком пальца коснуться чего-то проклятого, как от этого пятна не отмыться уже никогда.       Ей же вздумалось собственноручно полезть в самые недра Преисподней.              Перед взглядом предстают каменные плиты и несущие колонны, которые, кажется, должны были некогда поддерживать стоявшее здесь здание, но всё это оказывается в максимально разваленном виде. Пролазить под такую хлипкую конструкцию — откровенное безумие, коему Ханджи уже давно целиком и полностью отдалась, посвящая свою жизнь изучению демонов и прочих нижних тварей. Кашляя в кулак и выплевывая теплую воду, она наклоняется и пролазит под перекошенной деревянной балкой, от которой веет мерзким смрадом.              Осмотреться вокруг — сплошной мрак. Дальше нескольких метров ничего не видно, однако присутствует щекотливое чувство аккурат меж лопаток, будто кто-то за ней прицельно наблюдает, подмечая себе в жертвы. Я в Аду, ха-ха-ха, смешно, — иронично размышляет Зоэ, пока продолжает спешно идти по выгоревшему полу первого этажа, минуя препятствия в виде валяющихся кусков мебели и прочих вещей, что оказываются габаритного размера. Где-то вдалеке слышится громкий лай собак — почти, как в жизни, — наводящий на мысли о том, что на некотором расстоянии от неё рыскают церберы. И мысль эта заставляет сердце пропустить удар, заныв посередине груди ещё сильнее.              — Ты не смелая, а тем более, ты не такая компанейская девка, какой пытаешься казаться. Зачем тебе лишний раз во всё лезть? Кому и что ты хочешь доказать? — спрашивал её он много лет назад, только Ханджи уже ни черта упомнить не может, что ответила на такие вопросы, ставящие под сомнение её репутацию, как самого весёлого человека.              Конечно же, она совершенно не смелая, потому что смелый никогда не полезет на рожон, а придумает какую-то обходную ситуацию, чтобы все остались живы и здоровы. У неё же настолько нет смысла цепляться за собственную жизнь, что та готова отдать её задаром, лишь бы оказались спасены иные люди, которые никогда не скажут ей банального «спасибо». Пожалуй, оно и не требуется, ибо достаточно будет простого осознания, что всё в порядке. Однако до этого ещё необходимо дожить, потому что сейчас стоит совершенно иной вопрос: куда двигаться дальше? Подготовленное кольцо слабо пульсирует на пальце, намекая, что предмет, кой ею ищется, находится прямо рядом с ней, но тут ничего нет, кроме пустого пространства, запаха сгоревших и гнилых деревянных досок, ну и полнейшего чувства страха, что невольно источает Зоэ.              Она опускается на колени, пачкаясь в саже и цепляя куски той на мокрую одежду, пока ладонь с надетым кольцом не начинает ощущать легкую дрожь. Здесь? Пройдясь слепым взглядом по окружающей обстановке, Ханджи голыми руками начинает ломать сгоревшие наполовину паркетные доски, раздирая собственные пальцы в кровь, которая стекает с неё чёрной жидкостью. Проклятье, — ставит сама себе диагноз та, когда дышит часто и с тихим рыком вырывает очередную трещащую преграду, коя моментально отлетает в сторону. Совершенно не хочется предполагать о том, насколько плохо всё выглядит со стороны, потому что себе она напоминает сумасшедшую, которая роется в детской песочнице, хоть возраст и не позволяет того делать.              — Давай же, — умоляющее стонет Зоэ, проникая глубоко под доски и руками дотягиваясь до небольшого контейнера без каких-либо опознавательных знаков. Вода маленьким ручейком продолжает сочиться изо рта, а сама женщина ощущает, как вот-вот начнут отмирать клетки мозга настоящего тела. Оно хоть и не функционирует, но оба полушария всё ещё пытаются поддерживать жизнь, пускай и потеряли доступ к кислороду. Сейчас предстоит действовать быстро, дабы навсегда не оказаться здесь. Не так рано.              Почему контейнер такой маленький? Здесь же должен был быть меч! Неужели внутри шутливая записка с координатами, где стоит искать тот дальше? Совершенно не смешно.              — Да в чём проблема, твою мать!? — пальцами зачесав влажные пряди волос назад, Ханджи налегает на металлическую крышку, покрытую замшей красоты ради. Контейнер хоть и лежит в таких сомнительных местах, но выглядит натёртым до блеска, что вынуждает напрячься и свести брови к переносице. Плевать.              Выронить тот заставляет резкая боль в груди, от которой женщина падает на бок и хватает ртом воздух, точно рыба, выброшенная на сушу. Началось. Рукой приходится дотянуться до вместилища, что по размерам напоминает дешевую шкатулку и подтянуть ближе к себе, так как силы иссякают с каждой секундой всё больше и больше, становясь причиной предобморочного состояния. Времени возиться с ней нет, поэтому Зоэ сворачивается в позе эмбриона, ощущая внутри себя омерзительный холод, пускающий ростки по всем жилам, и прижимает к груди найденную вещь. Зубами приходится стянуть кольцо с пальца и отплюнуть в сторону, приложив самые последние усилия, потому что после этого глаза застилает мрак, вмещающий в себя надрывный хохот сотни существ, загнавших её в угол.              Прежде, чем поднять веки, она пребывает в полнейшем небытие, слыша лишь один голос, твердящий ей очевидные вещи:              — Совсем скоро ты сдохнешь, Ханджи.              Она знает, поэтому охотно соглашается.              — Тебя будут терзать самые жестокие палачи.              Пускай. Дело-то сделано, а отсрочка от смерти — приятный бонус.              — Ты будешь страдать от последствий своих поступков, пока вариант умереть не покажется тебе невероятно соблазнительным.              Уже страдает.              — Проснись.              Ванна разлетается к чертям собачьим на мелкие куски акрила, вынуждая Зоэ вывалиться на выложенный плиткой пол и, став на колени, начать копошиться в какой-то чёрной субстанции, что теперь полностью заменяет наточенную раннее воду. Рядом валяется точно такой же запачканный контейнер, а от острого запаха серы и горящей кожи, что дымом покрывается, её рвет прямо на пол, заставляя изнутри вытолкнуть остатки воды, что также превратились в слизь бесовского происхождения. И оно выходит из неё до тех пор, пока горло не сжимает болевой спазм, а стенки желудка не обжигает горячая желчь.              Пару минут она находилась в Аду, хоть и не смогла познать различия от города, в коем живет с малых лет. Вот только теперь дело в ином заключается — она чувствует всё худшее в себе, словно энергия концентрируется где-то в верхней части тела, расползаясь вирусом по каждой клеточке организма. Так оно и есть. Дрожащие пальцы берут очки, лежащие неподалеку, и цепляют их на переносицу, возвращая ясность зрению. Контейнер клятый та открывает моментально, потому что нависшей опасности, которой являлись гуляющие неподалеку церберы, больше нет.              — Ручка?.. — голос её хрипит, когда меж двумя подушечками пальцев Ханджи зажимает несчастную позолоченную ручку с кнопкой от простецкого механизма сверху.              Всё это было зря?!       Она обхватывает голову руками, чувствуя раздирающее ощущение полнейшей безнадеги, что страхом щекотливым прокатывается по всему телу. Хочется запредельно громко завопить о том, что ей никогда ничего не нужно было из всего этого, но сейчас остаётся лишь позорно сгорбиться, держа в ладонях треклятую ручку. Поможет убить Зверя. Ручка-то?              — Ещё и ванна, — жалуется между делом женщина, когда поднимается на ноги, скользя стопами в куче черной жидкости, что окутывает её полностью. Во рту же ощущается привкус не только собственной рвоты, но и такой, который словами не передать, потому что у неё складывается впечатление, будто она решила полакомиться мясом давно залежавшегося трупа: жестким, обладающим специфическим запахом мускуса и гнилой плоти, с добавкой опарышей, которых оставляют мухи, если температура на улице перебегает за двадцать градусов Цельсия.              Выкручиваться сейчас придётся при помощи душевой кабины, что находится рядом, и в которой треснуло одно стекло из-за влетевшего осколка. Ручка, измазанная слизью, кладётся обратно в контейнер, который прячется в бельевую корзину под стопки нестиранной одежды, пока Зоэ раздевается догола и уже в таком виде принимается оттирать собственную ванную комнату, чей вид оставляет желать лучшего. Вода с просроченным моющим средством справляется на отлично, смывая последствия «весёлого» путешествия вниз. Вязкая чёрная субстанция не застывает, но преобразовывается в желеобразное состояние, которую вполне легко собрать в единую кучку, дабы после закинуть в мусорное ведро.              Я была в Аду, а теперь сижу голая и вытираю демоническую слизь, перед этим ещё и…Просто отлично, — раздражённо начинает про себя размышлять Ханджи, стоит переключиться на собирание осколков ванны. Лишние расходы сейчас ни к чему, но такие форс-мажорные обстоятельства вынуждают потратиться больше, чем предполагалось.       В любом случае заканчивает она с уборкой через час, если не полтора, потому что постоянно зависает, концентрируясь на собственных ощущениях, а после лезет под горячий душ, норовя уже и с собственного тела смыть всю ту черноту, которая коркой приелась к коже.              Плохо.       Морально давит осознание предстоящего, которое необходимо ещё каким-то неведомым образом пережить. Намыленная клубничным гелем мочалка юрко елозит по уже вымытой коже, оставляя теперь лишь красноту с раздраженным поверхностным слоем, отчего в некоторых местах появляются красные кровавые точки, словно на расчесанной ногтем ране. Вода тяжелыми каплями опускается ей на голову, смывая остатки мужского шампуня с запахом мяты и зарядом какой-то охерительной бодрости, коей та не ощущает от слова совсем. Маркетинг — дело такое, далеко не простое, как кажется, но иногда очень хочется верить, что проведя сутки в эмоциональной мясорубке, какая-то дешёвая мыльная жидкость, купленная в масс-маркете по еженедельной скидке, всё-таки придаст хоть чуточку сил, чтобы можно было выдержать удары судьбы.       Ханджи безвольной тряпичной куклой сползает по влажной от конденсата стенке, пока не приземляется голой задницей на поддон своей испорченной душевой кабины, чтобы длинными и худыми руками обнять колени, на которые больно опускать подбородок, потому что проступающие кости не служат опорой, а работают точёными пиками, лишая возможности расслабить шейные мышцы и более не держать голову в вертикальном положении. Впрочем, сейчас Зоэ безмерно плевать на свой комфорт, посему щекой та всё же ложится на колени и вздыхает тяжело, проталкивая обратно в глотку удушливый клубок горячих слез. Будто это может помочь. — Прекрати рассчитывать на кого-то, ибо всем глубокого плевать на тебя. Начни уже наконец-то полагаться только на себя, потому что ты — единственный человек, которому не безразлична твоя же судьба, — вновь вспоминается разговор того вечера. Из этой фразы она взяла для себя одну важную вещь, что сейчас помогает мало-помалу двигаться вперёд и не опускать руки, когда так хочется. — Даже на тебя не могу? — с лисьей ухмылкой спросила тогда она, воспринимая чужие наставления, как попытку пошутить. — Даже на меня, — осаждающий ответ никак не заставил себя ждать, вынуждая в некогда глупых мозгах что-то щелкнуть.       Уверить себя в том, что всё будет хорошо — многого стоит, но у Ханджи с этим личные счета, поэтому сделать подобное никак не получается. Она буквально ощущает, как просто внутренний мир разрушается на сотню мелких частей, когда постепенно приходит осознание о наличии у себя проклятой души, которая с каждым днём начнет делать существование всё невыносимей и невыносимей, пока не достигнет своего смертельного апогея.       Значит, оставшееся время необходимо использовать для убийства Зверя.       У неё обязательно получится.       Должно получится, даже не взирая на те слезы, которые она роняет прямо сейчас из-за патовости всей ситуации.       Жить полноценно сейчас, чтобы без сожалений скончаться потом.       Суперский план.