танцуя с дьяволом

      

ты же знаешь меня, мне не жаль,

что я тебе больше не друг.

давай останемся никем,

поцелуешь на прощание.

      — Дерьмо, — ругательство, окрашенное в оттенок недовольного тона, срывается с губ, заставляя мужчину отплёвываться из-за предвкушения приближающегося поражения, что вязкой слюной, которая отдаёт горечью, собирается под языком и обжигает каждую часть ротовой полости, стоит этот мерзкий тёплый комок протолкнуть вниз, вынуждая скатиться тот воль глотки. Положение вещей в данный момент оказывается хуже некуда, потому что Ривай прекрасно понимает наиболее элементарную истину: за кратковременный период ему не справиться совершенно. Даже с предполагаемой помощью той «городской сумасшедшей», номер коей дал Майк, точно не задумываясь для чего. Но и помощь эта предполагаемая, потому что женщина может не согласиться, точно не желая учувствовать в такой сомнительной авантюре, которая может закончиться неизвестно чем. Смерть — это тоже своеобразный исход, — размышляет мрачно тот, хоть и сам прекрасно понимает, что вряд ли найдутся столь отчаянные люди, которые дадут добровольное соглашение на такое дело, тем самым подписывая договор на грядущую смерть.              У него, к сожалению, выбора нет, а потому приходится действовать так, как предписывает указ руководства, чтобы не огрести по первое число. Ему-то не слишком сильно хочется потерять собственную голову, которая с плеч может слететь на раз-два, стоит провалить это задание и не выполнить данное обещание. Принести сердце виновного на блюдечке. Позариться на чужую жизнь — дело крайне гнилое, потому что опускаться до такого низкого уровня Ривай не любит, хоть и приходилось подобным промышлять достаточно часто. Безусловно, демоны обожают людские сердца, ведь в тех скрывается жизненная энергия каждого человека, который прожил десятки тысяч эмоций, пропустив всё через единый орган, а теперь бродячим трупам, как тупым бесноватым созданиям, ничего не остаётся, кроме как насыщать себя всей этой палитрой чувств. Ему как-то предложили отведать такое дивное «блюдо», но Аккерман, признаться честно, ощутил лишь подступающее чувство тошноты, а не аппетит, что и должен быть, скручивая в желании стенки желудка.              Как можно так омерзительно жрать кусок человеческого тела? Хватило пронаблюдать за вопиющими сценами, что в здравой голове вызовут помешательство, отнимая веру в хоть что-то святое у тех, кто обитает в Аду. Чавканье, звук рвущихся жил и те немногочисленные капли крови, которые опускались в тот момент на землю — аккомпанемент, вынуждающий потеряться в собственных доводах, диктующих пойти и наложить на себя руки, попробовав лишить себя второй жизни, ведь обитать в мрачном царстве таких животных чересчур сложно. Он-то сюда совершенно не вписывается. Ну или тебе так хочется думать, — ядовито нашептывает на ухо подсознание, умудряясь при этом заливисто засмеяться, отчего в затылке начинает неприятно щёлкать, напрягая сильнее обычного.              А Ривай что? Он не хочет сопротивляться текущим событиям лишь по той простой причине, что в этом нет никакого смысла, ибо вполне ясно: ему-то всё равно конец. С такими резкими словами или речами, которые тот иногда позволяет себе обронить в разговоре с ним, не прощают совершенно; не прощают слишком самоуверенного поведения, пока Аккерман готов смело идти по блядским головам, оставляя своих немощных врагов в стороне и за своей спиной, вынуждая их плоть сгнивать в реках лавы, которая так и манит его изнеможённое тяжелой жизнью сознание в последнее время всё сильнее, становясь едва ли не единым очевидным выходом.              Оборвать всё это на корню, отпустив по течению все свои немногочисленные заслуги, что помогают хотя бы на толику ощущать себя живым человеком? Нет. Сейчас совершенно не время опускать руки, ведь никто просто так не даст ему сдохнуть. Какая-то нелепая колонка в еженедельной газете, которую тот купил по стечению странных обстоятельств, твердила о том, что каждый человек с рождения имеет право на свободу. Смешно, — иронично и несколько мрачно улыбается Ривай внутри себя, хоть снаружи остаётся всё столь же беспристрастным, пока подушечками пальцев водит по рельефным стенкам той ямки, откуда была наглым образом изъята коробка с дорогой безделушкой. Люди ведь всегда оставляют после себя некоторую энергетику, что следует за ними шлейфом, отличаясь особенной индивидуальностью. К сожалению, ему подобное не прочувствовать, однако собаки могут. Собаки вообще создания замечательные, особенно, если это адские псы. Огромные твари, которых опасно держать даже на специально выкованной цепи, ведь те её перегрызут в два счёта, а потом и того, кто посмел нацепить на них такую унизительную вещь.              Ривай смог краем глаза заметить в себе схожие черты с этими животными. Кровавой слюной он не исходит, но на мир смотрит без всяких призм и с твёрдым реализмом — если ты сам себе в этой жизни не поможешь, то никто не поможет. Церберы практически не считаются ни с чьим мнением, что ему знакомо до боли, но мужчина смог завоевать их хлипкое доверие, проводя с теми приличное количество времени. Сидеть возле клетки и спиной упираться в прутья, пока подле лопаток щёлкают острые челюсти собаки, которая ростом с тебя — занятие для самых смелых и безмозглых. Всяко лучше, естественно, считать себя смелым, чем пустоголовым мешком с дерьмом.              — А́рго! — сидя на корточках, мужчина оглядывается по сторонам, стараясь сквозь темень окружающей обстановки заметить хоть какой-то движущийся силуэт, дающий понять, что пёс услышал свою кличку и ринулся к нему. Они же здесь ходить должны круглосуточно, сменяясь один другим, так почему произошла заминка? Почему кто-то из них вздумал сбиться с проложенного маршрута, покинув путь? Что произошло, сумевшее отвлечь такую огромную скотину от порученного дела, ради коего их и выращивали? — Вот же… — Ривай выпрямляется в ногах, точно оставаясь недовольным из-за того, что псы постепенно отбиваются от рук, стараясь всё больше и больше быть самостоятельными созданиями. Отпусти такого восвояси — проблем не оберёшься. — А́рго!              Глухой рык раздаётся за спиной, заставляя Аккермана резко обернуться и нахмуриться из-за тянущей боли в спине, потому что раны всё ещё затягиваются, образуя тёмные рубцы. В любом случае сейчас сознание никто не теряет, что по определению неплохо, но укол страха даёт о себе знать, когда пустые глазёнки огромного пса оказываются аккурат напротив его собственных глаз, сомкнутых в небольшом прищуре. Зловонное дыхание вкупе с кровавой слюной, которая капает с огромной пасти, вынуждают его сделать шаг назад и нахмуриться, ведь рецепторы в носу начинают погибать из-за того, что из пасти этой твари воняет городской свалкой.              — Почему я должен звать тебя несколько раз? — грозным тоном тот предъявляет церберу своё недовольство, на что большая «собачка» лишь шире скалится и вновь заходится рыком, а огромными когтистыми лапами принимается рвать ошмётки асфальта под собой. Право, цербер, напоминающий по внешнему виду увеличенного в габаритах добермана, вызывает сейчас больше раздражение, нежели реальный страх. Уверенный и звонкий шлепок ладони о гладкую шерсть животного разрезает тишину, возникшую меж ними двумя. Ривай не боится этого создания, поэтому смело бьёт по носу, чем заставляет тварь заскулить и опустить морду пониже, чтобы обиженно глянуть исподлобья, словно тому сейчас не оплеуха прилетела, а что-то хуже. — Если будешь хорошим мальчиком, то я разрешу тебе погулять подольше, чем обычно, только мне нужно, чтобы ты нашёл того, кому принадлежит этот запах, — тот наклоняется вниз и загребает в оторванный впопыхах кусок ткани немного земли, где сильнее всего ощущается чужая энергетика. Будь здесь оставлена какая-либо вещь или та же кровь — эффект был бы получше, потому что там зацепиться можно сполна, а тут лишь стоит полагаться на удачу и отменный звериный нюх.              Недолго поводив завязанным мешочком возле огромного и влажного носа А́рго, Аккерман головой указывает в сторону, намекая на то, чтобы тот удалился подальше выполнять поручение, пока он сам кусок одорологического образца прячет в карман джинсовой куртки и недовольно поджимает губы. Сомневаться в способностях церберов, чья «забота» закреплена за ним, не приходилось ещё ни разу, но тот самый небольшой червь, разносящий сомнения в разуме, заставляет всё-таки испытать некие колебания в душе, что сказывается лёгким подёргиванием пальцев. Ривай вновь и вновь делает ставку на свою удачу, хотя давным-давно прослыл наиболее неудачливым человеком.              Но никто ведь не запрещает испытать судьбу? Никто.              Баловаться с пространственным перемещение посредством сжатия своего тела в единую мельчайшую частичку желания не возникает, отчего Аккерман принимает наиболее простое решение — потратить лишнюю пару каплей крови для того, чтобы обрисовать двери своеобразными символами-рунами, которые создадут недолговременную связь между двумя измерениями, позволив спокойно перейти из самых недр Ада обратно в людской мир. В нём нет покаместь тех сил, что позволили бы смело промышлять такими лихими делами, отчего он запускает руки в карманы штанов и вышагивает меж развалин, уклоняясь от обломков былых несущих конструкций, из которых во все стороны торчат железные прутья, на концах коих изредка можно заметить ошмётки чьей-то плоти, будь то неугодный кому-то демон или человек в процессе гниения, что бился в агонии, а нашёл утешение в ржавой арматуре. Разрушенный город во всей своей хреновой красе, — неопределённую мысль обкатывает тот, пока носком обуви откидывает в сторону небольшой камень, который от приземления даже звука не издаёт, потому что тонет в сплошном вакууме, что вмещает в себя темнота дальше всего человеческого понимания.              Ирреальным местом хочет казаться Преисподняя, однако всё, что она может путать — ворох размышлений в башке, особенно в моменты, когда тех слишком много и какие-то определённые выделить становится просто-напросто невозможно. Но ты выживаешь обитаешь здесь. Ладонью пройдясь по волосам, он обходит ещё одну приличную насыпь двух высотных разрушенных домов, которые образуют импровизированную арку, потому что при падении встретились верхушками, а теперь ежедневно угрожают рухнуть окончательно, подняв громкий гул лишь в этом секторе. Оглушающая тишина в этом месте — худшая пытка, которую вообще смогли придумать дьяволы, стоящие повыше. Но Ривай об этом думать не хочет, потому что останавливается перед случайной железной дверью, что выглядит хотя бы немного жизнеспособно, и подносит два пальца ко рту, а затем с силой слабыми клыками давит на кожу, давлением всё-таки прокусывая её до такой степени, пока не показывается несколько тёмно-алых капель крови, кои при сворачивании будут напоминать лишь чёрную гниль. Человеческая кровь гниёт зелёным, — всплывает в закромах разума случайная информация, на что Аккерман только плечами дёргает и отмахивается от такого простого факта жизни. Людей вообще черви поедают, пока демоны исчезают густым туманом, стоит лишить их возможности существовать.              Указательный палец касается металлической поверхности, на которой краска порядком уже отслоилась и сейчас лишь кусками отлетает, стоит оказать на неё хоть какое-нибудь маломальское воздействие, а потом мужчина принимается чертить один круг, вписывая в него другой, только радиусом знатно поменьше. В пространстве между двумя неровными линиями из подсыхающей крови средним пальцем рисуются руны, образующие своей уникальной связью звено, помогающее совершить переход из одной «плоскости» в иную. Иногда Ривай позволяет удариться себе в лирику, чтобы описать это действо так, словно появляется возможность вынырнуть из-под толщи воды, которая всё время забирает крупицы кислорода из лёгких, оставляя задыхаться и синеть от удушья, подкатывая меж делом глаза.              — Agere, — касание ладонью в самый центр всей своеобразной пентаграммы заставляет контуры вспыхнуть лёгким синевато-белым светом, а затем утихнуть, будто и не было ничего подобного. Аккерман отодвигает дверь подальше, чтобы сейчас мочь войти внутрь разрушенного подвала, который завален где-то на поворотах, но от него требуется идти лишь вперёд. Сделать единственный шаг. И он его делает, переступая порог, тут же чувствуя насколько сильно меняется гравитация, а чувство непреодолимой безысходности наконец-то покидает пределы грудины, освобождая рёбра от внутреннего давления, щемящего меж косточками до одури неприятно.              Последующие ступени, которые доселе вели лишь вниз, теперь направлены вверх, ведя к другой железной плотной двери, что уже не кажется пережитком атомной войны, коя могла бы пройтись по Аду, оставляя после себя сотню разрушенных зданий, чей общий вид вынуждает кровь в жилах леденеть. Ну или это по той причине, что там вообще холодно. Оглянуться за спину — бетонная стена и пустоты, словно не было там секундами ранее чего-то потустороннего и зловещего. Ривай шагает быстро, переступает разом по две ступеньки, чтобы скорее оставить за спиной всю ту грязь, травящую душу концентрированным ядом, а в итоге плечом налегает на тяжёлую дверь, когда отодвигает плотный засов и вываливается на улицу, полной грудью вдыхая свежий запах, в котором наконец-то нет примеси серной отдушки. Руками мужчина упирается в колени и склоняется, умудряясь при этом дышать тяжело, будто только-только закончил бежать кросс. Даже такой, казалось бы, незатейливый переход оставляет неизгладимый отпечаток на теле, высасывая все соки. Настраивать себя на пешее перемещение — дело плевое, однако ослабленное тело так не думает, отчего Аккерман может лишь надеяться, что колени сейчас не подкосятся предательски, вынуждая упасть на асфальт. Лёгкая испарина превращается в капли пота, которые он утирает тыльной стороной ладони и смахивает вниз, а затем выпрямляется в спине и переводит дух, вновь оглянувшись по сторонам.              — Ясно, — сухая констатация того, что ему опять посчастливилось «впасть» в какой-то дряхлый и провонявший мусорными баками переулок. Вдалеке даже стоят несколько бродяг, которые что-то задорно обсуждают и громко смеются, явно радуясь своей унизительной жизни. Мужчина на подобное реагирует слабо: кривит губы, опустив уголки рта пониже, и брови хмурит. Отвернувшись, Ривай тут же про них забывает, ибо сосредотачивается на том, чтобы вновь позвать цербера и поинтересоваться у того результатами поисков. — А́рго! — он говорит не слишком громко, но голос его всё равно отражается от стен, находящихся по обе стороны. Тишина повисает моментально, стоит эху утихнуть. Даже бродяги умолкают, вопросительно посматривая на странного человека, которым для них является Ривай. Но тот уже привык к странным взглядам в свой адрес, когда приходится проворачивать свои демонические «шалости» на поверхности, посему вполне спокойно запускает руки в карманы куртки и языком цокает раздражённо, ведь тупая тварь опять пытается показать свой ужасный характер. — А́рго, клятая ты псина, ко мне!              Вновь рык. Цербер выбегает из-за угла, но резко останавливается подле Аккермана и, фыркнув, принимается трясти головой, будто сбрасывая с себя городскую пыль. Да знаю я, что тебе здесь не нравится, — устало размышляет мужчина, смотря на огромную тварь, которая практически достигает его роста, едва ли не ровняясь. А если тот станет на задние лапы? То будет выше почти вдвое.              — Ты нашёл запах? — Ривай произносит это спокойно, будто разговаривает с понимающим человеком, а не кровожадным созданием, что желает отведать людской плоти тех бездомных, которые стоят у него за спиной и не понимают, почему он сейчас разговаривает с воздухом. К сожалению, обычные люди не способны видеть цепных псов Ада, ведь это здорово так выходит за грани их обычного восприятия. Возможно, если человек будет обладать достаточно развитым воображением или гиперчувствительной интуицией, то вполне сможет распознать хотя бы присутствие. Но не увидеть. В ответ пёс согласно кивает, чем вселяет слабую надежду в того. Если так, то можно хотя бы разобраться с первым пунктом из всего плана, — размышляет Аккерман, а затем вытягивает из кармана тот мешочек и протягивает вверх, заставляя цербера заново ощутить запах чужого тела, оставленный невесть кем. — Ещё раз, чтобы убедиться. Живо нюхай!              Пёс же принимается недовольно рычать из-за такого отношения к нему, но всё-таки подчиняется и влажным носом приближается к ткани с позаимствованной землёй, обнюхивая предмет в мужской ладони очень и очень долго, чтобы окончательно убедиться. Затем одобрительный лай, больше схожий со скрежетом металла о керамическую поверхность, режет слух Риваю, служа своеобразным сигналом к действию.              — Тогда идём, — он кивает головой, намекая показать путь, куда необходимо двигаться, но пёс продолжает смотреть ему за плечо своими пустыми в глазах, в чьих белых белках можно лишь своё отражение увидеть. Аккерман же оглядывается назад, следя за траекторией направленности взгляда, а когда понимает, то фыркает недовольно. — Нет, жрать ты их не будешь. Этим ты только облегчишь им жизнь, пусть пытаются выживать дальше, пока не сдохнут где-то в подворотне от голода и сосущего чувства в желудке.              Поощрять чужой голод ему не хочется, чтобы не лицезреть кровавые сцены вновь, которых ему вполне достаточно и в самом Аду, где казнь — ежедневная рутина, как и пытки, к коим когда-то тоже приходилось приложить руку, верша «правосудие» над грешными душами покойных людей. Поразительно, что Ривай не помнит, как обитала его душа здесь, пребывая бесформенной субстанцией, которая лишь проходила распределение на роль того, куда следовать дальше: вселиться обратно в оболочку, превращая некогда человека в демона, или же стать дрожащей тварью, которую лишь пинают ногами и плюют в её сторону. Благодарить ли судьбу за то, что всё так сложилось? Или ненавидеть, мечтая тихо о том, чтобы ни о чём не думать и передвигаться ползком, даже не предполагая, что при этом можно выглядеть мерзко и жалко?              Цербер же неспешно лавирует меж людей, пока те совершенно его не замечают, в отличии от Ривая, которому приходится перебирать своими не очень длинными ногами вдвое быстрее, дабы поспеть за существом, что разогналось до скорости света. Закатное солнце, скрытое за крышами огромных высоток, окрашивает их в кроваво-алый оттенок, не распространяясь при этом на дороги и жителей Сигансины в целом. Красиво, — коротко думает тот, находя в этом что-то занимательное, потому что смотреть на такое простое явление природы его всегда забавляло, позволяя скоротать количество времени, кое тратить было просто некуда. Но думает он об этом до тех пор, пока А́рго не заворачивает за угол, заставив мужчину затормозить на мгновение и тяжело вздохнуть, ненавидя всю свою жизнь в единую секунду, а потом продолжить идти. В такие моменты, когда в груди появляется желание достичь цели, Аккерман понимает, что становится одержимым навязчивой идеей. Возможно, это плохо в какой-то степени, но для него — хорошо, ведь не позволит уйти от намеченного рубежа, что сейчас ему неоновой вывеской перед глазами маячит, ведь первые зацепки уже найдены.              Шагать приходится достаточно долго. Скорее всего, в дороге он проводит не менее часа, а то и больше, пока пёс иногда останавливается, дабы припасть крупным чёрным носом к пыльному асфальту, дабы затем вздернуть вытянутую морду и навострить длинные уши, рванув при этом в нужном направлении. Признаться честно, то Ривай даже ощущает в груди тяжесть, которая проявляется одышкой. Усталость из-за долгой ходьбы сказывается в нём болью в икрах, намекая на последующую крепатуру, а испарина около линии роста волос на лбу собирается каплями, отчего тот собирает их пальцами и морщится, мечтая о прохладном душе в данной ситуации. На улице хоть и вечереет, но день выдаётся достаточно знойным, так ещё и парит, предположительно, перед грядущим дождём. Сердце при каждом новом шаге начинает биться быстрее из-за острого предвкушения, которое огнём сжигает вены от разгоряченной крови. Невозможно настолько сильно ощущать себя человеком, но при этом не мочь отнести себя к числу людей. Самое настоящее издевательство. Мужчина пятерню в густые чёрные волосы запускает и чувствует подушечками, как кожа у самых корней уже стала несколько жирной и влажной, нагревшись из-за такой высокой температуры.              — Слышишь, а не ведешь ли ты меня в еб… — натянуто-радостный лай прерывает страдальческую тираду, что вот-вот должна была начаться, потому что собака останавливается возле какого-то многоэтажного дома, конец которого можно увидеть лишь при условии, что голова будет запрокинута назад. Так Ривай и поступает, щуря глаза ещё сильнее, когда пытливый взгляд пробегается вскользь окошек сотни квартир, живущих в этом здании людей. — Ладно, — очередной изнеможённый вздох, — куда дальше-то? — цербер уже не так быстро шествует прямиком к необходимому подъезду, останавливаясь подле закрытой двери. Ну да, двери открывать ведь тоже теперь его обязанность. Аккерман пальцы сжимает около круглой ручки, а затем делает глубокий вдох и дёргает дверь на себя, заставляя металл жалобно скрипнуть, резанув по слуху столь неприятным звуком, и замок сломаться. Пожалуй, местные жители будут не слишком рады тому, что произошел такой акт вандализма, но ему конкретно плевать на чужие недовольные возгласы, ибо он с цербером проходит внутрь, ощущая влажной кожей привычную подъездную прохладу. Тут можно было бы постоять и остыть, но Ривай в отвращении поджимает губы, когда замечает, что здесь ужасно грязно. По такому полу даже пыльной подошвой не хочется ступать, но выхода нет. Адское отродье продолжает быстро преодолевать лестничные пролёты, мгновенно добираясь до девятого этажа, пока тот хочет вполне на серьёзных основаниях сдохнуть уже где-то на пятом. — Сука, — устало произносит мужчина и цепляется за железные перила, дабы кубарем не свалиться вновь. Ещё одного такого подъема он не выдержит.              Не очень широкая лестничная площадка встречает его запахом недокуренной сигареты, что тлеет у импровизированной пепельницы, которая представляет из себя жестяную банку из-под консервированных грибов. Запах этот раздражает до невозможности, поэтому Ривай находит в себе силы, чтобы подойти к подоконнику и выкинуть эту хренову банку вниз, тем самым организовав проветривание нескольких квадратных метров. Цербер послушно садится у нужной двери, а мужчина проходит мимо, не забыв потрепать лоснящуюся шерсть на макушке и зацепить длинные стоячие уши, пока не оказывается напротив свей преграды. Первое, что тот делает — нажимает на дверной звонок, вслушиваясь в оглушительную трель по ту сторону. Стоит предположить, что люди всегда вечером возвращаются в свои норы, дабы продолжить влачить убогое существование, где будни повторяются изо дня в день. Но здесь пусто. Активное нажатие на кнопку звонка практически ломает конструкцию. Даже с условием того, что человек спал, то должен бы уже проснуться. Но нет. В квартире просто-напросто никого нет.              — Ладно, — покачивая головой, мол принимая решение, Аккерман вновь применяет самый известный метод взлома — надавливает рукой на ручку, портя целостность замка, ведь личинка под нажимом хрустит и вылетает в сторону, позволяя ему войти. — Сиди здесь, — перешагнув порог, но оглянувшись для того, чтобы указательным пальцем пригрозить собаке, мужчина проходит внутрь, включая свет в прихожей. Грязно, не убрано, так ещё и вещи разбросаны. Здесь точно человек живет? — в отвращении размышляет Ривай, но затем продолжает держать свой путь, проходя уже в небольшую гостиную комнату и останавливаясь аккурат в центре. Она оказывается не такой уж и большой, потому что всю имеющуюся в ней мебель можно пересчитать на пальцах одной руки: продолговатый диван оранжевого цвета с противным кофейным пятном на одной половине, журнальный столик, плазменный телевизор со стёртой наклейкой на нём, и два широких шкафа-стеллажа, на чьих полках имеется куча всевозможного барахла. Он подходит к одному из них и смотрит на полку, что находится напротив его глаз, изучая содержимое: множество книг с какими-то символами, природа коих ему не слишком известна, статуэтки-безделушки, смятые чеки и несколько небольших фотографий. Но привлекает совершенно другое — фото в рамке: на фотоснимке запечатлена женщина, что широко-широко улыбается, поблескивая стёклами своих очков; её каштановые волосы не кажутся особенными, тем более, с учётом того, что собраны в неаккуратный хвост, так как несколько прядей выбились из прически.              Тот берёт рамку в ладонь и преподносит ближе к лицу, рассматривая чужую внешность настолько подробно, насколько это позволяет сделать качество полученного снимка. Получается так, что это она стала причиной пропажи грёбанной шкатулки? Пожалуй, в таком случае стоит предположить, что эта вещичка может находиться где-то здесь, таясь в самых закромах этой захудалой квартиры, вместе с тараканами. Тараканы тут точно есть, и отчего-то в этом Аккерман не сомневается ни на йоту. Поставив фото в рамке обратно на законное место и напоследок мазнув взглядом по тому, Ривай сосредотачивается получше на собственных ощущениях, чтобы мочь почувствовать что-нибудь проклятое в этой квартирке. Приходится прикрыть веки и сделать глубокий вдох, настраиваясь на нужную «волну». Слишком это место забито чужой энергетикой, к слову, крайне сильной. По крайней мере, он может поклясться, что сильнее, чем у обычного человека. Но что-то среди этого выделяется и тянется к нему тонкой нитью, за которую необходимо схватиться, протянув в ответ пальцы. Так оно и происходит, посему мужчина открывает глаза и проходит в ванную комнату, останавливаясь перед бельевой корзиной, куда эта неизвестная женщина решила запрятать украденное добро. Великолепно, — саркастичная мысль проскальзывает на периферии, но Аккерман не собирается сдаваться, отчего хватает изделие из пластика и переворачивает его вверх дном, вынуждая всю одежду выпасть себе под ноги. А следом за одеждой выпадает наконец-то искомый предмет — треклятая коробка с замшевым покрытием.              С чувством огромного подвоха он откидывает носком туфлей в сторону какую-то майку и поднимает с пола это вместилище наиболее дорогой вещи. Сердце его замирает от волнения, когда ногтем указательного пальца поддевается край застёжки, а крышка откидывается назад, позволяя обнаружить сплошную пустоту. Там попросту нет этой ручки, которая и составляет ценность всех поисков, на которые было затрачено слишком много ресурсов, включая моральных потуг, совершаемых Риваем непосредственно.       Первое желание — запулить эту коробку в зеркало напротив, чтобы выплеснуть бурлящий внутри гнев, заставляющий его закипать. Злость окрашивает бледные щеки в легкий оттенок розового, а дыхание становится тяжелым-тяжелым, будто ему сейчас пришлось раз пятнадцать спускаться и подниматься пешком на девятый этаж. Но унять чувство несправедливости, разливающееся по грудной клетке, оказывается занятием проблематичным, поэтому Аккерман просто поджимает губы и в пальцах крепче сжимает коробку, оставляя на поверхности вдавленные следы от своих же подушечек. Он убьёт её. Он клянется себе всем нечестивым, что найдет эту суку и достанет из неё всё кишки, а сердце всё-таки обещано преподнесёт на блюдце Ему, чтобы и дальше слыть самым услужливым подчинённым, которого Дьявол вообще когда-либо мог сыскать. Однако к нему постепенно приходит понимание того, что в случае возникновения таких обстоятельств, когда будет острая необходимость разыскать эту очкастую сволочь, то все концы будут опущены в воду. Поэтому приходится рукой пошарить на полках стеллажей, дабы выцепить что-то незначительное и непримечательное. В глаза бросается кулон в виде пентаграммы, а металл и вовсе кажется самым дешёвым, который можно было найти. Но это подходит, потому что ему кажется ироничным свистнуть такую цацку, находящуюся на дне всех имеющихся украшений в коробке, где те валяются.              — А́рго, — выйдя из чужой квартиры, Ривай подходит к церберу и протягивает ему шкатулку, заставляя сжать в челюстях. — Отнеси это обратно и покажи Хозяину. Пусть знает, что я пытаюсь сделать хоть что-то, а не отсиживаю задницу, — на его просьбу пёс кивает согласно, поэтому мгновенно срывается с места, едва ли не перепрыгивая половину лестничного пролёта, и оставляет того наедине со своими колючими эмоциями, что чайной ложечкой принимаются выедать мозг, причиняя неистовую боль при этом. Она была так близка. Безусловно, что сидеть здесь — бесполезное занятие, ведь ему ещё необходимо решить иной вопрос, который заключается в поимке Зверя, а в этом должна помочь «городская сумасшедшая».              Аккерман выходит на улицу, замечая, что стало намного темнее, но мозги его сейчас настолько заняты той раздосадованностью, коя окутывает всё тело, поэтому даже не хочет терять время на то, чтобы дождаться и решить проблему сразу же. Достаточно будет того небольшого беспорядка, который предположительно должен напугать её и дать понять, что на неё вышли. Конечно, нельзя отрицать тот вариант, что она может попытаться удрать в какой-нибудь город, но если она настолько тупая, что решила спрятать эту вещь у себя дома, то подобное можно откинуть. В любом случае псы её разыщут, ведь человек с такой бешенной энергетикой не сможет скрываться долго, а к поискам Ривай намерен прибегнуть уже завтра вечером, после того, как разберётся со свей предполагаемой помощницей в очень непростом деле. К слову о ней, пока мысли вновь зашли эту странную Ханджи Зоэ, которая почему-то решила приложить и свою руку к полицейскому расследованию, что завязано на Звере. Ещё немного, — мысленно обещает себе тот, хоть и прекрасно понимает, что никакого немного не существует, а всё это — дебильные отмазки, дабы продержаться чуть подольше, чем необходимо.              Он останавливается неподалёку от дома, скрываясь за углом в переулке, где лампочка на высотном фонаре не менялась несколько лет так точно, и вынимает из кармана джинсов мобильный телефон, чтобы открыть сообщение с контактными данными и зависнуть на несколько секунд, тупо всматриваясь в телефонный номер, выделенный среди чёрного шрифта синим цветом и нижним подчёркиванием. Большой палец замирает над экраном в неуверенности, а сам Аккерман почему-то глупым истуканом смотрит на цифры, словно те сейчас его заживо съедят, не оставив и кусочка. Серьёзно? Выдохнув сдавленно, тот всё-таки собирается с духом, отбрасывая в сторону своё нежелание вылезать из скорлупы законченного интроверта, и нажимает на выделенный номер, отчего его сразу же перебрасывает в окно вызова, после чего раздаются протяжные гудки, каждый из которых отдаётся тяжелым ударом прямиком в сердце. Не любит он подобным заниматься. Не л-ю-б-и-т.              — Аллё-у? — на том конце провода раздаётся задорный женский голос, от звучания которого Ривая даже в холод бросает, потому что бешенной энергетикой прёт просто так. От одного единственного слова, что заставляет его проглотить язык и превратиться в сову: молчать и медленно моргать, всматриваясь в какую-то определённую точку. — Да, слушаю? — она ведь сейчас поможет положить трубку, если никто ничего так и не ответит, а вот Аккерман совершенно не горит желанием начинать разговор, просто из-за того, что сердце его неспокойно бьётся, едва ли не ударяясь о стенки грудины. Это неприятное, чуточку ноющее, чувство превращает его из уверенного в человека в придурка, который не может связать двух простецких слов.              Да скажи ты уже хоть что-то.              — Ханджи? — наконец-то на него снисходит мирское прозрение, позволяющее прочистить горло, чтобы не звучать столь хрипло. И что он ей сейчас должен сказать? Пожалуй, стоит всё же гнуть свою линию и не прекращать быть тем прямолинейным мудаком, которого ненавидит каждый второй в Аду, желая свести с ним свои счета. — Правильно ведь?              — Да-да, а вы?.. — шум громкоговорителя в супермаркете на фоне, чересчур громко резанувший по слуху, заставляет его отстранить ненадолго телефон подальше, чтобы мизинцем прочистить ухо и короткой тишиной вернуть барабанную перепонку в состояние обыденного функционирования.              — Не важно, — он точно не намерен здесь и сейчас рассыпаться в представлениях своей персоны, потому что это совершенно не важно. Ей ведь должно быть достаточно того, чем он сможет её подкупить одним лишь предложением, в котором фигурирует кличка той твари, за которой они вдвоем гоняются, только, скорее всего, с диаметрально разными намерениями. Но ему было достаточно того сообщения, кое успел продемонстрировать Майк, чтобы вполне понять мотив поисков этой барышни. И этот мотив ему абсолютно не нравится, ведь расходится с его собственным. Зверя никоим образом убивать нельзя, а вот если удастся с той пойти на компромисс, то будет вполне неплохо. Если же нет — смерть тоже выгодный исход. На пути к достижению своих целей Ривай не собирается на чём-то останавливаться, даже на своих же выточенных о камень принципах, диктующих то, что убийство — плохо. — Завтра получится встретиться? Днём.              — Прости? — смешок её кажется несколько безумным, потому что в динамике тот слышится с перебоями из-за плохой связи, но всё-таки достигает абонента в лице Аккермана, который может сейчас лишь брови хмурить, сводя те к переносице, негодуя от отношения женщины по ту сторону, явно не очень воспринимающей всерьёз его слова. — Если это такой странный способ пригласить на свидание, то вдруг ты маньяк? — что она несёт? Мужчина подкатывает глаза и плечом подпирает ближайшую стенку, чтобы не напрягать ноги лишний раз.              — Это касается Зверя, если тебе так интересно, — словно между делом отвечает Ривай, заставляя тишину повиснуть уже с её стороны. Стоит предположить, что та сразу же отказалась от всех тех занятий, существующих в данный момент, чтобы уделить время ему и только.              — Откуда ты знаешь? — серьёзный голос звучит контрастом на фоне того смеха, которым она одарила его минутой ранее. Вот теперь-то эта Ханджи Зоэ попалась к нему на крючок, явно заинтересованная таким соблазнительным предложением узнать чуть больше о том, кого крайне необходимо разыскать, дабы не допустить рецидива. Людей Ривай читать не умеет, но вот их поступки и то, что они будут делать в патовой ситуации — просто. У него было достаточно возможностей, дабы пронаблюдать за тем, как человек, не желающий разлучаться со своей скотской жизнью, пытается торговаться, умоляя не отправлять его в самые пучины Преисподней. Предложений было много, ведь даже чьи-то родственники шли, как «товар» для торга, вот только никому такое нужно не было, отчего безапелляционное решение о чужой кончине приводилось в действие, а людская душа забиралась с собой, спрятанная в специальный ящик. Не ящик Пандоры, но сундучок с мерзостью, — так о нём отзывается мужчина и сейчас, находя такой способ доставки гнилых душ самую малость извращённым. Однако практично и отрицать этого не стоит.              — Знаю. Так что? Если нет, так нет, я не…              — Да! — выкрик в трубку оказывается неожиданным, посему Ривай удивленно глаза расширяет, приподняв брови слегка вверх. Значит, если её удалось уговорить на встречу так легко, то договориться будет же более проблематично. Но это дело второстепенное. — Где и во сколько?— сколько отчаяние оказывается в чужом голосе, по которому вполне можно понять, что женщина сейчас находится на грани нервного срыва. Скорее всего, эта вонючая тварь сейчас притаилась и пока дожидается удачной возможности расправиться с теми, кто тоже был причастен к вызову. Да, точно ведь. В письме Ханджи указала, что кому-то там нужно обеспечить безопасность, возможно, то место, куда она их поместила, обрисовано защитными символами, через которые Зверь никак не может пробиться, ведь не всякий порог пропустит и демона. Затея, конечно, не из худших, но злить такое существо — себе дороже. Он будет злой, жаждущий расправы, и голодный, что априори станет наиболее отвратительным раскладом для них всех. Даже для самого Ривая, ибо справиться с этой смердящей скотиной — сложная задача.              — В двенадцать. Кафе «Хиллс». Пойдёт? — безразличие, скользящее в его голосе, указывает на то, что ему абсолютно всё равно, когда встреча произойдёт. Нет, естественно. Ситуацию сейчас необходимо обставить так, чтобы она жаждала её больше всего, а не он. Для этого же от того требуется облачить себя в ту отстранённость, которую наблюдают ежедневно коллеги «по цеху», дабы всё выглядело куда правдоподобнее.              — Пойдёт, но почем…              На том трубку Ривай кладёт, даже не дослушивая чужой вопрос, ведь тот стопроцентно будет содержать в себе мысль: с чего вдруг незнакомому человеку помогать ей такой бедной-несчастной? Корыстность намерений — вот и весь ответ, который никогда не будет произнесён вслух, но ровно до тех пор, пока цель не станет уже явью, а Зверь вновь не окажется за клеткой. Ведь тогда вероятность отсечения головы скатится к отметке в двадцать процентов, потому что все иное намерение останется другим пунктом в списке запланированного.              Аккерман прячет телефон обратно в карман своих штанов и разворачивается на пятках, направляясь вглубь этого тёмного переулка, чтобы выйти затем на другой стороне улицы и отправиться в сторону своего дома. День у него выдался каким-то издевательским, слишком тяжелым, да и выпившим из него все соки, отчего мужчина прикрывает веки и двумя пальцами массирует глаза до тех пор, пока белые пятна не начинают разрезать темноту, вынуждая вновь взглянуть на окружающий мир и слегка пошатнуться, как это обычно бывает из-за лёгкого головокружения после таких вещей. Мимо него проходит кто-то высокий, сжимая в руках бумажный пакет до отказа набитый продуктами, однако мужчина на случайного человека не обращает должного внимания, лишь краем глаза провожает удаляющийся худой силуэт, выглядящий в свете выходящих во внутренний двор окон как-то максимально непропорционально. Но отмахнувшись от этого, он поворачивает за угол и смешивается с толпой людей, поддаваясь её течению.              Пальцы в кармане куртки обнаруживают позаимствованный кулон, который Ривай тут же вынимает, чтобы взглянуть на эту дешевую безделушку. Пентаграмма с чёрной ниткой, продетой в специальной отверстие, лежит у него на ладони беззащитной вещью, но вызывают целую бурю эмоций: от злости до лютой ненависти. Весь этот спектр приходится пропустить сквозь себя, чтобы не сорваться на поиски этой суки прямо сейчас. Спокойно. Кто умеет терпеть, тому всегда воздастся — истина, в которую тот никогда не верил, но сейчас почему-то решил уверовать. Возможно, у него в глазах тоже плещется отчаяние, как и у той Ханджи в голосе. Возможно, этим-то они и похожи. Но не более. Отожествлять себя с сумасшедшими людьми не хочется абсолютно.       Артачиться он не будет, ведь уже давно смирился с положением вещей, но сейчас, смотря на кулон, Аккерман может только челюсти сжать сильнее, чтобы на щеках желваки заходили, а после сомкнуть пальцы в кулак, зажимая в них украшение и угрожая деформировать металл. Упражнение вдох-выдох помогает в такой сложный момент, когда грань разумного стирается в ноль, ослепляя разум праведной яростью.              Лучше бы тебе спрятаться, подруга, — думает он и прячет пентаграмму обратно в карман, возобновляя свою ходьбу, чтобы не быть камнем столкновения для других людей, что безликими образами проплывают мимо.              Для него не существует более никаких лиц.       Кроме одного.       Её.              

***

                    Ривай мрачным взглядом обводит то помещение, в котором назначил на сегодня встречу. Почему-то в последнее время его чересчур сильно начал напрягать шум, производимый людьми, ведь тот неплохо так давит сверху, словно стопка уложенных на макушку книг или любезно кем-то поставленная гиря, если выбирать сравнение для большей правдоподобности. Люди, к слову, раздражают его не меньше: галдят неприлично громко, вечно пытаются казаться друг перед другом лучше, чем есть на самом деле, хотя порядком уже прогнили изнутри, отчего душок этот ничем не перебить. Но хуже — лютая самоуверенность в своих неправильных поступках, которые совершаются ежедневно, служа причиной сотни их неудач, гласящей остановиться. Однако они продолжают стремиться к чему-то призрачному и дальше, будто это вообще возможно. Будто без заключения сделки хоть что-то из их сомнительного списка желаний можно воплотить в эту суровую реальность. Нет.       И мужчина подпирает подбородок кулаком, состроив наиболее скучающий вид, потому что барышня опаздывает на добрых двадцать минут, вынуждая его несколько нервно ударять ложкой и тонкие стенки чашки, чтобы размешать кубики рафинированного сахара в тёмно-коричневой жидкости чая. Сладость ему горчит, как бы удивительно это не звучало, но такая горечь оказывается даже самую малость приятной, потому что без неё вкус уже не столь насыщенный и терзающий рецепторы во рту.              Выдыхая тяжело, Аккерман откидывается на плотную спинку стула и лишь переводит глаза в сторону настенных часов, чтобы в очередной раз убедиться в элементарной истине: стрелки бегут вдоль цифр, а той сумасшедшей всё нет и нет. Она либо вляпалась в какие-то серьезные проблемы, либо и вовсе сдохла. И в такой ситуации он даже предположить не может, что лучше, а что хуже, ведь терпение у него далеко не резиновое, как и время, зазря потраченное на пустое ожидание. Может, та просто-напросто его испугалась? Отрицать не стоит, но эта встреча в её интересах, ведь способствовать полицейскому расследованию необходимо именно ей, а не ему. Ривай обещает себе, что обязательно потом где-нибудь выплеснет накопленный гнев, чтобы не взорваться, подобно надувному шарику, а пока в руки берёт остывшую чашку с чаем и подносит край к губам, намереваясь сделать глоток. Какой-то толстозадый мужчина у него под боком принимается громко смеяться, размахивая своей широкой ладонью, словно сейчас задохнётся от уморительности всей ситуации. И пускай, — добросовестное пожелание смерти звучит обыденно у него в чертогах, куда никто добраться не сможет, а ему бы оттуда вылезти, чтобы более в этой серной духоте не сидеть.              Небольшой замок над входной дверью заходится весёлой трелью, оповещая тихонько о том, что новый посетитель перешагнул порог, и Аккерман, всё ещё скучая, обращает взгляд уже в сторону двери, сидя в дальнем углу аккурат напротив той. Глоток чая комом застревает в глотке, ведь протолкнуть его становится самым сложным заданием, которое можно было бы придумать для самого себя. Пальцы у него даже заходятся мелкой дрожью, пока внутри смешивается огромная палитра эмоций, мешая непонимание со злостью и превращая этот уродливый цвет в оттенок глубочайшего охуевания. Чай всё же приходится выплюнуть обратно в посудину, а ту со стуком поставить обратно на деревянную поверхность круглого стола, так ещё и расплескав половину всего содержимого, запачкав любезно постеленные бумажные салфетки.              Это она.              Ривай медленно поднимается на ноги, одной рукой найдя опору в спинке стула, потому что совсем не уверен в том, что сейчас не завалится без сознания прямиком на этот грязный пол с примесью уличной грязи из-за ночного дождя, сменившего ненадолго знойную жару города. В голове у него внезапно образовывается хаос, превращая царивший доселе порядок в бедлам, от которого бы неплохо избавиться, но получается лишь потемневшими от злости глазами впериться в женщину, которая осматривается по сторонам, явно пытаясь выцепить человека, с коим должна здесь свидеться. Естественно, он-то ей ничего не сказал про опознавательные знаки, как и у неё не узнал, но до этого момента был уверен, что сможет такого любопытного человека распознать за версту, не ошибившись. Смог.              Она.              Ханджи Зоэ, сумевшая вместить в себя сразу два оскорбительных прозвища, точно недоумевает. Ривай это видит в малейшем изменении эмоций на её лице: лёгкое прикусывание нижней губы, чуть опущенные к переносице брови, и конкретное такое недоразумение в тёмно-карих глазах, которое мгновенно сменяется испугом. Испугом? Городская сумасшедшая наконец-то пересекается с ним взглядом и зависает идентичным образом, более не замечая никого вокруг. Она поджимает губы, хоть и уголки её рта дрожат нервно, пока брови неопределенно опускаются и поднимаются вверх-вниз, показывая тем самым высшую степень удивления. Подобной реакции Аккерман понять не может, однако может смело сказать, что руки у него начинают чесаться диким желанием сомкнуться на этой худощавой шее, часть коей виднеется из-под невысокого ворота оливковой рубашки, надетой под тёмный тренч.              Эта клятая стерва.              Ходячая причина его головной боли принимается медленно пятится назад, явно почуяв что-то неладное, словно сейчас перед ней предстаёт не просто какой-то незнакомец — если поглядеть на ситуацию с её точки зрения, — а восставший мертвец, желающий заполучить несчастную душонку, которая у неё имеется. Если Ривай до этой самой секунды даже не думал о чём-то подобном, предполагая возможность им двоим разбежаться впоследствии без каких-либо жертв, чтобы лишний раз не омрачать существование друг друга, то сейчас это становится назидательной идеей, которая уж точно никоим образом покоя не даст, выедая ему мозги чайной ложечкой: медленно и болезненно, заставляя сходить с ума от желания отыграться и отомстить за всю ту боль, кою ему пришлось испытать на собственной шкуре, лишь потому что эта полоумная очкастая идиотка полезла туда, куда ей ни при каких обстоятельствах лезть не стоило. Месть — блюдо, которое должно подаваться холодным, вот только ему не хочется ждать до остывания, чтобы вспороть ей брюхо, продемонстрировав всем и каждому то, что у неё в желудке находится, как и за грудной клеткой. Сердце. Получается, её сердце ему необходимо притащить в Преисподнюю, дабы предоставить своему начальству, как подтверждение того, что работа делается, а не простаивается просто так. Трижды плевать, — остро размышляет мужчина в момент, даже прикидывая, что может каёмку золотую найти, лишь бы размазанные капли крови гармонично смотрелись в рамках общей композиции, когда бьющийся в судорогах орган будет красоваться на белой фарфоровой поверхности.              Они недолго ещё обмениваются взглядами, однако, когда Аккерман делает шаг в её сторону, то она успевает отскочить назад и врезаться плечом в прозрачное стекло двери, а после наскоро вылететь из удушливого помещения кафе, оставляя того в сплошном замешательстве. Но Ривай даже не думает её отпускать столь просто, теперь ещё и с учётом того, что первый пункт составленного на коленке плана выполнил сам себя, прекрасно дополняя второй. Он оставляет свои вещи висеть на стуле и выходит следом, озираясь по сторонам. Где? Взгляд юрко скользит по лицам людей, мешающей толпою снующих рядом, пока среди них всех в поле зрения не попадает макушка с каштановыми волосами. Её каштановыми волосами. Взволнованная женщина оглядывается за спину, точно желая высмотреть возможную опасность в его лице, а когда находит — переключается на небольшой бег, стараясь продвигаться меж толпой быстрее, чем надо. Он же за ней следует, отталкивая от себя каждого, кто хоть как-то преграждает ходьбу, замедляя такую своеобразную погоню. Почему она вообще удрала? — на подсознании всплывает вполне себе логический вопрос, вводящий своим существованием в лёгкое недоумение, но грузиться сейчас чем-то столь бесполезным тот тоже не желает, поэтому просто преследует свою цель, которая ещё несколько раз успевает посмотреть назад, натыкаясь глазами карими на его хмурое лицо.              Ривай заворачивает в переулок, чтобы пробежать расстояние быстрее, а там перехватить её и прижать к стене, под вполне объективной угрозой смерти. Ускорившись всего на несколько минут и добежав до крайнего угла этого высотного дома, умудрившись обойти заднюю сторону, тот выходит обратно к дороге, где останавливается, дабы дождаться Ханджи, которая вот-вот должна появиться перед ним, явно не думая о том, что он в каком-то итоге может оказаться быстрее, чем она предполагает, если та вообще хоть что-то может предположить. Аккерман дышит тяжело, но точно не из-за того, что пришлось напрячься сильнее обычного, хоть толком не затянувшиеся раны на спине всё ещё напоминают о себе фантомной болью, а из-за той злобы, которая в нём кипит целым океан кристальной ярости, готовой утопить каждого, кто перейдёт ему дорогу или как-либо помешает в достижении задуманного. Он отходит ещё на несколько шагов вглубь, чтобы не выглядывать сомнительным партизаном, прежде чем очкастая показывается, маяча перед глазами целью номер один.              — Попалась, — Ривай резко руку выбрасывает вперёд, хватая ту за шкирку, и к себе притягивает её долговязое тело, сумев свободной ладонью закрыть ей рот, чтобы не заорала, как резанная. Женщина, естественно, начинает брыкаться и пытаться вырваться, оказывая нехилое сопротивление и умоляя скрутить ей шею одним точным поворотом подбородка в сторону, но желание это приходится уничтожить в зачатке, чтобы не наломать ещё больше дров. Она ему нужна. Чужая слюна оказывается у него на пальцах, вызывая слабый рвотный позыв, потому что к подобному тот относится уж чересчур педантично, явно не терпя по отношению к самому себе вопиющего хамства, проявляющегося в том, что какая-то ненормальная будет слюнявить ему руку. Но дальше — хуже. Ханджи успевает в какой-то момент, когда её настойчиво затаскивают подальше от людей, острыми зубами впиться в кожу пальцев, прокусывая в каком-то месте до синевы, если не до крови. — Ай!              Первостепенный порыв вновь скрутить ей голову тот вполне удачно в себе подавляет, потому что в следующее мгновение женщина больно ударяется затылком о каменную кладку стены, а затем его кулак, не жалея, бьёт прямиком в место мечевидного отростка в груди, лишая ту возможности сделать хоть какой-нибудь внятный вдох. Зоэ сипло вздыхает, принимаясь ртом жадно хватать огрызки кислорода, которые сейчас являются её последним спасательным средством, а второй удар, несколько слабее, заставляет ту обмякнуть, как тряпичную куклу, опорой для которой является мужская рука железной хваткой смыкающая горло. Ривай отчаянно желает сдавить пальцы сильнее, чтобы посмотреть на её лицо, искажённое гримасой боли, но от желания подобного отмахивается и в сторону сплёвывает, воззрившись на женщину, словно на врага народа. Своего врага нужно знать в лицо. Это лицо он теперь знает наизусть: каждую морщинку, каждую родинку, даже кожный узор, который отличается на лбу и на щеках. Единственное, что заставляет напрячься — маячащая боль где-то в затылке, отдающая тупым ударом, будто молот гулко стучит о наковальню. Но сосредотачиваться на той мужчина не собирается, потому что хрипящая от боли Ханджи сейчас видится занятием намного интереснее, нежели поиски причин внезапного приступа мигрени.              — Отпусти, — она говорит тихо и сдавлено, а потом делает вдох и давится воздухом, заходясь тихим кашлем, хотя меж делом обхватывает его запястье своими тонкими безобразными пальцами, чья кожа во всевозможных ранках и ссадинах. Пытается ухватиться за жизнь? — Я тебе ничего не делала.              — С чего вдруг решила поиграть в салочки? — ладонь на горле приобретает чуть более сильную хватку, отчего Ханджи прикрывает веки, будто уже заведомо прощается с жизнью.              — Ты…демон, — хрипит так, будто сейчас сдохнет, даже ногтями пытается царапать ему кожу на руке, однако Аккерману побоку на эти поползновения, диктуемые элементарным инстинктом самосохранения. Жалкая дура, в которой помимо какой-то странной способности более ничего нет. Она этим кичится? Этой возможность что-то там делать, ощущая всё на подсознательном уровне? Или у неё просто интуиция обострена настолько, что позволяет выцепить короткие огрызки фактов с места происшествия, давая тем самым крупицы информации о случившемся, если это хоть как-то касается иной стороны мира сего.              — Неожиданно, — ядовито отвечает Ривай и хмурится, потому что боль внутри черепной коробки становится всё более невыносимей, а причиной этой боли всё ещё остаётся загадкой, поэтому приходится Ханджи отпустить, чтобы недовольно зашипеть и прикоснуться подушечками пальцев к собственным вискам. Может, она ещё и ведьма какая-то? Проклятья умеет наводить или что-то в этом духе? Ничего об этой барышне ему неизвестно. А вот Зоэ падает на колени и за живот держится, одной рукой находя опору в грязном асфальте. Кашель, рвущий ей глотку, вот-вот должен сорвать бронхи, но и его та умудряется подавить, вытерев рукавом верхней одежды слюну с подбородка. — Так ты испугалась или что? — он вздыхает глубоко, ощущая, что головная боль понемногу отступает, прекращая виски железным обручем стискивать, а затем вверх ткань брюк приподнимает немного и на корточки подле той присаживается, складывая ладони в замок. — Эй, я с тобой разговариваю, а не сам с собой.              — Испугалась, — губы её окрашивает напряжённая улыбка, которая в такой момент совершенно не к месту, но Ривай даже не удивляется, воспринимая подобную эмоцию, как данность. — Людям теперь нельзя бояться? — спрашивает чуть более смело она, бегло глазами скользнув по нём, а после отворачивается, явно находя стену собеседником намного интереснее, чем его персона. Но он замечает в её лице странную эмоцию, схожу с тем, когда люди держатся за последнюю соломинку надежды и отчаянно пытаются не расплакаться. В ней всё об этом говорит: частое-частое моргание, отчётливо проглядывающееся за толстыми линзами прямоугольной оправы очков, и подрагивающая нижняя губа. Мужчина может даже поспорить насчёт того, что у неё сейчас скулы сводит от внезапного ощущения кислоты, что обычно проявляет себя в подобных ситуациях.              — На меня смотри, — приказной тон дополняет грубое движение пальцев, что обхватывают подбородок и поворачивают женское лицо прямо, заставляя наконец-то ту посмотреть прямо перед собой и глазами пересечься с ним. Аккерман не слишком любит беседовать, когда находится не во внимании у других людей, поэтому старается подобного «этикета» требовать от каждого своего собеседника, даже посредством такой невоспитанности, когда приходится принуждать бедную женщину смотреть на него столь страшного и ужасного, из-за чего она начинает дрожать всем телом, а затем бесшумно плакать. Капли слёз скатываются вдоль щёк и у подбородка собираются, если преждевременно не срываются наземь, пока очки, сползшие вниз по носу, совершенно не прикрывают такой странной реакции. Просто страшно. — Чего ты рыдаешь?              — Я… — она давится всхлипом, однако выдыхает медленно, а затем нагло выбирается из крепкой хватки его цепких пальцев, чтобы своей ладонью прикрыть рот, подавляя подкатившую волну возможной истерики. — Страшно, знаешь ли, — Ханджи трясущейся рукой снимает очки и прикрывает веки, вытирая всё тем же рукавом себе лицо, тканью чёрной собирая влагу с кожи, а когда заканчивает приводить себя в относительный порядок, то не открывает глаза до тех пор, пока оправа не оказывается у неё вновь на переносице. Такая странная деталь от Ривая не скрывается, но подумать над ней тот обещает себе много позже, когда для этого надеется подходящее время и место. — Убьёшь меня, да?              — Скорее всего, да, — он вздыхает тяжело и взгляд вверх приподнимает, смотря на полоску светлого неба, что виднеется меж двух домов, образующих переулок, в котором они сейчас и выясняют отношения. — Но, если ты мне поможешь, то я подумаю насчёт твоего помилования, — серые глаза вновь находят точку концентрации на лице его визави, которая, кажется, в такое предложение совершенно не верит. И правильно делает. Никто никого жалеть не собирается, потому что эта сука сдохнет в тех муках, на которые заслуживает, однако перед этим из неё необходимо выжать хоть маломальскую выгоду, потому что блядская цацка всё ещё не найдена, как и Зверь разгуливает неизвестно где, наводя возможную шумиху на тамошних улицах. Ривай же внимательно на неё смотрит, даже глаза щурит сильнее обычного, будто силится припомнить какие-то детали. Если бы у него имелись при себе хоть какие-нибудь отголоски воспоминаний из прошлой жизни, то он бы мог предположить, что они пересекались давным-давно, но это невозможно, посему тот лишь наклоняется вперёд, пока Зоэ замирает в недоумении, странно на него посмотрев. От неё веет серой. — Значит, мне не показалось, — мужчина берёт её руку и не очень нежно протягивает ближе к себе, поднеся запястьем к носу, чтобы коротко пробежаться вдоль вен, вдыхая запах. Она умирает изнутри.              — Ну это уже слишком, знаешь, — Ханджи внезапно набирается смелости и одёргивает свою конечность, раскатывая одежду обратно, чтобы та прикрыла обнажённую кожу предплечья. Слишком? На такие ироничные слова Аккерман лишь бровь вопросительно приподнимает, задавая молчаливый вопрос. Избиение, произошедшее до этого, можно не считать за что-то странное, а вот попытку осведомиться о состоянии чужого здоровья — ужас и только? Ему-то плевать, признаться честно, просто не хочется, чтобы она откинулась раньше времени. Потом — пожалуйста, но пока пусть влачит своё жалкое существование, пытаясь придать тому хоть какое-то подобие смысла. — Чего ты от меня хочешь? Говоря прямо.              — Мне нужна твоя помощь в поимке Зверя, — спокойно отвечает Ривай, на что женщина лишь губы поджимает и уже привычно — в его присутствии — отводит взгляд в сторону, обдумывая такое неперспективное предложение. — А ещё ты отдашь то, что свистнула из Ада. Достаточно прямо?              — Вполне, — она заправляет прядь волос за ухо, но выглядит при этом крайне сосредоточенной. Пожалуй, сыпать дурацкими шутками, когда на кону стоит твоя собственная жизнь — затея далеко не из самых лучших. — Но что я получу взамен?              — Проживешь дольше.              — Это невозможно.              — Продлить вполне.              — Как?              Аккерман плечами пожимает, мол, сначала согласие, а потом дело, на что Зоэ подкатывает свои широкие глаза, однако с неприкрытым подозрением смотрит на протянутую ладонь, явно в душе мечась от невозможности определиться с правильным выбором. Сложно? Вот и мне сложно тебя здесь не придушить, — думает он, пока сидит напротив неё с лицом, на котором эмоций чуть больше, чем никаких. Заключать сделку с дьяволом — рискованно, однако тот даже не предлагает ей резать руки или целоваться, чтобы укрепить условия их договора. Банальное рукопожатие. Но она всё равно сдаётся под каким-то неведомым натиском, посему пожимает его руку в ответ, а в голове у Ривая вновь появляется та сама боль, чтобы была доселе, только оказывается ещё сильнее и белыми вспышками мельтешит перед глазами, будто норовит заполнить всё пространство у него в голове, не оставляя ни единого живого клочка. Нет. Терпеть это не хочется, поэтому мужчина обходится кратким прикосновением и, поднявшись на ноги, отшатывается от Ханджи, жмурясь при этом. Собственную черепную коробку хочется сдавить ладонями, надавливая сильнее, дабы дискомфорт поборол иной дискомфорт. Что за бред?              — Ты в порядке? — внезапно спрашивает та, поднявшись следом за ним и держась за живот, куда прилетело два приличных удара. Но голос её звучит приглушённо из-за того, что в ушах здорово так звенит, словно медный провод, натянутый до отказа, дёрнули и отпустили, создавая звуковой резонанс, от которого начинают болеть даже десна. — Ривай, слышишь меня?              — Слышу, — он хмурится, дожидаясь момента, пока эта странная мигрень пройдёт, а потом резко поднимает на свою собеседницу взгляд и подходит ближе, вопросительно всматриваясь, совершенно невзирая на некоторую разницу в росте. — Что ты сейчас сказала? — вопрос отдаётся уколом где-то в груди, как и то, что она назвала его по имени, ведь у него не было возможности представиться, а посему Зоэ никак не может знать его инициалов. Впрочем, её бегающий от волнения взгляд лишь подтверждает догадки о том, что она знает больше, чем говорит. И это бесит.              Но откуда она знает?       Если эта женщина каким-то образом связана с его прошлым — это безумие. Безумие для самого Ривая.