танцуя с дьяволом

      

«я о многом хотела поговорить, но знала, что ему будет больно поэтому я зарыла это в себе — пусть больно будет мне».

      

      — Я всегда знаю, что вляпываюсь в какое-то дерьмо. Это даже не моё внутреннее предчувствие, это — самая настоящая константа. И, ей-богу, поверь, ничего в моей жизни не изменится даже через десять лет, когда я прекращу быть глупым подростком, а превращусь в серьёзную тётку, работающую за копейки на какой-то гнилой фирме, — отрешённым голосом проговаривает она, когда сбивает пепел с конца папиросы и протягивает ту обратно, умудряясь выглядеть при этом столь беззаботно, как никогда доселе. Казалось бы, что говорит о чём-то крайне хреновом, но при этом даже не печалится. Снаружи уж точно подобное заметить несколько тяжело.              — Правда? — спрашивает он, откидываясь на спинку деревянной лавочки, которую они смогли отыскать во дворе одного из самых захудалых районов, чтобы перевести дух и дать возможность гудящим от усталости ногам отдохнуть. Тем более, если брать в учёт сигарету, что была обещана выкуриться ещё несколько часов назад. — И в какое же дерьмо ты вляпалась в этот раз? — его хмурый взгляд лишь забавляет её, заставляя накрашенные красной помадой губы растянуться в широкой улыбке, озаряя ряд не совсем белых зубов. Помада эта, к слову, совершенно на смотрится у неё на лице, выглядя как-то безвкусно и до безобразия аляписто.              — С тобой связалась, — достаточно честно и просто отвечает она, а потом заходится смехом, потому что её собеседник цокает языком на такую реплику и лишь головой недовольно покачивает, точно находя её более сумасшедшей, чем все остальные люди, кои их двоих окружают. Но ведь правду-то она действительно сказала, а вот верить в неё или ставить под сомнения — выбор лишь сугубо его.              Почему?       Почему она вспоминает этот диалог прямо сейчас?              Ханджи делает боязливый шаг назад, когда осознаёт, что вновь находится в поле досягаемости, ведь стоит тому руку протянуть и он сможет схватить её за грудки, чтобы опять проделать какие-то болезненные манипуляции, от которых внутри неё всё перевернется вверх дном, вынуждая испытывать все существующие оттенки боли. Безусловно, до агонии дело может не дойти, потому что там-то нужно постараться, но сейчас в животе у неё мутит прилично, так и провоцируя избавиться от скудного завтрака, что был заброшен в рот впопыхах, ибо она очень старалась не опоздать, хоть и опоздала. А лучше бы и вовсе не приходила. Но судьба-злодейка решила подставить её, раскидав их на игровом поле так, что фишки находятся чересчур близко, даже запредельно. Зоэ не может понять, что именно испытывает в данный момент, ведь тот коктейль из эмоций оказывается взрывоопасным, так и норовя разлететься внутри неё на сотню осколков, которые обязательно доберутся до мягких тканей, разрывая их и превращая в кровоточащие раны гладкие стенки, находящиеся под плотным слоем кожи. Могут ли обычные эмоции оказаться столь убивающими? Если до этого момента она не могла об этом даже подумать, чтобы ответить на такой провокационный вопрос, то сейчас готова активно кивать головой в согласии, чтобы отдать должное своей эмоциональной составляющей. Это так странно.              — Что ты сейчас сказала? — вопрос, заданный этим мужчиной, повисает в воздухе, который постепенно пропитывается обоюдным напряжением, ведь долго себя сдерживать не может никто из них. Человек напротив неё опять озвереет, потому что захочет докопаться до истины, используя при этом не самые честные методы, а она — струсит, как самая настоящая жеманная девица, что совершенно неспособна постоять за себя. Ханджи может в данный момент лишь медленно-медленно моргать и смотреть на то, как он потирает пальцами свои виски, касаясь края выбритых волос, но ничего более не предпринимает. Язык у неё теперь не поворачивается, дабы произнести даже элементарное предложение, которое будет состоять из единого слова. Слабость разом охватывает всё тело, словно специально оковами незримыми связывает её руки и ноги, дабы та не смогла впоследствии сопротивляться очередным поползновениям с чужой стороны, направленным на то, чтобы оставить её на теле пару-тройку новых ссадин. Но надеяться она может лишь на себя. К сожалению, в карманах не оказывается ничего такого, чтобы помогло ей сейчас хотя бы избежать повторения стычки, ведь выйти из неё победителем — невозможно априори. Надеясь на худшее, ей свято хочется верить, что обыденные правила жизни вновь окажутся перевёрнуты, а всё произойдёт куда лучше, чем думается на самом деле. Безумно, но как-то иначе просто-напросто не получается, ведь вся суть её боязни заключается в отрицании того, что в данный момент приходится лицезреть воочию.              — Мне нужно идти, — внезапно даже для самой себя выплёвывает Ханджи, явно удивляясь такой смелости, взявшейся невесть откуда. Бояться ведь нечего, правда? — слабый голос собственного подсознания тихим писком отдаётся на подкорке, словно нарочито заставляет ощутить её очередной приступ тошноты из-за того, что страх в ней плещется неконтролируемым океаном, захлестывая своими волнами каждый сантиметр и заставляя сердце неистово биться, едва ли не ударяясь о клетку из рёбер. Конечно, такая явная ложь не кажется убедительным аргументом, поэтому Ривай свирепеет на глазах, вероятно, задумываясь о том, чтобы никуда её не отпускать. Догадаться об этом не составляет труда, потому что тёмно-серая радужка его глаз приобретает оттенок в несколько раз мрачнее, высказывая всё то, что он думает о чужом намерении. Вот только Зоэ бесконечно плевать на то, что хочется ему, ведь у неё желание намного важнее — выжить.              — Ты лжёшь, — резкая фраза заставляет женщину поджать губы и отвести взгляд в сторону, как и на нервной почве поправить оправу очков, хотя та всё столь же крепко сидит на небольшой носовой горбинке. — Откуда ты знаешь моё имя? Я ведь не представлялся. Эй! — он делает шаг вперёд, чтобы схватить её за рукав верхней одежды, но Ханджи предусмотрительно отстраняется назад, тем самым увиливая от такого ожидаемого выпада, который был предназначен для ограничения свободы передвижения.              — Об этом в нашей сделке не было ни слова, значит, я тебе ничего не должна рассказывать, — она запускает ладони в карманы тренча и пожимает равнодушно плечами, однако на губах её залегает слабая тень самодовольной усмешки. Зоэ никогда не пыталась ставить себя выше других, особенно, если дело касается кого-то действительно дорогого и близкого, но здесь ситуация приобретает совершенно неожиданный поворот, который женщина всё ещё не может принять, как данность, потому что воспаленное сознание противится этому факту всеми возможными способами, убеждая в том, что подобного быть никак не может. Я демонов вижу, что и так невозможно теоретически или практически, — резонно задумывается та, когда становится свидетелем крайне недовольного выражения лица человека, который всегда мог хранить железное равнодушие. Теперь в нём прибавилось чувств или как? Очень даже иронично получается, потому что в ней сейчас образовывается самый настоящий пустырь, остающийся после того, как огонь вездесущий проходится по заданной траектории, выжигая хоть что-то схожее с эмоцией. Кажется, психологическая защита на такие стрессовые случаи начинает работать отменно, делая из неё безэмоциональное создание, коим та никогда не являлась. — И что ты мне сделаешь? Ничего.              — Сука, — отплевывается Ривай, выглядя крайне раздосадовано из-за таких событий, что происходят не в его пользу. Да и в пользу самой Ханджи они точно не пойдут, оставшись каким-то промежуточным результатом их временного мирного договора, с которым Зоэ точно не готова мириться, просто потому, что плясать под дудку черта — унизительно, а на побочные действия неисполнения обещанной части их сделки хочется плевать с высокой колокольни, так как кончина все равно скоро её настигнет, поэтому нечего оттягивать момент Смерти, которая ей в спину дышит и на пятки наступает, тяжелой поступью следуя за ней.              — Не поверишь, но я училась у лучших, — с толикой небольшой издёвки в голосе произносит Ханджи, растягивая при этом губы в широкой улыбке, что совершенно не к месту в такой ситуации, где её лицо, искаженное страхом, внезапно разбавляет натянуто-счастливая эмоция, отдавая некой ностальгией, если присмотреться в карие глаза и заметить тот слабый трепет на дне. Ладонь её опускается на собственный живот, потому что ноющее чувство всё ещё напоминает о себе лёгкими покалыванием, а недовольный взгляд она устремляется в сторону Ривая, мысленно проклиная его и понося на чём свет белый стоит, ведь бил тот со всей силы, даже не задумываясь о том, что свободно мог переломать ей одним ударом пару рёбер, если бы очень захотел. Но в какой-то момент тошнота резко сменяется щекотливым ощущение подходящего кашля, который сперва Зоэ старается игнорировать, однако всё равно подносит кулак ко рту и заходится в нём, ощущая то, как лёгкие внутри надрываются от каждого опаляющего вдоха. Только бы не задохнуться. Теперь живот болит ещё сильнее из-за оказанного напряжения на точку, куда пришлись удары, но Ханджи старается продышаться, когда пальцами нервно потирает горло, будто это может помочь хотя бы немного. На корне языка у неё собирается какая-то солёно-горькая слизь, которую приходится сплюнуть на асфальт, чтобы затем наблюдать мешанину из красного и чёрного цветов, образующих столь странную субстанцию.              — Твои лёгкие поражены, — он запускает руки в карманы брюк и обходит её стороной, умудряясь при этом выступать «капитаном очевидностью», констатируя такой очевидный факт, о коем та начала догадываться ещё вчера, когда начался первый приступ кашля, вынудивший всё её лицо покрыться красными пятнами из-за того, что сильное напряжение было оказано на организм. — Да и от тебя серой несёт.              — Не сильнее, чем от тебя, — Зоэ проходится большим пальцем вдоль губ, чтобы вытереть слюну, а после делает глубокий вдох, который оказывается достаточно болезненный, но никак на неё внешне не отражается, и принимает свой обыденный беззаботный вид, расслабляясь в присутствии того, кто всеми фибрами своей проклятой души желает её убить быстрее, чем той действительно предначертано отбросить концы. — Идём в кафе, потому что ты, кажется, оставил там свои вещи. Заодно скажешь, что тебе нужно от меня чуть подробнее, чем в двух словах, ведь «поимка» той твари может подразумевать под собой сотню подводных камней.              — Ты-то уже согласилась, — спокойно отвечает он, на что Ханджи лишь смеется себе под нос и головой покачивает, удивляясь тому, в какое дерьмо она влезла на этот раз из-за своих странных увлечений. Опять. — Но если тебе так хочется разобраться в подробностях, то всегда пожалуйста, только не трать моё время зря.              — Мне хочется кофе, а не твоей компании, но выбирать не приходится, — с лёгкой улыбкой на губах парирует женщина, а после плечом ведёт, будто сбрасывает с себя незримую вуаль напряжения, что была ей на голову накинута руками стоящего подле человека. В любом случае она постарается всё происходящее воспринимать, как непосредственный опыт общения с демоническими созданиями, дабы потом сослаться на него на отдельных страницах запланированной книги, которую уже необходимо садиться писать, чтобы в какой-то момент не оказалось слишком поздно.              — Готова отвалить кучу денег за горькую бурду в стаканчике? — иронии в чужом голосе не занимать, но на неё Зоэ только покачивает головой неоднозначно, вспоминая про целую пачку молотого кофе, что томится на полке кухонного шкафчика, и делает глубокий вдох, игнорируя такой странный вопрос. Совсем не изменился, — украдкой позволяет себе подумать она, когда косо поглядывает на Ривая, шагающего рядом, но очень недовольного тем, что события складываются таким образом, где никто из них не может выйти победителем. — У меня внезапно выросли рога или что?              — Я думаю, они бы очень дополнили твой образ мрачного гнома, — сдерживая сардоническую усмешку, отзывается на такой провокационный вопрос, заданный лишь для того, чтобы уличить её в тайном разглядывании. Но попытка терпит крах, ведь Ханджи совершенно не стесняется того, что внимательно рассматривает своего новоявленного собеседника, кой такой компании совершенно не рад. А она сама пока не знает: хорошо ли это или плохо? Ведь ситуацию-то можно рассматривать под разными углами, дабы выцепить из неё что-то полезное для себя, но женщина смотрит только под определённым, из-за которого сердце в очередной раз сжимается в стальных тисках, вынуждая по телу пробежаться десятки импульсов, сказывающихся мурашками на коже. Но Ривай такого юмора не понимает, посему бросает в её сторону краткий озлобленный взгляд и тихое «дура», что слетает с губ и едва-едва доносится до её слуха, утопая в гуле проходящих мимо людей и реве автомобильных моторов.              Более никто из них двоих ничего не произносит, да и Ханджи такому раскладу событий не противится, потому что её под рёбрами жмёт до тошноты неприятно, заставляя впериться перед собой взглядом. Разглядывать идущего рядом человека — забавно, даже несколько безумно, но у неё есть личные поводы, которые никак не могут позволить подобным заниматься, хотя бы по той простой причине, что каждый его вздох, адресованный в её сторону — даже мысль или колючий взгляд глаз серых — сказываются рвущим чувством под кожей, что проходится касанием сотни игл, оставляющих у неё на теле маленькие точки, что впоследствии начинают кровоточить, заставляя умирать от кровопотери. Ведь не так страшны большие раны, как множество мелких, что могу оказаться намного губительней, нежели основные.              Как же так?              Она прикусывает щеку изнутри до отрезвляющей боли, ведь в следующее мгновение вдоль гладкой стенки сбегает кровь, смешиваясь со слюной и заставляя на небольшой промежуток времени ту самую горечь исчезнуть, оставляя лишь привкус металла, отдающим странным послевкусием. Глотать собственную кровь — странно, но выплёвывать её комками из себя, тем самым очищая лёгкие оказывается ещё страннее (страшнее). Да, Зоэ редко могла сказать, что чего-то воистину боится, ведь многим вещами во все времена и в любом возрасте старалась находить логическое объяснение, но сейчас сердце у неё стучит так, как стучать не должно, а вдоль ног проходятся импульсы, превращающие мышцы и сухожилия в бесполезный набор сплошной ваты, не позволяющий двигаться столь же быстро, как её знакомый, с которым заводить знакомство совершенно не хочется. Ханджи останавливается и начинает дышать часто-часто, всё ещё прекрасно чувствуя боль где-то там, отдающую в солнечном сплетении, что служит предпосылкой к будущим синевато-красным пятнам, расцветающими под тканью рубашки прямиком на смугловатой коже.              — Что такое? — он замечает приостановленное движение с её стороны только через несколько секунд, когда более не наблюдает долговязой фигуры подле себя, зато вот сама женщина вполне себе удачно успевает взглядом оценить мужскую спину, стараясь даже в походке или манере держать осанку сыскать какие-либо отличия, чтобы ошибиться. Но не находит. Блядство. Выдох тяжелый подавить не удаётся, как и смешок, тихим писком сорвавшийся с губ, а потом Ханджи делает это: руками обхватывает живот поперёк и сгибается пополам, когда заходится в странном смехе, от которого сама приходит в замешательство. Но это не останавливает, ведь с каждым последующим вдохом, насыщающим кислородом лёгкие, она чувствует высшую степень отчаяния, будто вот-вот земля под ногами разверзнется, а ей выпадет участь провалиться в тартарары, вновь оказавшись в том злополучном месте, где оказываться никак не хочется.              Она смеётся надрывно, даже содрогается, когда ладонью прикрывает лицо, походя со стороны на безумицу, у которой обострилась какая-то шизоидная зараза, навязанная неправильными генами. Право, сама Ханджи готова упечь себя в дурдом, чтобы пройти реабилитацию, а вместе с тем потерять возможность видеть. Слепота и мрак перед глазами — лучший выход, но выкалывать себе глазные яблоки совершенно не хочется, посему остаётся просто смириться со всеми насущными делами, намеревающимися выбить ту стойкость и душевное равновесие, кое давным-давно порядком так нарушено. Ривай боится подступить к ней, словно та в любой момент может выкинуть неожиданный фокус, а люди, проходящие мимо, лишь оглядываются да взгляд заинтересованный задерживают на странной женщине, которая смеётся громко и на всю улицу, умудряясь заглушить некоторый рев автомобильных моторов. Странное, конечно, дело, особенно, если учитывать, такая ситуация совершенно не располагает к смеху, но в самой Зоэ что-то ломается.       Это не смех.       Это — завуалированный крик о помощи.              Ривай делает шаг в её сторону, разрывая на ошмётки хоть какое-то жалкое подобие личного пространства, руку протягивает, чтобы за плечо схватить и одёрнуть, в чувство тем самым приводя, но Ханджи отбивается от этой руки и оступается, спиной врезаясь в какую-то проходящую мимо девушку, которая лишь возмущенно вскрикивает и отталкивает её от себя, но та вполне стойко выдерживают такую грубую попытку заставить её тело упасть навзничь. Не упадёт. Ниже ведь падать некуда. Смех всё ещё продолжает срываться звонко с языка, служа ядовитыми каплями, что в оглушающей тишине могут действовать на нервы, если падают в небольшую лужицу и в эхе разлетаются, отражаясь от стен. Мужчина же хмурится и губы поджимает, но ничего более не предпринимает, кроме того, что по сторонам украдкой оглядывается, примечая лишь то, что за них двоих взгляды чужие цепляются.              Почему так больно?              Руки её заходятся дрожью, когда очередной громкий смешок перекатывается на языке горечью и превращается в тихий всхлип, отчего глаза застилает целая пелена, из-за которой мира окружающего совершенно не видно. Но фигура не очень высокая, стоящая аккурат напротив, притягивает всё внимание к себе. Ханджи чувствует, что скулы сводит противной кислотой, а горло сжимается от очередных спазмов, но ничего с этим поделать не может, посему принимает всё происходящее, как данность. Аккерман же даже ничего не предпринимает для того, чтобы как-то поспособствовать успокоению.              — Ты долго ещё сопли жевать собираешься? На нас люди смотрят, — спокойный голос разрезает болезненный ворох мыслей, кой оглушает не хуже, чем прилетевший на войне снаряд прямиком в окоп. Вот только женщина на подобные слова лишь губы кривит, словно тот произносит какую-то несусветную дичь, и отворачивается от него, позволяя лицезреть лишь свою спину. Дрожащий пальцы касаются губ светло-розового оттенка, на которых кожица ободрана до красноватых точек из-за нарушенной целостности тонкого кожаного покрытия. Глаза её устремляются куда-то вдаль, пока она лишь молча потирает уста, стараясь в этом действии найти хотя бы малейшую толику успокоения.              — Тебя не смущает, что я сначала рассмеялась, а теперь плачу? — спрашивает она, когда всё-таки набирается сил, дабы оглянуться обратно и глазами найти Ривай, вперяясь в него, как в единственную точку, что позволяет хоть как-нибудь удержать фокус.              Это ведь он.              — Мне плевать, — пожалуй, вполне честно отзывается мужчина, а у неё за клеткой из рёбер что-то сжимается тянуще-неприятное, заставляя поджать губы обиженно и перевести взгляд куда-то в сторону. Оставшиеся слёзы, которые прекращаются столь же стремительно, как и начались, в уголках глаз оседают, так и прося, чтобы от них избавились. На эту просьбу она ведётся, поэтому снимает оправу и смотрит только себе под ноги, стараясь не ловить боковым зрением те лужи, в которых мелькают лица людей. Сейчас засмотрится — пиши пропало. Но хуже всего, что Ривай тоже глаза опускает и смотрит на неё сквозь гладь грязной воды. Ханджи видит это. Даже слишком отчётливо, чем требуется, потому что не слепая до конца; видит ту чёрную дымку, обрамляющую аурой плохой его голову, будто нимб проклятый, что для него служит указанием на что-то порочное и окаянное. Хватит. Пытать себя та больше не хочет, посему усилием воли отрывается от этого занятия, которое заключается в разглядывании истинного дьявольского лика сего человека, и костяшками пальцев утирает слёзы, хоть покрасневшие крылья носа и белок глаза с полопавшимися капиллярами всё ещё намекают негласно на недавнее истошное рыдание.              Это совершенно не он.              — Иначе ведь быть и не может, — с какой-то горькой усмешкой произносит Зоэ, когда даёт себе возможность напоследок сделать глубокий вдох, что лишь подкрепляет обретенное успокоение. Полноценную истерику она устроит себя много позже, когда вечером окажется запертой в четырёх стенах, предаваясь тяжким думам, которые выпьют из неё все жизненные соки. Сейчас же она вынуждена довольствоваться малым, а именно тем, что всё-таки смогло пробиться сквозь выстроенную брешь, которая должна была служить ей верой и правдой долгое время, не позволяя упасть так низко в чужих глазах. Демоны на всех с высока смотрят, — напоминает она сама себе, когда пересекается глазами с Риваем, который на неё вовсе глядеть не хочет, а если и соизволит обратить внимание, то смотрит пренебрежительно, будто на таракана неубитого, коего попросту не успели ещё тапком пришить. Безусловно, это р а н и т. Но Ханджи считает себя человеком большой выдержки, поэтому отмахивается от всей той опоясывающей боли, которая шипами острыми прорастает прямиком в сердце, сжимая то в тиски стальные, и улыбку на губы натягивает, чтобы мочь улыбаться широко, озорно, да с огнём лихим в глазах карих. — А позволишь мне задать пару вопросов? — голос её всё ещё слабой сиплостью отдаёт из-за тех пролитых слёз, что канули в лету, будто и не было никогда, ибо сейчас Зоэ руки за спиной в замок складывает и вышагивает рядом, перекатываясь с пятки на носок ступнёй, будто ребёнок, страдающий врождённой неусидчивостью и гиперреактивностью.              На фоне его безмятежного спокойствия она — большая-большая буря, которую стоит бояться, потому что накроет так, что потом нельзя будет оторвать от себя; накроет и, схватив за руку, проведёт в самые дальние заколки наибольшего безумия, что даже демон сможет такому удивиться, если не потерять рассудок окончательно.              — Касаемо? — тон у него точно не располагает к какой-либо беседе, хоть как-то напоминающей дружескую, однако Зоэ всё это дело фильтрует, пропуская сквозь призму «не обращать внимания», поэтому и справляется отменно, посмеиваясь тихонько со своего новоявленного знакомого, который стал причиной неразберихи в душевных терзаниях, мучающих её и до сих пор. Ураган внутри.              — Демонической жизни и всё в этом духе: быт, обязанности, мысли, ну и просто само отношение к подобному делу, — она ладонью по воздуху ведёт, рассуждая вслух на столь щепетильную тему, но настолько увлекается собственными мыслями, что даже забывается на некоторое время, даже не думая о том, что могло бы её грызть. Что должно её грызть. В подобном осмыслении происходящего нет ничего необходимого, что могло бы хоть на йоту как-то приблизить её к запланированному. Ханджи с улыбкой обворожительной проталкивает вниз по глотке горклый комок слюны, а потом поворачивает лицо в сторону мужчины, успевшего за этот короткий промежуток времени закатить глаза раза три так точно, тем самым показывая высшую степень своего недовольства из-за той компании, какую она ему составляет. — Ну пожалуйста! — та складывает обе ладони в умоляющем жесте и подносит кончики пальцев к острому подбородку, словно для неё сейчас это имеет огромное значение.              — Мне нечего тебе рассказать, — сухой ответ разбивает все надежды, заставляя те разлететься на мельчайшие щепки. Зоэ почесывает затылок пальцами, губы кривит, и вздыхает тяжело, но быть настойчивой дурёхой тоже особо не желает, посему решает потом вернуться к этому разговору потом, когда выдастся случай поудачнее. Возможно, случай поудачнее подразумевает под собой более располагающее настроение Ривая, который сейчас ассоциируется у неё с грозовой тучей — мрачной-мрачной и насупленной до неприличия. Злится, наверное. И совершенно ничего не помнит, — выдвигает мысленную догадку та, когда вновь позволяет себе глазами из-под век полуприкрытых скользнуть по лицу мужскому, подмечая каждую деталь, которую можно было бы подметить: маленький шрам на виске, тонкие морщинки в уголках рта, а ещё тёмно-синие мешки, залёгшие под глазами. — Ты ведь мне не собираешься что-то говорить, хоть и знаешь.              — Да ну? — вопрос звучит громче, чем стоило бы, поэтому Аккерман одаривает её очередным недовольным взглядом и лишь челюсть в молчаливом негодовании поджимает, отчего на щеках желваки заходятся, а её глаза любопытные цепляются за скулы острые, о которые можно порезаться, если очень захотеть. Эфемерный зуд в кончиках пальцев женщина унимает тотчас, подавляя желание коснуться. — Я же могла как-нибудь тебя выследить, разве нет?              — Нет, — он останавливает резко и разворачивается к ней лицом, горделиво задирая подбородок, да и смотрит при этом снизу-вверх, а в радужке серой томится колючее негодование, до которого рукой подать, если очень захотеть. Но вот только Ханджи не хочет, ну или просто-напросто боится себя в этом признаться, что хочет. Желания — вещи запретные и опасные, с коими обходиться надобно достаточно осторожно, чтобы лишних дел не наворотить. К сожалению, у неё с инстинктом самосохранения всегда было хреновенько, вот поэтому именно сейчас она провоцирует вполне себе живого демона — обалдеть! — на то, чтобы он вновь выплеснул порцию своего «праведного» гнева, олицетворением которого может являться. Зачем? Да просто так надо. — Не могла, — взгляд его норовит ей под кожу залезть острым лезвием, но она-то парирует умело, ведь давным-давно поняла, как необходимо с подобными обстоятельства бороться, и лишь улыбкой отбивается, причмокивая губами, про себя произнося неодобрительное: М-да-а-а-а, зануда ты какой!              — Не лепи вокруг себя гриф секретности, — на баловстве Ханджи далеко не выедет, сама знает прекрасно, посему сейчас только то и остаётся единственный выход — разыграть козырную карту, чтобы между ними двумя занять ведущее положение. Выхода ведь иного просто-напросто нет, а как-то поставить на место этого беса необходимо, показывая ему, кто действительно руководит ситуацией. Даже если придётся отринуть всё личное. Даже если придётся примерить на себя личину той, кем она никогда не являлась. — Я всё равно знаю о тебе больше, чем ты сам, — очевидный факт Зоэ скрывать не собирается, но при этом не ожидает настолько яркой реакции, вынудившей вдоль позвонков неприятный холодок пробежать.              Стальная хватка мужских пальцев смыкается у неё на воротнике рубашки, оттягивая немного в сторону ткань плотную и заставляя свободную её часть впиться в кожу, надавливая тонкими складками. Улыбку с губ Ханджи стирает, стоит ей завидеть в омутах серых горящую ненависть, прямо намекающую на то, что лучше иногда всё-таки рот держать закрытым, дабы лишние проблемы на себя не навлекать.              Я всегда знаю, что вляпываюсь в какое-то дерьмо.              Ничего ведь не меняется, потому в жизни её всё ещё преобладают те самые странные обстоятельства, из-за которых впоследствии происходит какая-то бесовщина. Она ведь спокойно может сидеть в каком-то прокуренном офисе, пить чай на обеденном перерыве, выйти замуж за такого же нудного клерка, а потом доживать свои дни, покачиваясь в кресле-качалке и смирно постукивая спицами. Но. Ничего из этого не произойдёт, ведь ей предначертано сдохнуть раньше, чем стрелка биологического возраста пересечёт отметку в тридцать, а что-то из перечисленного так и канет в лету, не имея под собой даже ни малейшего фундамента для дальнейшей реализации. Первостепенная вещь, на которую стоило бы обратить внимание, дабы для самой себе усомниться в невозможности здраво расставлять жизненные приоритеты, потому что сейчас её за шкурку, едва ли ногтями не впивается в холку.              — Не действуй мне на нервы, четырёхглазая, — огрызается мужчина, когда встряхивает её, отчего очки слетают на кончик носа, а сама Зоэ умелым движением большого пальца вновь те на место возвращает и обхватывает чужое запястье своей не очень сильной хваткой, скорее, для видимости, чем для надобности. Физическая составляющая Аккермана выигрывает, подкрепляемая какими-то невероятными обстоятельствами, причину коих ей и хочется узнать, чтобы ещё ближе подобраться к разгадке сущности самих демонов. «Узнай врага своего, как самого себя, и тогда ты сможешь одержать победу, предугадывая каждое его действие, которое будет для него проигрышным, а для тебя победным», — читала как-то вслух она, когда уставший Моблит согласился добровольно-принудительно побыть её самым внимательным слушателем. Ханджи никогда не думала, что это незамысловатая фраза когда-нибудь пригодится, однако жизненные обстоятельства вновь складываются таким образом, что самые неожиданные вещи оказываются полезными.              — Я даже не начинала, — неполноценное кольцо из пальцев скользит вдоль его предплечья, а они вдвоём опускают глаза к месту, где Зоэ позволяет себе вольность и касается так открыто, даже не думая о какой-либо опасности. Ривай застывает, а Ханджи натягивает лисью улыбку, пока тот не отпускает её резко, вновь отшатываясь от неё, как от прокажённой. Залегшая складка меж его тонкими бровями и слабое недопонимание в зрачках впалых глаз указывают на некоторую степень растерянности. — Что такое?              — Ничего, — мужчина плечами передёргивает, сбрасывая с себя напряжение ощутимое, а она смотрит на свои пальцы, что слегка подрагивают из-за недавнего приступа короткой истерики, которая в ней теперь сокрыта под огромным давлением, угрожая выстрелить, как пробка из бутылки с шампанским. Впрочем, не стоит даже сомневаться в том, что обязательно выстрелит, но не сейчас, ведь сейчас та перед собой цель непостижимую ставить — выпытать у этого демона всё, что может быть полезно для поимки Зверя. Естественно, подозрения с его стороны никуда не делись, да и не денутся, ведь оба они понимают, что каждый действует в угоду себе, а не для общего блага. Никто не отменяет праздника лицемерия. — Идём уже, хватит лясы точить попусту.              Женщина сначала медлит некоторое время, но после тяжелого вздоха и вновь засиявшей задорной улыбки на губах направляется следом, задумываясь о том, что иногда самые невозможные ситуации, которые даже предположить нельзя, происходят с людьми, заставляя тех усомниться в чувстве юмора судьбы, что с иронией преподносит эти финты, заставляя либо страдать и захлебываться воздухом вперемешку с соплями, либо радоваться и живот от смеху надрывать. У Ханджи две эти крайности в одном флаконе смешиваются, даже путаются, коли уточнять более подробно, потому что нет в голове рычага, что мог бы регулировать правильное распределение эмоций для реакции на ту или иную ситуацию. Раньше было проще, пожалуй, когда счастье являлось счастьем, а боль — болью, превращаясь в ведро холодной воды, что с макушки до пят окатывала, возвращая в реальность и заставляя снять розовые очки с глаз. Сейчас в своей жизни та и вовсе не может сыскать хоть каких-то красочных оттенков, за исключение красного цвета, коим непосредственно кровь выделяется, ведь повсеместно её преследует, становясь едва ли не центральным образом во всей жизни, кою приходится доживать таким страдальческим образом. Мученицей тебе не стать, — думает раздосадовано Зоэ, когда ногтем шкрябает висок и обходит стороной даму пожилого возраста, стараясь поспешить за мужчиной, который умудряется своими короткими ногами обгонять её, вырываясь вперёд, будто находиться с ней рядом — то ещё испытание, а она кусок дерьма, что вот-вот прилипнет к подошве. Иронично, конечно, потому что к незнакомым людям липнуть Ханджи обожает, пытаясь навязать компанию, но лишь для того, чтобы своим клоунским поведением и вечной «жизнерадостной» энергией создать образ неунывающей личности, на которую смуту навести не могут никакие жизненный трудности.       Так было всегда, но лишь до тех пор, пока один единственный человек не смог опустить её лицом в очевидные факты, утапливая и не позволяя сделать вдох, чтобы сказать самую очевидную вещь — она грёбанная притворщица. И это правда.              Ривай шагает недовольно, насупившись, словно её недовольный, ладони в карманах брюк держит, только большие пальцы наружу высунул для большего удобства, наверное, но Зоэ наконец-то вынуждает себя взгляд от него отвести и, вздохнув тихо, посмотреть на какие-то другие вещи: высотные здания, своими крышами касающиеся едва ли не самого неба, которое вновь понемногу тучами заходит, хоть солнце сквозь них показывается отчетливо, а через линзы очков жжёт лучами ещё сильнее, вынуждая нахмуриться и проморгаться, дабы от пятен цветастых избавиться перед собой. Ей и хочется поговорить о чём-то с ним, потому что не каждый день выпадает такая уникальная возможность, когда рядом ошивается подходящий образец для своеобразных испытаний и экспериментов, кои Ханджи провела бы с огромным удовольствием, чтобы подтвердить или опровергнуть какие-либо свои предположения, однако ничего подобного не произойдёт, ведь он даже на вопросы отвечать не хочет, а о чём-то ином и речи идти не может. Наивной дурой слыть не получается, да и обида в груди не зудит, поэтому та просто перебирает ногами, опуская взгляд на асфальт, чтобы высмотреть там что-то интересное. Ничего. Одно слово, способное описать всю её жизнь — ничего.              Что ты из себя представляешь, Ханджи? Ничего.       Что ты можешь сделать полезного, Ханджи? Ничего.       Что ты оставишь после себя, Ха-а-а-а-джи-и-и-и? Дай-ка угадаю…Н И Ч Е Г О!              — Заткнись, — шипит озлобленно женщина, чем вынуждает Ривая обернуться за спину и покосить на неё удивленный взгляд, в котором читается чистой воды недопонимание, пока сама Зоэ пальцы сжимает-разжимает, а после и вовсе ногтями короткими впивается в кожу, чтобы мочь болью пересилить раздирающее ощущение внутри себя, что опять начинает извергать ненужный поток мыслей для грядущей рефлексии, коя затянется на несколько часов.              — Я даже слова не сказал.              — Это не тебе, — она потирает лоб тыльной стороной ладони, убирая между делом мешающие прядки волос, настойчиво лезущие в глаза и выбивающиеся из общего пучка, завязанного наспех где-то в области затылка. — Я, — приходится прочистить горло и кашлянуть в кулак, поравнявшись с тем, кто так норовит от неё побыстрее избавиться, — сама с собой разговариваю. Ты подобных бесед не ведешь? — слабая улыбка не выглядит натуральной, а как нечто вымученное, выдавливающееся из последних моральных сил.              — Веду, — вполне честно признаётся мужчина, на что Зоэ посмеивается себе под нос, думая о том, как многие люди сходят с ума, сумев остаться наедине, стоит только словом единым зацепиться с воздухом. — Но какая тебе разница? — словно «человеческое» озарение наконец-то проходит для него, уступая место обыденному презрению ко всему живому, ведь просто-непросто иным образом трактовать этот колючий взгляд, которым он ставит себя выше других, та совершенно не способна.              — Абсолютно никакой, — несколько наклонившись к нему, произносит заговорщицким тоном Ханджи, когда они останавливаются перед дверью в то кафе, где должны были сидеть да мирно беседовать минут как сорок, и тянет дверную ручку на себя, вновь задействовав висящий сверху колокольчик, который становится жертвой недовольного взора серых глаз, так и выражающих желание, чтобы эта миловидная деталь интерьера сгорела адским пламенем и больше никогда не отдавала той звенящей трелью. Ей же плевать на все посторонние звуки, как и на ошеломлённые взгляды работников самого заведения, ведь не каждый день представляется возможность стать свидетелями того, как сначала один человек немедля уходит, толком не успев переступить высокий порожек, а второй следом идёт, забывая о своих вещах, словно ничего важного в них нет.              В какой-то момент Зоэ предполагает, что администратор не пришёл с требованием покинуть кафе лишь из-за того, что их общий вид кажется далеко не самым дружелюбным, да и не располагает толком на какие-либо перепалки, что могут возникнуть, стоит хоть кому-то высказать своё недовольство в их сторону. Ривай — тот человек, что сразу взглядом единым может заставить кого угодно испытать страх внутренний, от коего пальцы начнёт подергивать даже на ногах, пока Ханджи, в противовес ему, человек позитивный — впрочем, таким она казаться хочет — посему не станет вступать с кем-то в спор, но вот сейчас у неё на лице помимо извечного умиротворения и приклеившейся добродушной улыбки имеется что-то осевшее мрачной тенью. Негатив. Он проявляется в желании сорваться на первого встречного человека, однако ничего подобного не происходит, потому что та находит себе занятие намного интереснее — берется рассматривать оставленное официантом меню. Её же компаньон очень скептично осматривает место, где пролил свой чай, когда слишком резко поставил чашку. Влажного пятна не было, да и салфетки успели уже поменять.              — Ты ведь угощаешь? — внезапно интересуется женщина, глядя поверх картонки и поблескивая стеклами очков в приглушенном свете. Поддайся на провокацию, давай, — в голове пульсирует мысль острая, что заставляет от дикого желания вывести того из себя на одном месте елозить костлявой задницей, да губу нижнюю прикусывать, чтобы полностью не выдавать своей хитрой улыбки.              — Разве? — Аккерман тем временем садится вполоборота чтобы руками похлопать по карманам куртки и убедиться в наличии тех вещей, которые из-за его спонтанной дурости были оставлены на попечение судьбы. Полный мужчина, сидящий совсем рядом, смотрит за его действиями удивленно и насаживает на вилку очередной кусок какого-то жаренного мяса, облитым тёмным соусом, что напоминает по цвету жжённый сахар.              — Ну да, — Ханджи даже воодушевляется и откладывает в сторону ламинированную картонку, складывая при этом руки поверх стола, будто послушной ученицей за партой сидит. — Ты же меня пригласил, избил, а при этом угрожал смертью. Знаешь, я думаю, что на чашку кофе с твоей стороны я всё-таки заслужила, — заговорщицки шепчет та, когда чуть ближе через столик округлый подаётся да рот ладонью прикрывает, будто наиболее важный секрет рассказывает, не желая быть услышанной никем, кроме своего собеседника непосредственно. Мужчина на такой выпад сумасшедшей женщины лишь нос кривит, отчего на коже бледной морщинки появляются, а она с этого посмеивается тихо, будто между ними и вовсе никакого напряжения нет. Есть, безусловно, но обращать на него внимания женщина в данный момент не собирается, потому что цель перед ней маячит вывеской неоновой: «Узнай про Зверя».              — Я и без тебя бы это сделал, расслабься, — отвечает ей Ривай, откидываясь на спинку стула да ногу на ногу закидывает, колено покрывая щиколоткой, что выглядывает худой косточкой, стоит ткани натянуться, оголяя небольшой участок кожи. — Так ты ведьма?              — Нет, — Ханджи подпирает подбородок кулаком, да смотрит вызывающе на своего визави, точно зная, что лишний раз действует ему на нервы и расшатывает спокойствие. — Холодно.              — Экстрасенс какой-то? Или вообще шарлатанка, сидишь здесь, а мне мозги паришь, м? — недоверие в словах сквозит холодом, но Зоэ только губы сухие облизывает и посмеивается тихонько, умудряясь покачивать головой.              — Я — медиум, — совершенно спокойным голосом проговаривает она, совершенно не обращая на вопросительные взоры, что направляются в её сторону со стороны близсидящих людей, ведь говорить тихо та не умела; всегда громкая, всегда живая и улыбчивая, старающаяся быть милостиво-доброй, даже котенку помогать, а ситуацию сложную в шутку пренепременно перевести, вот только сейчас ситуация иная, где улыбка — горькая, такая, что принесенный кофе официанткой кажется не таким и противным, как то напряжение, что ножом можно разрезать, даже самым тупым. — Просто интуиция развита немного больше, чем у других людей. А еще, — кубик сахара опускается в тёмно-коричневую жидкость с приглушенным всплеском, — я могу видеть демонов.              — В каком смысле видеть? — видимо, его заинтересовала краткая характеристика, ведь колючий взгляд глаз серых сменился на более приятный, уже не похожий оттенком на цвет грозового облако, коим и был этот мужчина. Всю жизнь такой, — думает спонтанно Ханджи и улыбку слабую тянет, когда смотрит в свою чашку да ложкой жидкость помешивает, будто предается каким-то теплым воспоминаниям. Вообще-то, если так подумать, то предается. Но отмахивается от них, словно от наваждения противного, посему брови хмурит несильно, да обдумывает ответ, чтобы пояснить его так, как оно есть на самом деле. Ироничность ситуации заключается в том, что…впрочем, к чёрту.              — Я имею ввиду истинную форму, понимаешь? У всех демонов она есть, пока вы скрываетесь под оболочкой обычных людей, пытаетесь выдавать себя за нас, соответствовать и всё в этом духе, — она помешивает ложкой остатки сахара на дне, а затем кладет на блюдце и берет чашку за ручку витиеватую, преподнеся край посудины к губам. — А ещё остаточные следы, которые всегда присутствуют после влияния энергетики более сильных демонов, чем обычных. У вас, к слову, ранги какие-то есть?              — Ранги? Не думаю, просто кто-то больше выпендривается, кто-то меньше, а в остальном — сброд, но не более, — он умолкает столь же задумчиво, как и она, однако продолжает резко: — Просто представь себе типичное гетто, где бродяг больше, чем людей во всем городе, но все из них требуют какой-то помощи. Вот что-то около.              — Демоны требуют помощи? — чашка с тихим звоном опускается обратно на блюдце, пока Зоэ кончиком языка проходится по губам, где осели кофейные капли, собирая те остатки, чтобы проглотить их вместе с комком, проталкивая вниз по горлу. Любопытство в карих глазах выражается даже чересчур, потому что услышать такую фразу от прямого представителя Преисподней — фантастика. Она вынимает из кармана небольшой блокнот, который обычно служит ей бумагой для списка покупок, а после кладет рядом карандаш с обкусанной резинкой, на котором четко виднеются следы от зубов. Есть у неё глупая привычка, что проявляется в том, чтобы грызть колпачки ручек или резинки карандашей, покуда в голове происходит активный мыслительный процесс. — А ты требуешь помощи?              — Нет.              Ханджи усмехается себе под нос, посмеивается тихонько, однако ощущает себя так, словно сидит на пороховой бочке, потому что обстоятельства странные до невозможности, ведь некогда знакомый для тебя человек теперь сидит и становится безликим. Не помнит. Ривай не помнит совершенно ничего.              — Ясно, — сухость соответствует той сухости, коей он с ней делится, но долго носить такую безобразную маску истинного и сноба эксцентричная женщина просто-напросто не может, посему вскидывает руку с зажатым карандашом в пальцах и вперед поддается, заглядываясь в чужие глаза с таким интересом, будто Аккерман — её личный подопытный кролик. В каком-то смысле так и есть, — хохочет подсознание, но та и от мыслей лишни тоже умудряется отмахнуться, будто от наваждения неправильного, концентрируясь лишь на том, что интересует её. — О! Что ты помнишь о своей жизни до того, как ты стал демоном? Или демонами рождаются? — последний вопрос резко сменяет интонацию на несколько игривую, будто вот-вот, та полезет руками к нему, чтобы проверить теорию возможности предположительной рождаемости демонических детей.              — Демоны бесплодные, по-моему, ты должна и так это сама понять, потому что не у всех даже сердце бьется, кто-то разгоняет его лишь для того, чтобы окончательно не почувствовать себя бродячим зомби, — Ривай вздыхает тяжело и берет в руки солонку, прокручивая ту в тонких и аккуратных пальцах, что испещрены маленькими шрамами. — И я не помню. Никто не помнит, но ты, блять, помнишь! Ты же знаешь меня, я это по глазам вижу, ты смотришь так, будто не веришь собственному зрению, будто эти очки клятые тебя подводят. Ты смотришь, но при этом абсолютно не хочешь смотреть, поэтому опускаешь глаза. Да даже твоя мимика говорит о том, что разговаривая со мной, ты сейчас мыслями где-то далеко в своей клятой башке, в которой точно есть информация о том, кем я был до смерти и до того, как превратился в то, чем являюсь сейчас.              — Ты себя ненавидишь? — вопрос, сказанный уже голос несколько жалостливым, вдруг заставляет удивиться мужчину и бровь вопросительно приподнять, но тут же языком цокнуть и фыркнуть неприлично громко, будто его собеседница внезапно сказала самый отъявленный бред, кой вообще можно было бы придумать, чтобы ляпнуть тот вот так просто. Но та сразу об этом же вопросе пожалела, ощутив себя полной дурой, которая полезла совсем не в ту степь, в которую стоило бы лезть, а посему опускает взор стыдливо вниз и, подперев щеку рукой, принимается делать какие-то пометки на бумаге, хотя по большей части просто-напросто рисует какие-то нелепые геометрические фигуры, пока почерком кривым не наводятся буквы, выписывающие одно единственное слово: ЗВЕРЬ. — Мы, к слову, должны были изначально обсудить поиски этого хренового создания, а не теряться в переулках, чтобы ты мог набить мне пару-тройку синяков. Так, может быть, всё-таки приступим к тому, зачем мы здесь и собрались?              — Мне нужно посадить его обратно в клетку, иначе моя голова полетит с плеч. Мои мотивы просты, как ясный день, поэтому скрывать от тебя я что-либо не буду, — Аккерман плечами пожимает, а она изнутри щеку прикусывает до крови вновь и вздыхает тяжело, вновь наводя какой-то кружочек, что вписывается в иной, образуя целое, блять, ничего.              А мне нужно его прикончить, срубить его голову, чтобы та с плеч покатилась, потому что угроза нависла над двумя детьми, дятел ты подземный, — остервенело думает Зоэ, надавливая грифелем карандаша на бумагу несколько сильнее, чем нужно, отчего тот трещит и ломается, привлекая внимание их двоих. Перестаралась с эмоциями и своим напором. Надобно бы себя в руки взять и отбросить все ненужные чувства, которые преследуют неустанно, маячат где-то в закутках сознания, насмехаясь внутренними бесами, коих подкармливать бедами сердечными стоит, ведь другого они не примут.              — Мне просто нужно от него избавиться, чтобы более не было возможной угрозы, которая нависает над жителями города. Я не понимаю только одного, где те дети взяли слова для призыва, потому что в интернете подобного не сыскать, даже если очень захочется, — расстроенный и задумчивый взгляд устремляется на поломанный кончик карандаша, которым воспользоваться уж никак нельзя будет. Правда ведь, где обычные школьники смогли додуматься сыскать такую вещь, которая окажется совершенно не шуточным предметом, и которая впоследствии приведет к наиболее ужасным последствиям, заставляя теперь саму Зоэ страдать от всего этого, потому ввязываться в подобное дерьмо не хочется.              — Кому-то просто выгодно убрать тебя и меня с шахматного поля.              — В каком смысле? — недоумевает она, почесывая зудящий затылок, а когда опускает руку и глазами цепляется за оголенный участок запястья, то чувствует, что утробный страх проходится вдоль всего её тела, ведь вены из синевато-фиолетовых понемногу начинают приобретать чёрный оттенок, тем самым распространяя демоническую инфекцию по всему организму. Так быстро? — думает Ханджи, но лишь вздыхает и одергивает рукав, что, безусловно, от любопытного взгляда напротив не скрывается.              — Клетку, где сидела эта тварь открыли, а перед этим твоим сосункам подбросили книгу. Что здесь неясного?              — Прости, но я не живу в Аду, поэтому мне не могут быть такие вещи столь очевидны, Аккерман, — она акцентирует внимание на одном слове, а потом на его фамилии, вновь заставляя того перевести уничтожающий взгляд аккурат в её сторону, чтобы тот мог прожечь глазами серыми практически насквозь. Конечно, ему подобное не нравится, но и ей далеко удовольствия не приносит отмалчиваться партизаном, да только правда окажется чересчур горькой, да такой, что сера покажется сладким сиропом, кой вполне себе можно пить и не кривиться. Иногда, пожалуй, некоторые вещи всё-таки умолчать, чтобы потом не создавать проблем другому человеку, как бы не хотелось. А ей хочется. До безумия крышесносного. До зуда в кончиках пальцев прикоснуться, чтобы обнять и прижаться, чтобы как в прошлом, чтобы просто…              — Ладно, — он ставит солонку обратно и вторит её позе, тоже подаваясь вперед и руками упираясь в стол, складывая те вместе, но свешивая локти. — Выследить мы его никак не сможем, потому что новый призыв не сработает, пока не закончен предыдущий. Такие демоны, как он, созданные и выращенные в условиях жестокости, до последней капли крови будут бороться за свою добычу, а поэтому у нас нет шансов «посвистеть» и призвать его, чтобы как собаку уличную словить и отвезти в приют. Там слишком много деталей, я ведь его в охапку не схвачу, не потяну за загривок обратно в низ, ты сама должна это понимать.              — Я понимаю, — Зоэ прячет блокнот обратно в карман вместе с испорченным карандашом, а после просто принимается постукивать размеренно подушечками пальцев по столу, обдумывая сказанные слова. — Но что ты тогда предлагаешь? Хочешь дождаться момента, когда эта тварь доберется до несчастных детей, которые даже не знали во что ввязываются? Ты хочешь их крови только для того, чтобы поймать эту тварь.              — Да, — равнодушие в голосе осаждает, заставляет внутри неё тот самый орган, что сердцем зовётся, вниз ухнуть со скоростью огромной, и ощутить биение в пятках. Такая неподдельная жестокость со стороны бездушного человека — вещь ожидаемая, но ведь можно изловчиться, можно же что-то придумать, чтобы не жертвовать жизнями бедных подростков, у которых впереди ещё столько достижений, а не единая цель, заключающаяся в том, чтобы просто-напросто стать наживкой в чьих-то чужих играх.              — Нет! — Ханджи рывком поднимается на ноги, привлекая к своей персоне внимание не только из-за того, что действие происходит чересчур резко, но и тем, что не сдерживает своего внутреннего порыва говорить громче. Она ладонями упирается в стол, когда склоняется над Риваем, пытаясь ответно проделать у него меж глаз отверстие, чтобы добраться до тех мозгов и покрутить там всё так, как надо, устанавливая наконец-то правильные порядки, а не то безобразие, до коего он себя довел, скитаясь в одиночестве столько лет подряд. У неё едва с языка фраза не срывается: ты никогда не был таким! Но это же стало бы неправдой, потому что был, в меру, безусловно, но не до такой степени. — Я не собираюсь в этом участвовать. Ищи как хочешь эту тварь, но без моей помощи, а тем более — без жертв несчастных детей!              — Стоять, — Ривай в эмоциях вспыльчивых не отстаёт, показывает свой напор, когда действиям её в очередной раз вторит, только хватает за грудки и к себе ближе тянет, сминая в кулаке ткань рубашки, едва ли не норовя оторвать пуговицы, что неудачно попадаются под горячую руку, когда лицо Зоэ оказывает рядом с его в пределах досягаемости до нескольких сантиметров. Выдохнуть ей приходится сдавленно, да и протолкнуть по глотке, что вновь спазмом берется болезненный комок, который душит и не позволяет здраво мыслить в такой момент, когда в нос ударяет сонм всевозможных ароматов: одеколона, серы, чужого тела, даже злости, что через пору малейшую сочилась. Взглянуть бы на его истинный лик и ауру увидеть — одуреть можно. — Мы не договорили.              — Хватит, — женщина руку чужую перехватывает и выворачивает заученным приемом наружу, надавливая на болевую точку в запястье, — ко мне приставать! Извращенец какой-то или что? — она одёргивает ворот рубашки и тренча, а затем поправляет дужку сползших очков, ибо глаза постепенно начали находить черную думку её визави, но дальше заходить не хотелось вот совсем. — На нас люди смотрят, если тебе вдруг интересно стало.              — Пусть смотрят, не каждый день могут увидеть городскую сумасшедшую, — Ривай переводит дух и садится обратно на стул, но не забывает больно кольнуть ту, которой этот укол оказывается не просто болезненным, а до невозможности смертоносным. Обидное прозвище, сказанное с реальной попыткой обидеть? Отлично, они всё-таки к этому пришли спустя столько времени, только вот в его глазах она видит лишь своё раздосадованное выражение лица, а хочется большего: эмоций, чувств, всего того, что было раньше. — Приди в себя и пойми, что другого выхода нет. Они могут не пострадать вовсе, если подготовить всё заранее, если составить план так, что ни единого отклонения быть не должны. Просто вбей это в свою тупую башку и переосмысли мои слова ещё раз.              — Я переосмыслю, — Ханджи прекращает горбатиться, выпрямляется в спине, словно сейчас претендует занять ведущую роль в этих переговорах, и подбородок острый слегка вверх задирает, когда смотрит презрительно на того, кто вынуждает её сердце обливаться кровью. — Я… — кашель останавливается в горле, а потом вырывается, слетает громким звуком с уст, пока женщина только успевает ладонь приложить ко рту, чтобы не привлекать ещё больше внимания. Куда уж больше? Однако остановить очередной порыв зайтись диким кашлем остановить не удаётся, поэтому приходится на дрожащих ногах сесть на этот клятый стул и склониться вдвое, надрывая свои легкие, хватая носом урывки воздуха, чтобы выбить всё это дерьмо из себя. Пальцами она нащупывает салфетницу, опрокидывает её, но всё равно вытягивает несколько белых тканевых квадратиков, чтобы приложить ко рту и вытереть слюну, которой оказывается красная кровь вперемешку с тягучей черной слизью.              Так быстро?       Почему я умру так быстро?       Почему я вообще должна умирать.              — Не завидую, — голос со стороны заставляет обернуться неспешно, потому что сейчас Зоэ находится в трансе и, возможно, на грани паники. Не каждый ведь день случается такое, что в твоих легких собирается та самая сера, преобразуя себя в слизь, которая медленно, но верно расползается по организму, оседает в каждой клетке, в каждом органе, облепляет те оболочкой из черни сплошной, а потом неспешно добирается к сердцу. Это пока от своеобразной сердечной недостаточности Ханджи не страдает, но совсем скоро настанет тот момент, когда всё-таки оно даст о себе знать, защеми посередине грудной клетки, заставляя упасть на колени и начать стенать от боли адской, покуда приступ не закончится. И это будет повторяться. — Но я же тебе обещал продлить немного жизнь.              — Как? — голос хриплый, отчаянный, такой же, как и взгляд глаз карих, которые теперь за Аккермана цепляются, будто за последнюю спасительную соломку. Просто помоги мне, пожалуйста, — думает она в сердцах, сминая в пальцах салфетку, а другой рукой края новой постеленной скатерти на стол, после того, как мужчина пролил на прошлую свою порцию чая.              — Моя кровь.              — Что?              — Демоническая кровь имеет некоторые лечебные эффекты, но ты ведь сама понимаешь, что только больше будешь заливать себе в организм то, от чего он сейчас старается избавиться, — Ривай плечами пожимает, а у женщины эти самые плечи опускаются от осознания безвыходности положения. Пытаться продлить себе жизнь, но тем самым быстрее её себе заканчивая? Замечательный обмен. Вот только на такую авантюру она совсем не соглашалась, поэтому всё сейчас начинает казаться сплошным безумием, вынуждая её веки прикрыть и снять очки, отложив их в сторону, чтобы вполоборота сесть на стуле скрипящем и откинуться на спинку, а голову закинуть наверх, сквозь марево всматриваясь в размытый потолок, кой никоим образом чётче уже никогда не станет.              Тихий смех срывается у неё с губ, ведь ироничность ситуации просто-напросто поражает, но ещё сильнее грузит иной факт — выхода у неё никакого другого нет, а поэтому придётся глотать его кровь, чтобы протянуть подольше, но заразив свой организм сполна.              — Сколько я протяну на этом? Честно, — осмеливается спросить женщина, облизывая пересохшие губы, ведь уровень истерики в ней постепенно добирается до той отметки, когда смех будет слетать с языка просто так, заполняя пространство кафе. Защитный механизм, а не двинутость, — успокаивает она себя, пускай сердце всё равно за рёбрами бьется неистово, прогоняя кровь испорченную через аорту, а там и по всему телу, доходя до головы. Будут ли у неё галлюцинации или сдохнет до этого момента? Хотелось бы обойтись без них, чтобы лишний раз не ловить белочку.              — Без крови, может быть, недели полторы, а с ней — две, если организм вывезет, то даже три, но я в этом сомневаюсь, — честно отвечает Аккерман, а улыбка на женских губах становится лишь шире, будто они здесь не о смерти беседуют, а о том, какие лучше витамины пропить, чтобы суставы на старости лет не болели, ну или спина не прихватывала.              — Я рассчитывала на месяц, — пальцы находят очки, линзы протирают краем рубашки, чтобы чище были, а там цепляются на переносицу, возвращая весь мир в фокус, даже самого Ривая.              — Расскажи мне про меня. В чём заключается проблема? — Ханджи головой покачивает отрицательно, когда допивает залпом чашку кофе небольшую, а после руками находит опору в столе и на ноги поднимается, потягиваясь и длани над собой вытягивая, отчего лопатки острые вместе сводятся.              — Иногда неведение — лучшее, что может быть с человеком, — запуская ладони в карманы пальто вместе с салфеткой испорченной, а также забирая охапку свежих, вполне весело отвечает женщина, поблескивая стеклами своих очков.              — Я не человек, — резонно отрезает тот, будто здесь и сейчас хочет расставить точки над i.              — Но ты пытаешься им быть, однако демоническое тавро на тебе виднеется, даже ощущается, посему ты вполне можешь сойти с ума, стать адским сумасшедшим, когда узнаешь всё о том, что было, — она отплачивает ему монетой такого же безразличия, возвращает долг, но при этом умудряется тянуть улыбку злосчастную, от которой же тошно становится даже ей, ибо мышцы лица болят улыбаться беспрестанно. — Но если мы с тобой словим Зверя, а я не сдохну к этому моменту, то я дам тебе всё то, что у меня есть, связанное с твоим прошлым. В основном, всё оно здесь, — палец указательный в висок тычет, намекая на то, что физических материалов слишком мало, посему придётся хоть как-нибудь ухищряться. Зачем ей так стараться для того, кто ненавидит её всем тем, что он называет душой? Потому что.— Самое грустное, что мы с тобой так и не пришли к какому-то общему знаменателю. Я не собираюсь выставлять детей приманкой, даже если ты пообещаешь мне то, что они будут в полной безопасности.              — Значит возьми с собой тот блядский меч, который ты умудрилась спереть, явившись к нам на территорию, — огрызается нетерпеливо Аккерман, а вот она знатно удивляется. Меч? Смех да и только, ведь это гребанная ручка, так ещё и абсолютно бесполезная, привлекающая за собой беды, ведь теперь из-за факта её пропажи за самой женщиной бес гоняется, заставляя по углам темным прятаться и думать о том, как бы ускользнуть незаметнее. — Может быть, тебе внезапно станет спокойней.              — Это ручка.              — Ты на кнопку нажимала?              — Нет.              — Ну ты попробуй, вот и узнаешь, какая это ручка.              — Что? — глазами Зоэ хлопает глупо, а ручка позолоченная карман внутренний, что напротив сердца находится, своим присутствием греет. Узнай Ривай о том, что искомая им вещь находится в полуметре от него — разодрал бы ей глотку тотчас и не стал церемониться, однако его изнутри подмывает узнать правду о себе, а на этом Ханджи собирается играть до последнего, пока козырь себя не исчерпает, а мисс Фортуна не пошлет её в пешее эротическое. — Ладно, нам друг без друга всё равно не обойтись, поэтому будем терпеть нашу компанию, а потом разойдемся, когда каждый получит желаемое. Всё, на этом я ухожу. Остальное обсудим в следующий раз, когда нормально встретимся, а ты не изъявишь желание вдарить мне лишний раз.              Она на каблуках разворачивается, опять спину распрямляет, словно груз вселенской тяжести не опускается ей на шею, не тянет вниз — туда, к земле, под землю — не вынуждает временами в истерики впадать, забиваясь в углы, чтобы колени руками обхватывать, а потом и волосы судорожно драть, желая избавиться от очередного приступа тревоги, подмывающего сотворить что-то, подсказывающего, что она совсем скоро сдохнет.              Чего от правды убегать?              — Эй, очкастая, — женщина замирает и голову поворачивает, поглядывая себе за плечо. — Мы были просто знакомыми?              — Да, — улыбка на губах её расплывается, а после за спиной колокольчик звенит, когда за спиной остается приличный такой кусок прошлой жизни, ставший причиной смуты душевной.              

***

      Когда Ханджи неспешно добирается к подъезду, то вновь заходится очередным приступом кашля, посему приходится приложить усилий для того, чтобы подняться на нужный этаж, захлебываясь при этом слюной, собственной кровь, а ещё той слизью, которую генерирует тело, желая скорее избавиться от дерьма, накопившегося внутри. Она знает прекрасно, что нет смысла проводить над собой какие-либо обряды, принимать ванны из освящённой воды, ведь нет в том пользы, скорее, эффект плацебо, как максимум, что станет легче хотя бы на единую йоту, но не более.              Ладонь ко рту прижимается, а женщина виснет на перилах, сгибается пополам, глаза жмурит, когда дужка очков скатывается вдоль переносицы, угрожая сползти ещё ниже, а там упасть, разбивая стёкла. Ханджи сама уже разбита. Дышать хочется, сделать вздох банальный хочется, да вот только никак, потому что перехватывает воздух в путях дыхательных, не позволяет спасти себя даже каким-то сиплым звуком, кой мог бы вырваться изо рта. Она за горло пальцами хватается, себя же ими душит, а потом ногтями принимается царапать кожу, когда оседает на пол, приземляясь задницей на ступеньки, потому что ноги совершенно не держат, да и прощу уже сидя подыхать, а не стоя. Она рукой одной хватается за стену гладкую, елозит по ней, собирает под ногтями побелку, что в мясо впивается осколками сухими, застревает там заусеницами, ещё больше боли причиняет, но только никак кашель это не унимает, потому что ей страшно на ладонь свою смотреть, что вся кровью залита, мешаясь гуашью с чёрным; оно впитывается друг в друга, создаёт витиеватые узоры, да такие, что от них тошно становится. Рвота практически к горлу подкатывает, но Ханджи умудряется подавить и её, когда встаёт на четвереньки, стараясь наконец-то отдышаться, размазывая при этом выделения из собственного организма по ступенькам на лестничной площадке. Плевать!              Найдя двумя руками опору в перилах, она добирается до квартиры и вставляет ключ в скважину замочную, открывая неспешно. В собственную же обитель ввалиться приходится буквально, икрой ударяясь о тумбочку для обуви, тем самым набивая приличный такой синяк, но свалиться на пол женщина себе не позволяет, когда захлопывает за собой дверь, чтобы замок стал на место, а потом упирается позвонками в косяк острый, кой ей хребет сейчас на пополам разрежет, но коль от этого станет проще — пожалуйста. Против подобного исхода точно никто не будет, да и лишний раз быстрее сдохнет. Нет, раньше времени не положено, — отдергивает себя от мыслей совсем не радужных та, когда снимает еле-еле тренч, цепляя его на крючок вешалки напольной, а потом лениво стягивает обувь, наступая на пятки поочерёдно, дабы лишний раз не склоняться вниз, нагружая свой истощенный организм. Нужно приготовить поесть, сделать хотя бы чай или кофе, дабы чем-то подкрепиться, однако её хватает лишь на то, чтобы застыть каменным изваянием посредине гостиной комнаты и впериться взглядом в одну точку, концентрируя на той всё своё внимание. Зачем? Просто. Просто потому всё это время её даже не кашель душил, а нечто другое, чему сейчас Ханджи позволяет вырваться наружу — слезам.              Всхлип, второй, третий и по накатывающей начинает то, что перетекает в истерику, заставляя снять очки и отложить те в сторону, дабы мочь ладонями лицо прикрыть и упасть прямо на колени, ударяясь больно, оставляя на старых ссадинах новые. Пусть сейчас её терзают внутренние демоны, но потом она ни единой слезы не проронит, как это было часами ранее, не позволит опуститься себе столь низко, чтобы кто-то видел её душевные мучения так просто. Кто-то чужой. Зоэ кулаком бьёт о пол, скулит, жмурится, будто хочет через боль физическую выместить внутреннюю, потому он никогда не был ей чужим. А теперь самый близкий человек становится просто-напросто ненавидящим тебя незнакомцем, которому пришлось по стечению обстоятельств перейти дорогу. Ситуация складывается действительно смешная, ведь если бы не такое ужасное происшествие, как баловство школьников и смерть бедного мальчика, то она бы никогда не узнала, что тот жив.       Хорошо ли оно или плохо? Чёрт знает — а он-то и знает — но ясно лишь то, что зацикливаться на подобном нельзя, ведь Ривай мертв.              «Мертвее всех мёртвых», — сказал ей тогда патологоанатом, мрачно усмехнувшись, и накрыл тело обратно тряпкой какой-то застиранной, скрывая лицо белое-белое от глаз карих, стеклянных не из-за очков, а из-за невозможности поверить в реальность происходящего, потому что внутри тогда червоточина образовалась, впитывая все самые счастливые эмоции, которые у неё когда-либо могли быть и должны были бы быть.              И как теперь эту реальность воспринимать, когда человек, которого хоронить пришлось, из-за смерти которого не один нервный срыв произошел, из-за которого она других мужчин воспринимать более не может, вновь маячит перед носом? Только ни черта он не помнит, в глазах у него ненависть нечеловеческая плещется, так ещё и ей адресована, будто Ханджи — прокажённая, кою со свету свести необходимо. Оно ведь ясно сполна, что долго ей ещё не протянуть, потому что внутри яд по жилам сочится, заставляет захлебываться сейчас не только слюнями и соплями, лбом ударяясь о пол, принимая позу самого отчаявшегося в мире человека.              — Мы были просто знакомыми?       — Да.              Нет.       Они никогда не были «просто знакомыми», они были чем-то большим. Одним целым — вот чем мы были, Ривай.              Ханджи с пола поднимается, рукавом помятой рубашки утирает нос, захватывает отложенные очки и цепляет те на переносицу, даруя себе возможность видеть нормально, а после плетется в сторону двух шкафов, где в нижних ящиках хранятся вещи, к которым прикасаться не было сил несколько лет подряд. Сейчас себя в руки необходимо взять, дабы эти самые силы сыскать, по сусекам наскрести, чтобы после себя хоть какую-то вещь оставить. Она не расскажет Аккерману правду сейчас, ведь знает, что им обоим хуже будет, если он о чём-то догадается, а вот потом, когда ей на последнем издыхании валяться придётся, то преподнесёт папку с бумаги заготовленными, аккурат ему в ладони вложит, скажет, мол, читай, да узнавай, кем ему приходилось быть, как жизнь проходила, как она закончилась. Пожалуй, всё его должно это грузить нехило так, но помочь, к сожалению, та никоим образом не может, даже если очень хочется в лицо прокричать: Это я! Ну разве ты меня не узнаешь!? Не узнает, да и не сможет узнать, как бы им вдвоём того не хотелось. Прошлая человеческая жизнь за плечами беспамятством осталась, а новая оказывается хуже предыдущей, потому что ему приходится слыть пустым демоном без прошлого и с каким-то непроглядным будущим, пока она — человек с огромным багажом прошлого, но без единой надежды на будущее.              В руках оказывается альбом потёртый и пылью припавший, что на диван со шлепком приземляется, пока женщина по ящикам роется, выискивая какие-либо намёки на канцелярию: ручки, бумагу хоть какую-то, папку картонную. Но вместо чистых листов получается найти только тетрадку в линейку, которая и так сойдёт, потому что ей плевать, где писать, оставляя свои мысли, закрепляя их чернилами синими, черными, красными, а подкреплять всё это фотографиями, накопившимися за то время, пока их общение складывалось хоть каким-то образом. Ахуенным, — поддакивают мысли, на что Зоэ улыбку кривую тянет, носом шмыгает, втягивая сопли обратно, когда садится на диван, оставляя весь тот беспорядок на месте, и открывает альбом, где на первой же странице виднеются совместные фотографии с Риваем.              Он никогда не любил фотографироваться, а она уговаривала его, убеждая, что это на память.       Память.              Пустой листок перед глазами маячит, но Ханджи вынимает первую фотографию, где хмурость на лице безразличном за версту видно, потому что это было сделано против его желания, так ещё и исподтишка, посему женщина улыбку мягкую тянет, окунаясь в свои воспоминания, а после в легкие со свистом воздуха набирает, выпуская тот, чтобы приступить к написанию своих мемуаров.       Быть может, когда-то он поймёт, почему она решила оттянуть момент своей исповеди своеобразной до самого последнего момента.       Поймёт, но не простит.       Но ей к тому времени будет уже всё равно, потому что Смерть настигнет быстрее, нежели чужая злость, которая обязательно появится, забурлит у него в теле, всполохнёт огнём в глазах цвета графитового, да постарается на неё перекинуться.              Я лучше сделаю больно себе, чем тебе, — думает она, а кончик ручки надавливает на бумагу, принимаясь писать слова, образуя те в предложения.