formaldehyde

Самое страшное — смирение. Когда ты подолгу мечтаешь оказаться в этой ситуации. Предугадываешь варианты событий. Представляешь, как это будет, получаешь огромное наслаждение, как будто это уже свершилось. Когда ты всей душой и сердцем хочешь, чтобы это случилось. Визуализируешь. Мечтаешь. Радуешься как ребёнок. И думаешь, думаешь, думаешь. А смирение... Это когда ты оказываешься в этой ситуации и ничего не чувствуешь. Ты думаешь: "Вот, раньше бы я и подумать не мог о таком." А сейчас ты просто стоишь и размышляешь. А мысли плавные и медленные. Спокойные. Ты делаешь попытку разобраться в себе, но оставляешь это. Нет эмоций. Нет мотивации. Но от их отсутствия тебе не становится как-то неприятно или больно. Тебе все равно. Просто старая память, что когда-то он бы ужаснулся такому состоянию в такой ситуации. Его мечта сбылась. А он воспринимает это как должное. Но стоит и смотрит, не думая. Перед глазами мелькают кадры воспоминания о площадке на прошлом фильме, где он играл Разумовского. Здесь все иначе. Здесь все масштабнее. Огромные съёмки. Известные люди. Большие деньги. Его оценили. Когда он променял искренность на хорошую маску? * * * За несколько месяцев до этого... — Чего-о?! — Сережа, блять, не ори, я телефон у уха держу. — Почему месяц назад?! — Откуда я знаю, сам у него спроси! — голос Коткова слышен издалека, будто он всеже убрал телефон подальше. — У нас... Тяжелые отношения, — Серёжа сразу затих, будто что-то вспоминая. — Да, ты мне так и не рассказал, почему вы вдруг внезапно перестали общаться. — И не расскажу. — М, ясно. Тогда пока. — Да блять, стой. Не расскажу из-за уважения к Диме. Ром, серьёзно, это личное, — может в голосе Серёжи и правда звучала какая-то затаённая мольба. Может, именно она так подействовала на Коткова, что тот не сбросил вызов, дослушивая Серёжу, — Я тебя чисто по-братски прошу, расскажи подробнее. Спросить у него самого не могу по тем же.. личным причинам. В интернет такое Дима не выкладывает. Мне как его другу... бывшему другу важно это знать. Мерзкое, не поддающееся описанию чувство растекалось по венам. Когда он прямо, но грубо отказал Диме, ему хотелось забыть этот момент. Порвать связи, не чувствовать вину. Он предал чьи-то надежды. Неприятно, да. Но почему-то это не проходит. И Серёжа, привыкший показывать всего себя настоящим, был вынужден скрывать это чувство от мира. Даша часто замечала, что с ним что-то не то. Но почему-то не вмешивалась. Не помогала. — Да что б тебя... — тяжёлый вздох в трубку. Серёжа чуть воодушевился. Котков готов говорить. — Что уж тут говорить? Звонит он мне в один из вечеров, таким неживым голосом сообщает, что развелся. Я не понимаю ни слова. А мы ж с ним и не так близки, чтобы делиться такими подробностями. Ну я решил помочь, конечно. Понятно, что у Димы не было рядом кого-то родного, раз от бессилия он мне уж звонит. В Питере он один совсем, на съемочной площадке почти ни с кем так плотно не общался, разве что с т...кхм, да, так вот... (Блять, не знаю, что будет, если он узнает, что я тебе растрепал. Но так то не смей говорить об этом, понял?) — Серёжа ответил надломленно и утвердительно, внезапно осипшим голосом, — Ну так вот. Я к нему приезжаю на квартиру. Она у него просторная, двухкомнатная. Так, с собой пару бутылок взял. А ему и не надо — сам с собой празднует, — Рома горько усмехнулся, — и пойло дешевое где-то нашел. Он же вообще не пьющий. Нет, ради такого случая можно, конечно. Но в меру... Дима бедный как увидел меня, так не поверил даже. Или ему что-то привиделось, или он и правда не ожидал, что я приеду. Ну мы посидели, поговорили на отвлеченные темы. А после он мне все и рассказал. — В-все? — Про тебя там ничего не было, если ты боишься, что ваше "личное" кто-то узнает. Дима только и сказал, что разлюбил. И что жена тяжело развод пережила, болела долго. А он и не мог рядом находиться, сам понимаешь — ей только хуже становится, и ему больнее. Да и дочку любил он очень... А теперь и с ней видеться редко может. Жена и так слаба, так ребёнок не понимает, куда папа постоянно пропадает... Чёрт, — Рома помедлил. Собирался с мыслями, — ... — Теперь понимаешь, каково мне было видеть его таким? Пьяным, разбитым и разведённым? Я ж тебе писал на следующий день... — Сережа с тоской вспомнил, что в тот момент он был в Москве, — Но вроде когда он выговорился, ему стало легче. Даже какие-то позитивные моменты с дочкой вспомнил, улыбался. А после уснул. Прямо в кресле и в домашнем халате... — Твою ж... — столько искреннего разочарования и боли было вложено в это восклицание. Но потом, будто очнувшись и пропустив половину слов Коткова, он закончил: — Спасибо тебе огромное, что рассказал. Я не забуду Ром, правда... И извини. Звонок прервался. На включенный экран телефона капали слёзы. Сережа не был в чем-то виноват. Серёжу ни в чем не обвиняли. Но сейчас ему было больно физически. Больно как и ему в то время. Они так давно не общались, но связь осталась. Остались нерешёнными многие вопросы, о которых никто не смел говорить лично. Сереже было больно от того, что утопая в своей счастливой влюбленности он совершенно не думал о нем. Даже как о друге. Вбив в голову мысль о том, что любые взаимодействия дают хоть малейший, но шанс, он порвал общение. И даже не удивился, что Дима воспринял это нормально. Сережа не думал. Найдя оправдание себе и всему происходящему, он забыл. И погрузился в новый, прекрасный мир Москвы, своего расцвета и известности. Щелчок. Входная дверь тяжело открылась. Вошла Даша. Они жили вместе с недавнего времени. И снова переехали в Питер. Сережа пробовал себя в разных направлениях, стараясь найти новый проект по душе. Последние недели он лелеял мечту сняться в крупном российском сериале. Огромный бюджет, профессиональный актерский состав, известное произведение и своя фан база, все это неимоверно влекло Серёжу. Она была на пробах на разные роли. Пока ответа не было... Услышав, что Даша уже сняла верхнюю одежду и идёт в комнату, Серёжа поспешно размазал слёзы по лицу, спрятал телефон и завалился на кровать к стене. Днём его часто вырубало, так как ночью обычно просыпалось желание творить и учиться. * * * Жизнь с Дашей была лёгкой и без всяких обязательств. Нет, конечно, они были парой. Но без громкой огласки. А ещё никогда не было громких сцен ревности из-за неадекватных поклонниц Серёжи, не было разборок, где он пропадал до поздна. Даша легко доверяла ему, за это Серёжа готов был её вознести вплоть до небес. К сожалению, провести время вместе удавалось не часто. У обоих была тяжёлая работа, требующая тщательного погружения и концентрации. На выходные они уезжали за город в компаниях общих друзей. Тогда Даша часто фотографировала Серёжу в разных ракурсах, заразительно смеясь, выкладывая особенно (не)удачные фотографии себе на страницу. Такое происходило часто. И у Серёжи приятно замирало сердце, когда он видел ее, сидящую на траве, обрабатывающую очередную фотографию. Он любил её. Он был в неё влюблён. С такой же лёгкостью эта жизнь кончилась. Без скандалов, без драк и слёз. Она просто подошла к нему и попросила расстаться. Даша всегда была с ним честна. И сейчас она, твёрдо глядя в глаза, проговорила, что влюбилась. Сережа не поверил сначала, и с улыбкой перевёл тему. Но она вернулась вновь. И тогда уже стало понятно, что все по-настоящему. Она просто собрала свои вещи. Взяла с Серёжи честное слово, что они не перестанут быть хорошими друзьями. И уехала. Оставив его одного. Сережа честно держался пару дней. Потом случился жуткий приступ одиночества, который чуть не довел его до истерики. Он снова начал курить. Давно забытый вкус табака погружал в прошлое, давая небольшие передышки. В какой-то момент он выложил свою давнюю фотографию на страницу с одной лишь строчкой из песни: "Фотографировать — не любить." Он и правда её любил. Но не было такого, что Серёжа срывался. Он ни разу не позвонил ей. Ни разу не просил вернуться. Ни разу не обвинял в расставании. Такой был характер этих отношений. Он не позволил себе унижаться и унижать девушку своим поведением. Как бы ему не было тяжело. Это должно пройти. Но Серёжа сделал грубую, возможно роковую ошибку. Он не захотел пережить боль, не захотел прочувствовать ее всем телом, всеми мыслями и всей душой. Чтобы она скорее сошла на нет. Чтобы она стала привычной для организма. Чтобы, наконец, стало легче. Он задавил эту боль. Он задушил чувства. Он сдерживал себя. Контролировал каждое движение, каждое слово. От искренности не осталось и следа. Была лишь красивая маска, настолько натуральная, что многие друзья не замечали ее. Но это было потом. Этот процесс не происходит быстро. А сейчас Серёжа вновь идёт под проливным дождём в одной кожанке. Он напряженно о чем-то думает, может о расставании с Дашей, а может о предстоящей встрече. Будучи известным человеком стало не сложно добывать сведения о разных людях. Он выпил. Но выпил мало. * * * Тёмная фигура стояла напротив окна и напряженно вглядывалась в серые облака. — Дима. Человек ощутимо вздрогнул и медленно повернулся. Мокрый с головы до ног Серёжа стоял прямо перед ним, чуть пошатываясь, избегая прямого контакта глазами. — Так это ты меня позвал, — глаза расширились, мозг отказывался верить, что этот глухой, треснувший голос принадлежал Диме. Сережа выбрал это здание не случайно. Его собирались сносить, а на первом этаже была большая площадка, когда-то определённая под торговые лавки. Здесь их не потревожат. И не услышат. — Я... Я сразу тебе все скажу. Блять я просто прошу, Дим... Выслушай, — нескладно начал Серёжа. Дима не ответил. Не двинулся с места. Из-за отсутствия света не было видно его точных эмоций, — Я... Я повёл себя как последний... Мудак. Долбоеб. Я ужасен, Дима. Я прекрасно знаю это... Когда ты... В то время, когда ты переживал тяжёлый период жизни... Я совсем не думал о тебе. Но если б я только знал! Не знаю, что нашло на меня... А, нет, — Серёжа грустно улыбнулся, — знаю. Я эгоист. В тот момент я ни о ком не думал, кроме себя. После всех тех событий мне хотелось забыться... Знаю, ты не простишь но... — То есть тебе хотелось забыться... — он проговаривал слова медленно, будто разрезая накалившуюся обстановку тонким скальпелем, — Тебе хотелось не думать. Тебе хотелось забыть произошедшее. — Ну... Да... — А ты хоть знаешь, что мне пришлось испытать? — монолог набирал темп со страшной скоростью, — Я остался в Питере один. Совершенно один, — Дима медленно двинулся вперёд, — И именно в этот момент мой единственный друг, — Сережа потупил взгляд, — от меня отвернулся, — О, как же мне было плохо в тот момент... Сережа не верил. Этот человек не может быть Димой, нет... Дима бы так не сказал... Или... Злой голос в голове подсказал, что сознание человека может поменяться от глубокого потрясения. Что Сережа давно не видел Диму. И что он виноват, только он. Только Серёжа. Чувство вины вновь захлестнуло его. Сережа с силой сжал мокрую куртку. Боль внутри выжигает абсолютно все. Подсознательно хочется перенести ее на тело. Физическую боль пережить легче. Тебе помогают врачи... Сережа вздрогнул и чуть не отступил на шаг. Дима стоял почти вплотную и с одержимым интересом следил за эмоциями лица напротив. Полутень скрывала особенности лица, но Сережа все равно видел, даже чувствовала эти глаза. Они пробирались внутрь, ворошили прошлое, заставляя испытывать боль и вину снова и снова. Сережа яростно вскинул голову и упёрся отчаянным взглядом в Диму. Кулак врезался ему прямо в скулу. От неожиданности Серёжа с трудом удержался на ногах, согнувшись пополам. Чужое колено вывернуло органы наружу. По ощущениям. Пол был грязный, покрытый мусором от крошившихся стен. Дима с криком, похожим на рев, оттолкнул от себя еле движущееся тело. Серёжу вырвало. "Бей" — шепнул он про себя. И, вытерев тыльной стороной ладони рот, шатаясь, поднялся вновь. Перед глазами предстает образ того Димы, которого он всегда знал и помнил. А после он сменяется на фигуру Даши. Как в первую их встречу. Удар. Промах. Сережа весьма удачно дернулся в другую сторону. Казалось, Дима обезумел от кипящих чувств внутри. Казалось, все началось налаживаться, как вдруг появился Сергей. Сережа. Живя в своём мире, он постепенно отходил от пережитого самостоятельно. Его поддерживали на работе, оказалось, он не так одинок, как выдумал себе в одно время... Но когда пришёл он... Внутри все взбунтовалось. Нахлынуло безудержным цунами, снесло все на своём пути. Удар. Сережа сдавленно охает, прижимаясь к стене. Дальше отступать некуда. Ноги уже не держали, голова кружилась. Он делает жалкую попытку шагнуть в сторону. Теперь к стене его припечатывают. Дима бьёт, бьёт и бьёт. Бьёт, забывая о законе. Бьёт, забывая о чувствах. Бьёт, руководствуясь диким желанием отомстить. Бьёт, не понимая, кто стоит перед ним. Бьёт, но уже не лицо. — Ты самая последняя тварь, Серёжа, — слышит он сквозь шум в ушах, — Знать тебя больше не хочу. Тебя для меня не существует. Не смей. Появляться. В моей жизни. Последнее, что Серёжа чувствует — давящие большие пальцы на горле.