Руководство по приручению парней

      На следующее утро все старательно делали вид, что ничего не произошло. Все, кроме Джека, с лица которого не сползала сальная улыбочка. За обеденным столом, сидя прямо напротив Бернадетт, он не спускал с нее глаз, всем своим видом показывая, как хорошо им было вчера вдвоем и что неплохо бы повторить увлекательную постельную гимнастику, но женщина упорно игнорировала нахальные намеки со стороны ненасытного подростка. Желая отвлечься, она завела с Гарри скучный разговор о хозяйстве и бытовых делах, с жалостью подмечая, что бессонная ночь оставила отпечаток на лицах и поведении домашних. Близнецы с пришибленным, жутко невыспавшимся видом уныло работали ложками, без особого аппетита поедая полуостывший гороховый суп. Твикс неприкаянно разлегся на холодильнике, окидывая туманным взглядом хмурое застолье. Гарри то и дело зевал, отвечал невпопад, отвлекаясь на Джековы ужимки. Разговор совершенно не клеился. Тогда Джек решил блеснуть остроумием и вставил похабную шутку про собственное «хозяйство», но никто не оценил.       — Че все такие сонные? — Неудавшийся комедиант обиженно надул губы. — Смешно же вышло!       — Джек… — Бернадетт осуждающе посмотрела на юного пошляка, приложила палец к губам, призывая к тишине. — «Когда я ем, я глух и нем», понимаешь?       — Ночью ты по-другому пела, принцесса-Бернадесса. Или ты забыла наши игры с виноградом? А со сливками? Помнишь? — Джек бесстыже подмигнул собеседнице и отогнул воротник рубашки, гордо демонстрируя окружающим свою шею со следами лиловых засосов.       Сбоку раздался оглушительный звон — это Морти нечаянно выронил ложку, пролив суп на колени себе и брату. Рик ошалело таращился на Джека из-за плеча Морти, даже не замечая, как по штанам растекается наваристый бульон. Гарри закашлялся, подавившись хлебной крошкой. Бернадетт прервала трапезу и спокойно, без суеты помогла дворецкому прийти в себя, между делом подала ребятам чистые салфетки, после чего так же спокойно села и продолжила завтракать. За все это время на ее лице не дрогнул ни один мускул. Она лишь сухо напомнила всем о важности соблюдения этикета за столом. Решив, что к нему это не относится, Джек пожал плечами и стал торопливо доедать, не переставая строить глазки партнерше. Будучи под впечатлением от самой незабываемой ночи в своей жизни, он искренне рассчитывал на продолжение, списывая капризы Берни на недосыпание или на типичную женскую «головную боль», которая, как подсказывал опыт, с легкостью лечится хорошей кожаной пилюлей, но все закончилось в то же утро, буквально сразу после завтрака.       Во время мытья посуды Бернадетт почувствовала шаловливые руки юноши на своей пояснице, ощутимо побаливавшей после продолжительных ночных кувырканий. Что, опять? Нет, это уже слишком! Сколько можно?! Не говоря ни слова, она наспех домыла свою тарелку, схватила новоиспеченного любовничка за руку и быстро потащила в свою комнату. Закрыв дверь и усадив непослушного птенца на кровать, хозяйка нависла над ним грозовой тучей, велев слушать внимательно.       — Я не попугай, Джек, и не собираюсь повторять дважды. Это важно, поэтому постарайся не хлопать ушами. Итак… Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. — Бернадетт строго посмотрела на симпатичного парнишку, стараясь не думать о том, как хорошо ей было под ним, на нем, с ним, в его объятиях. Отныне все это в прошлом. Ситуация выходила из-под контроля, тут уже не до сюсюканья. — То, что произошло вчера между нами, — это всего лишь разовая, мимолетная связь, не требующая продолжения или огласки. Я пошла тебе навстречу и дала то, о чем ты так просил. Но тебе почему-то не хватает ума держать язык за зубами. Мне не нравится, что ты пользуешься моей добротой и позоришь меня перед моими мальчиками, поэтому…       — Но я всего лишь…       — Цыц! Не перебивай старших! Что за дурная привычка! — Бернадетт жестко рассекла воздух рукой. Она явно была не в духе. Джек невольно вздрогнул, с горечью обнаружив, что его фирменные щенячьи глазки больше не способны склонить чашу весов в нужную сторону. Увы, серьезно-деловитое утро не терпело шалостей и безумств, которым благоволила верная подруга-ночь. Даже Салли ночью позволяла ему гораздо большее, чем утром или днем. Видимо, здесь такая же история, а значит, ничего не поделаешь, придется молча слушать и со всем соглашаться, совсем как его матери на родительском собрании. Сверкнув черными как смола глазами, Бернадетт продолжила: — Так вот, Джек, между нами ничего не поменялось, все остается по-прежнему: ты мой гость, я ценю тебя и уважаю, но если продолжишь вести себя как идиот, то и мое отношение к тебе будет соответствующим. Наглость и хамство не красят человека, и я не намерена терпеть это в собственном доме. Я могу стать строгой госпожой и как следует заняться твоим воспитанием, но, поверь, тебе это очень не понравится. Ты этого хочешь? Чтобы я обращалась с тобой как с животным?       — Нет, не хочу… — едва слышно выдавил Джек, ощущая, как предательски полыхают уши и щеки. Проклятье, кажется, он и в самом деле перегнул палку, забыв, с кем имеет дело. А ведь это не шутки! Судьба в любой момент могла повернуться к нему жопой из-за таких вот проделок. И что тогда? Стыдливо прикрыв шею воротником рубашки, он виновато опустил глаза и попросил прощения за свое поведение. Бернадетт вздохнула, потерла переносицу, в очередной раз мысленно спрашивая себя: какая муха ее укусила вчера? Неужели было так необходимо усложнять жизнь себе и другим?       — Я надеюсь на твое понимание, Джек. Ну в самом деле, не маленький ведь уже! Думай о том, с кем и как ты говоришь. Следи за языком, не распускай руки. Контролируй свои слова и поступки. Иначе окончательно растеряешь всех друзей и останешься один. И кто тебе поможет в трудной ситуации? Никто не поможет.       — Пожалуйста, простите меня. Я больше не буду, — тихо пообещал Джек, едва шевеля губами от ужаса. Перспектива лишиться поддержки пугала его до усрачки. Что угодно, только не это!.. Жизнь только начала налаживаться, не хватало спустить ее в унитаз из-за какого-то пустяка… Глупый, глупый член! Он с мольбой посмотрел на наставницу, желая сказать ей что-нибудь обнадеживающее, но та уже подошла к окну, бесшумно раздвинула полупрозрачный тюль, задумчиво оглядела яблоневый сад, подзаброшенный из-за всей этой суеты с новеньким. Вид летней природы и зелени расслаблял, восстанавливал нервные клетки. Жизнь за городом чудесна, кто бы что ни говорил.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила Бернадетт, успокаиваясь.       — Уже лучше, большое спасибо!       Джек лихо вскочил с кровати, вытянулся по струнке, стремясь всячески угодить, лишь бы добрая хозяюшка не превращалась в подобие своей дочери и не наказывала его. Или не бросала, что еще хуже. Но простит ли она его? Ведь ответа так и не последовало…       За окном жизнерадостно щебетали птицы, безмятежно трещала мошкара, мирно шуршали листья деревьев, покачиваясь на ветру. Старинные часы в углу беспристрастно отстукивали ход времени, которое тянулось словно резина. Молчание сводило с ума, но провинившийся не смел пикнуть в ожидании приговора. Бернадетт долго думала, прикидывала варианты, скользя взглядом с одной яблони на другую, и наконец нашла решение. Обернувшись к побледневшему мальчишке, она сильно удивилась его потерянному и разбитому виду: неужели она была так строга с ним? В постели все было гораздо строже, но ему понравилось… А критики боится. Вот ведь недотрога!       — Ну что ты как бедный родственник, Джек? Распрямись, расправь плечи. Вот, так-то лучше. У тебя хорошая осанка, зачем портить? — Приободрив паренька, женщина одарила его теплой улыбкой, давая понять, что не сердится. — Кажется, я поняла, в чем твоя проблема.       — В чем? — выдохнул Джек, стараясь не выдавать волнения. В голову, как назло, лезло всякое. Он, конечно, сомневался, что на него снова напялят пояс верности, ну а вдруг?       Бернадетт подошла к Джеку и мягко приобняла его за плечи. Запах чистой свежей ткани ни с чем не спутать — вдобавок к безупречной чистоте и выглаженности она имела нежный аромат кондиционера для белья, в котором стирались все вещи домашних. Наконец-то мальчишка пах свежестью весеннего луга, а не лекарствами, похотью и тем ужасным массажным маслом, которым провонял весь матрас, да так, что его в конце концов пришлось выкинуть.       — У тебя слишком много свободного времени, дорогой, тебе некуда девать лишнюю энергию. Так почему бы не пустить ее на дело? Нам с мальчиками пригодилась бы помощь в саду, в конюшнях, да и в доме есть чем заняться. Мы уже сто лет не убирали, все покрылось пылью, на чердаке и в подвале накопился всякий хлам. Ты бы нам очень помог, да и самому будет полезно развеяться, занять голову и руки трудом. Как ты на это смотришь, Джек?       Джек воспринял эту идею без особого энтузиазма. Помнится, мать одно время рьяно заставляла его искать подработку на лето, чтобы не слонялся без дела, но безуспешно. Стать раздатчиком листовок, разносчиком газет или мойщиком машин, как ебаный Билли, — все это отпугивало такого лентяя и бездельника, как Джек. Его тошнило от одного только слова «работа». Сидя паразитом на шее у родителей, он привык ни хера не делать и предпочел бы пинать балду до самой старости, но, похоже, халяве пришел конец. Бернадетт — это не мать или училка, забить на ее слова не получится. Джек хорошо понимал, что отказом на хозяйкино предложение крупно поднасрет сам себе. Ладно, черт с этим, в конце концов, он и правда задолжал этим людям. Так и быть, можно и поработать немного… Натянув фальшивую улыбку, Джек ответил, что с радостью поможет чем сможет. Обрадовавшись, Берни отпустила его с миром, попросив — для разминки — домыть посуду, оставшуюся после завтрака.       «Пиздец, барона понизили до ебаной посудомойки, — мрачно думал Джек, с неохотой надевая фартук. — А дальше что? Вымыть холодильник? Отдраить духовку? Вылизать плиту? Вытравить тараканов?»       Его опасения оказались не напрасны: в тот же вечер вся кухня блестела как новенькая, а «ебаная посудомойка» дрыхла без задних ног уже в половине десятого, знатно ухандокавшись за день.

***

      Постепенно, день за днем, Джек все больше втягивался в хозяйственные работы по дому: они с Гарри и близнецами вычистили бассейн и конюшни, облагородили яблоневый сад, починили сетку на теннисном корте, провели генеральную уборку всех помещений, вынесли мусор и даже установили самодельные качели во дворе. Бернадетт, как всегда, занималась стиркой и готовкой, радуясь тому, как слаженно работает новичок в команде. И в самом деле, благодаря совместному труду у Джека будто открылось второе дыхание: он обнаружил в себе массу скрытых талантов, от плотника до садовода. Не такой уж он рукожоп, оказывается! Конечно, поначалу он ленился, капризничал, фыркал и огрызался, не желая брать в руки молоток или лопату, но, попробовав, осознал, как это классно — создавать что-то своими руками, наводить порядок и чистоту, трудясь бок о бок с друзьями. То, что раньше казалось тягомотиной, начало приносить удовольствие, и теперь он и дня не мог просидеть без дела.       — Чем займемся сегодня? — спрашивал Джек утром с набитым ртом. Домашние приятно удивлялись такой активности своего любимца и наперебой подыскивали ему подходящее занятие.       Джек сдержал слово и больше не приставал с глупостями к Бернадетт. Наоборот, он всячески старался выслужиться перед ней: помогал со стиркой, готовкой, гладил белье, сортировал вещи — одним словом, делал все, чтобы стать незаменимым для своей новой семьи, а в особенности для ее могущественной главы. Эрекция все меньше беспокоила Джека — на нее попросту не оставалось ни сил, ни времени: в течение дня он так уставал, что не смог бы поднять собственный член, даже если бы сильно захотел. Даже если бы увидел Шеннон голой и смазанной в нужных местах, на новом шикарном матрасе… Сестренка снилась ему несколько раз, и все эти сны заканчивались бурным семяизвержением. Тело само сбрасывало накопившееся напряжение, и этого вполне хватало для поддержания яичного тонуса. Забавно, что у Рика происходило то же самое с тех пор, как у них поселился Джек. Морти давно привык к беспокойной возне и глухим стонам братца, будящим его по ночам или ближе к рассвету. В таких случаях выручало проверенное средство — резкий тычок локтем в бок или кулаком в плечо, после чего можно было спокойно спать дальше.       Досуг Джека состоял не только из ежедневных забот и рутины, в нем также присутствовал активный отдых и развлечения: игра в теннис на открытом корте, конные прогулки на природе (сбылась мечта близнецов!), плавание в свежевычищенном бассейне и многое другое. Иногда, в жару, все члены семьи собирались в сыром холодном подвале, в котором у Гарри охлаждалось пиво, и увлеченно катали шары за бильярдным столом или играли в дартс. Джеку приглянулся огромный чердак, заставленный классическими игровыми автоматами. В свободное время парнишка зависал за игрой в «Мортал Комбат» и «Уличного бойца», с переменным успехом надирая задницы Рику и Морти, предпочитавшим гонки и логические игры. Ребята даже организовали целый турнир с наградами в виде конфет и печенек и настойчиво звали поучаствовать Берни, но та всегда отказывалась, объясняя это тем, что не терпит насилия, даже виртуального, и посылала вместо себя Гарри, который в зависимости от количества выпитого алкоголя мог либо удивлять чудесами «старой школы», либо бездарно сливать раунд за раундом, кривясь от кровавых фаталити, которыми всякий раз «награждали» его персонажей. Особой кровожадностью отличался Джек, в клочья рвавший поверженных одного за другим. В такие моменты его лицо растягивалось в счастливой улыбке. Ему нравилось нагибать и доминировать, а потом лопать честно завоеванные вкусняшки. Он много раз становился чемпионом по аркадным файтингам и с удовольствием принимал заслуженную похвалу.       От физических нагрузок на свежем воздухе, под жарким летним солнцем Джек заметно окреп, поднакачался и заработал превосходный загар. В хорошую погоду он трудился в узких коротких шортах, с обнаженным торсом, чем выгодно выделялся на фоне бледных поганок Далтонов. Правда, при появлении Бернадетт парнишка смущенно накидывал на загорелые плечи майку или полотенце, стараясь особо не отсвечивать своим рельефом. Заботливая хозяйка всегда находила минуту-другую, чтобы угостить мальчиков каким-нибудь вкусным тонизирующим напитком, и следила, чтобы они не схлопотали солнечный удар и работали или гуляли в головных уборах — будь то кепка, панамка или бандана. И, конечно, напоминала им, чтобы пили побольше жидкости и не забывали отдыхать в тенечке.       Джек многого добился благодаря упорному труду и работе над собой. Мышцы привыкли к нагрузкам и балдели от приятного ощущения усталости и укрепления; мысли упорядочились, как страницы документов в папке отличника; тревога сошла на нет, уступив место светлой надежде и вере в себя и свои силы; хаос и обреченность прошлой жизни казались чем-то смешным и нелепым. Он заново обретал себя, свое место, свое призвание, учился новому. Жить в гармонии с собой и другими — это потрясающе! Бесценный урок, которому не научат ни в одной школе… Единственное, чего не хватало для полного счастья, — это любимый скейтборд. Он облазал каждый уголок огромной фермы в поисках подходящего средства передвижения, но нашел лишь ржавый велосипед времен прошлого столетия, который не подлежал восстановлению. Какой облом! А так хотелось на чем-нибудь покататься по бескрайним зеленым просторам…       Видя страдания Джека, Рик и Морти решили научить его верховой езде. Братья дали ему самую спокойную и покладистую кобылку на всем белом свете и приступили к занятиям, но практически сразу возникла проблема: городской парень, выросший в смоге и шуме моторов, с огромным трудом держался в седле, совершенно не справляясь с вверенным ему живым существом. Стоило лошадке сойти с протоптанной дорожки или перейти с обычного шага на ускоренный, как Джек истерично бросал поводья и вцеплялся в конскую гриву, вопя о помощи. Всем, включая самого Джека, стало довольно очевидно, что всадник из него никудышный. А кататься очень хотелось.       Для Рика настал звездный час. Как самый опытный из братьев, он любезно предложил Джеку свою помощь, усаживаясь позади него с выражением довольного кота, дорвавшегося до сметанки. Под тихие смешки Морти Джек вздохнул, соглашаясь с таким раскладом. В конце концов, лучше ездить с похотливым инструктором, чем вообще никак из-за долбаного страха. И он не прогадал: присутствие Рика за спиной вселяло уверенность и спокойствие. Сердце больше не колотилось в припадке, глаза перестали слезиться, напряжение осталось позади. Овраги и болотца больше не вызывали панику, появилась смелость глядеть по сторонам, а не тупо пялиться в одну точку. К концу тренировочного заезда Джек заметил, что впервые улыбается, сидя верхом на лошади. Морти тоже заметил это и похвалил его, а Рик тепло обнял, поздравив с удачной прогулкой. Джек светился от радости, как начищенный четвертак. Еще одна успешная работа в команде. Браво, блестяще! С тех пор Рик стал его постоянным спутником.       Как только езда на лошадях была освоена, близнецы показали Джеку безумно красивые и живописные места: солнечную равнину, усеянную гигантскими подсолнухами, огромный водопад с радугой, магически переливающейся на свету, величественное нагорье, откуда была видна вся долина, расцветавшая в это время года, и многое другое. Джек пребывал под впечатлением, пораженный масштабами и величием девственно-нетронутой природы. От некоторых видов захватывало дух. Во время путешествий они ни разу не встречали людей, только птиц и диких животных. Один раз даже набрели на берлогу с медвежатами — пришлось в спешке уносить ноги. Морти тогда так резво пришпорил свою Бесси, что сам не заметил, как потерял фляжку с водой. Они потом еще долго вспоминали этот случай, весело подшучивая над ситуацией.       — У страха глаза велики, во! — Морти дико таращил глаза, заставляя окружающих покатываться со смеху. Он умел рассмешить всего одной фразой и своей мимикой. Джек часто ловил себя на мысли, что из Морти вышел бы отличный комик, будь он чуточку общительнее.       Предоставленные сами себе, ребята наслаждались летом: купались в речке, загорали на берегу, строили песчаные замки, мыли и расчесывали лошадей, играли в прятки и догонялки, лузгали семечки, собирали грибы и дикие ягоды, ставили палатки (однажды дикий кабан утащил спальный мешок Джека, и ему пришлось спать вместе с Риком, при этом в булки подозрительно упиралось что-то твердое), варили уху и жарили зефирки на костре, пели песни под гитару (оказывается, Морти умел играть и прекрасно исполнял свой любимый «Дым над водой»), делились мечтами, уютно прижимаясь друг к другу под звездным небом. Джеку было хорошо с братьями, а братьям с ним. Они возвращались после ночевок в лесу озябшие, уставшие, насквозь пропахшие костром и приключениями, но веселые и довольные. Бернадетт была счастлива, что Джек сумел найти общий язык с Далтонами и сделал это лето самым незабываемым в их жизни. После душа и отдыха все трое собирались на кухне и рассказывали ей про свои приключения за чашечкой какао.       Помимо прочего, Рик и Морти показали Джеку могилу их матери: она была похоронена недалеко от дома, у кромки леса. Он давно заметил это захоронение, но не решался спросить, чье оно. Вблизи могила выглядела еще аккуратнее: небольшой, обложенный камнями курган под ветвями старого клена, искусственная свеча, вмонтированная в могучий ствол дерева, и целая рассада нежно-розовых пионов. Джеку всегда казалось, что это могила мужа Бернадетт, но тусклые лица близнецов говорили сами за себя.       — Она была молодой, — с горечью поведал Рик, когда все трое собрались под величественной сенью старого клена. Его губы заметно дрожали от чувства острой несправедливости.       — Очень молодой, — тихо согласился Морти. Он бережно положил сплетенный венок из одуванчиков у изголовья могилы.       — И красивой… Бабуленька говорит, на светских приемах ей не было равных. — Рик улыбнулся грустной улыбкой, часто моргая покрасневшими глазами. Стоявший рядом Джек заботливо взял его за напряженную руку, давая понять, что всегда будет рядом. Рик с благодарностью обернулся к другу.       — И доброй… Помогала всем, кому могла, даже… — Морти неожиданно умолк на полуслове, не в силах проглотить комок, вставший поперек горла.       — Наша мама, она… Она была замечательной. Ты бы ей понравился, Джек. — Рик крепко обнял парня. Тихо всхлипывая, к ним присоединился и Морти. Теплые объятия смягчали боль утраты. — Ты бы обязательно ей понравился. Прости, временами накатывает…       — Я понимаю. Все нормально.       Осторожно, стараясь не задеть благоухающие бутоны, Джек почтительно опустился на колени у могилы, приложил ладонь к крупному теплому камню, задумался. Очень, очень жаль, что мать его друзей мертва уже много лет… И много кто еще. Каждый день кто-то страдал и умирал из-за Джульет. Из-за этой злобной суки, возомнившей себя ангелом смерти. Джек отчетливо видел ее рожу, искаженную нечеловеческой злобой, слышал едкий противный смешок, больше похожий на воронье карканье. Пока он прохлаждается на загородной ферме, она уже наверняка копит силы, замышляя очередную пакость. Интуиция подсказывала: если он не разберется с ней раз и навсегда, то скоро увидит могилы матери и сестры… А затем и свою собственную. Ну уж нет, не бывать этому! Пальцы сжались в кулак, взгляд стал твердым и суровым. Как там говорила классная руководилка? «Знания — это сила»? Что ж, значит, пришло время стать сильным, тем более что источник знаний находится совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки!       Вернувшись домой, Джек умыл лицо и руки, переоделся, выпил стакан воды для уверенности, после чего участливо подсел к Берни и попросил рассказать ему все, что она знает о дочери. Его интересовала каждая мелочь, которую можно использовать как козырь, как тайное оружие в предстоящей битве.       — А-а, вижу, ты готов поговорить об этом? Прекрасно. Давно пора. — Бернадетт охотно сняла очки и отложила шитье, усаживаясь поудобнее. Близнецы уехали за продуктами, Гарри лениво покачивался в своем любимом кресле-качалке на крыльце, а Твикс сладко дремал у него на коленях. Более удобной обстановки для личного разговора и представить нельзя. — Итак, Джек. Что именно ты хочешь узнать?       — Причину ее долбанутости, конечно же! — воскликнул Джек, сгорая от нетерпения. Маньячка знала о нем все: от непереносимости вида крови до тайной любви к сестре. Разве это справедливо? Необходимо как можно скорее восстановить равновесие в мире грязных секретов, но сперва, конечно же, пожаловаться: — Она возненавидела меня с первого дня, со мной никто так не обращался, как она!.. Бешеная! И вообще — такое чувство, что эта, извините, дрянь обладает патологической ненавистью к нам, парням, и только к нам!       — Почему ты так решил? — задала наводящий вопрос Берни. Она не переставала восхищаться потрясающей наблюдательностью юноши, а его мимике и жестикуляции позавидовали бы лучшие актеры Бродвея. В такие моменты он расцветал, смотреть и слушать было одно удовольствие.       — Ну, во-первых, она не держит у себя девчонок. Анжелика же не считается, да? — Дождавшись утвердительного кивка наставницы, Джек продолжил загибать пальцы: — Во-вторых, она спокойно могла наказать Веснушку за общение со мной, но не стала этого делать. Ей нравится унижать и калечить молодых здоровых парней, она как будто мстит за свои детские комплексы или какие-то обидки… Только я ей ничего не сделал! И брат Марти, которого она убила! И сам Марти! Анжелика тоже ни в чем не виновата! И тот ее любимчик-качок, которого она принесла в жертву африканскому племени, знаете, наверное. О ее жестокости ходят легенды! В чем причина? Посвятите же меня, Берни!       Нащупав двумя пальцами золотое распятие на груди, Бернадетт мысленно попросила прощения у жертв безрассудного поведения дочери. Некоторых она знала хорошо, некоторых не очень, но жалела всех одинаково. Та же Анжелика была кротким милым пареньком — до насильственной смены пола и промывки мозгов. Теперь на него нельзя было взглянуть без сострадания. Как жаль, что ей тогда не хватило решимости вмешаться и спасти беднягу. Авторитет садистки в то время был настолько велик, что ей позволяли многое, к тому же Бернадетт опасалась подставлять под удар своих мальчиков. Пришлось смириться с собственным бессилием.       — Ты прав, Джек. Как бы банально ни звучало, но корень ее проблем действительно кроется в детстве. Видишь ли, мой муж, Говард, всегда хотел мальчика, но судьба распорядилась иначе — родилась девочка. Это обстоятельство ничуть не смущало упертого Говарда. Он воспитывал ее как мальчика: заставлял играть в бейсбол и тренироваться, брал с собой на рыбалку и в туристические походы, запрещал отращивать волосы, одевал в мужскую одежду и грезил о военном училище для нашей малышки… Хотел сделать из нее подобие солдата Джейн. Для чего? Я не знаю. Такова была его отцовская воля, которой мы все были вынуждены подчиняться.       У Джека отвисла челюсть от услышанного. Спартанское воспитание объясняло, откуда у этой твари столько сил, мускулов и хладнокровия. Яйца у нее явно побольше, чем у того же Клыка со всей его компанией псевдомужиков! Спасибо папочке, что поднатаскал свою девочку, превратил ее в настоящую машину для убийств. «Отцовская воля», как же… Фрик долбаный.       — Да уж, ну дела… А вы не пробовали родить ему мальчика, чтобы отвязался? Простите, чтобы отстал.       — Не извиняйся, Джек, не стоит. Говард был… — Бернадетт подчеркнуто поморщила переносицу, подбирая слова. — Специфическим человеком. Его вечно что-то не устраивало, он все стремился переделать по-своему. «Я художник, я так вижу». Нас связывали сугубо деловые отношения наших семей. Старые договоренности, обязательства перед родом и все в таком духе. Чтобы отдать все долги, от меня требовалось выйти замуж за Говарда и родить ребенка, про его стремление заполучить наследника я узнала уже после родов. Думаешь, такой отец заслуживал второго шанса? Он и так был жесток и беспощаден с нашей единственной дочерью, постоянно требовал от нее быть лучше, сильнее, ни во что не ставил ее достижения и успехи. А ведь она с отличием окончила школу, самую престижную во всем округе! Конкурс в пятьсот человек на место — каково, а? Жаль, такие, как Говард, не видят дальше своего носа.       — Ну не-ет, — разочарованно протянул Джек, откидываясь на спинку дивана. Кажется, он догадывался, к чему она клонит.       — Что такое, Джек? — не поняла Бернадетт.       — Сейчас вы скажете, что во всем опять виноваты мужчины, да? Тиран-отец и отличница-дочка — это же полностью снимает вину с вашей лапоньки!       — Нет, Джек, я так не скажу. Ничто не оправдывает насилие, жестокость и убийства. Я, как мать, безусловно, несу ответственность за чудовищные поступки своей дочери, но если она осознанно, на протяжении многих лет творит зло и наслаждается этим — значит, дело в ней и только в ней. Я любила ее и всегда была рядом, чтобы выслушать и поддержать, но, видимо, этого оказалось недостаточно. Она всегда считала себя умнее всех и стремилась к свободе самовыражения. Неудивительно, что она сбежала из дома при первой удобной возможности с приглянувшимся ей мальчиком.       — Что?! — Джек округлил глаза. — Вы не шутите? Разве она способна кого-то любить?       Бернадетт хмыкнула, понимая, как странно это звучит.       — Нет, не шучу. Я даже больше скажу — она до сих пор любит. То, что она вытворяла с тобой, с другими, — для нее это и есть любовь. Такой она видит ее сквозь призму ненависти и злобы.       — Жеваный крот… — выдохнул Джек, не зная, что сказать. — Да у нее логика прирожденной маньячки!       — Каждый трактует любовь по-своему. — Бернадетт сделала паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха, словно перед прыжком в черный, липкий, зловонный, гадкий, беспросветный омут, в котором откисал больной рассудок ее дочери. — Конечно, садисты, насильники, психопаты и прочие изгои видят это чувство иначе, чем обычные люди. Их любовь — это не больше чем болезненная одержимость, граничащая с безумием, помноженным на эгоизм. В своем слепом стремлении к удовольствию они не остановятся ни перед чем, пока от объекта их «любви» не останутся лишь истерзанные останки. Такова цена их больной, извращенной страсти. К сожалению, моя дочь тоже погрязла в насилии, да так глубоко, что уже не стесняется показывать это на публике. Дурдом! Своей вседозволенностью она искушает других баронов, из-за чего страдает все больше молодых, ни в чем не повинных ребят. Она как гнилой плод в корзинке свежих фруктов: гниет сама и заражает других. С этим надо что-то делать, иначе вся организация скоро превратится в один огромный бордель!       — Это точно, лучше и не скажешь, — согласился Джек, помня об ужасах абортов и насилии над малышней. Всему должен быть предел. В том числе и собственным прихотям. Фантазии про «тысячи девственниц» теперь казались смехотворной ерундой. Зачем столько? Хватит и пары сотен, в качестве награды за убийство сучки… Он заговорщически потер руки. — Значит, придется от нее избавиться?       Бернадетт молча отвела взгляд, вздохнула, как будто был какой-то смысл в том, чтобы оттягивать неизбежное. Ответ застыл на приоткрытых губах, сердце сжалось, словно пронзенное сразу десятком маленьких невидимых иголочек. Да, их семью сложно назвать благополучной. Брак по расчету, ребенок ради карьеры, одержимый муж — все это совершенно не способствовало ни гармонии, ни счастью, ни процветанию, и закономерный итог — безвозвратное отдаление дочери и превращение ее в кровожадное нечто. Пытки, издевательства, загубленные жизни, бесконечный круговорот зла и насилия… Больно сознавать, что причиной всему этому ее родное, ненаглядное чадо, которое она заботливо выносила под сердцем, родила, воспитывала, купала, пеленала, которому читала добрые сказки перед сном, у кроватки которого дежурила днями и ночами, ласково называя своим маленьким чудом. Засыпая, она не раз видела в светленькой прелестной дочурке свое будущее… Которое теперь придется безжалостно выкорчевывать, как уродливый трухлявый пенек, бывший когда-то молодым и здоровым деревцем, подающим надежды…       — Да, Джек. Нам придется от нее избавиться. Но ни в коем случае не по-варварски. Только дипломатическим путем. Я уже работаю над твоим повышением и попутно готовлю для начальства обновленный свод правил внутреннего распорядка. Это должно помочь.       — Берни, вы шутите? — Джек не мигая смотрел на наставницу. — Как ваши писульки помогут в борьбе с психопаткой? Она же отмороженная! Неужели нельзя просто заманить ее сюда и всей толпой ушатать где-нибудь в лесу? Пусть Гарри захватит ломик или лопату, а мы с ребятами быстренько подсуетимся, соорудим ловушку, как на мамонта или что-то типа того. Достаточно всего лишь найти где-нибудь острых кольев, да побольше, и…       Джек замолчал, заметив, что Бернадетт смотрит на него как на ребенка. Обидный взгляд.       — Дорогой, по-моему, ты переиграл в свои видеоигры. Неужели ты считаешь разумным отвечать насилием на насилие?       — Конечно! А как иначе-то? — Джек скептически пожал плечами. — Разве она заслуживает иного? Да она раздавит меня, как букашку, если я снова попадусь ей на глаза!       — Больше она никого не раздавит. Особенно тебя, — твердо пообещала наставница. Видя, что юноша собирается спорить, она многозначительно добавила: — Дорогой, помни: твоя главная задача состоит не в том, чтобы любой ценой отомстить обидчику, а в том, чтобы в процессе восстановления справедливости не опускаться до уровня животного. До ее уровня. Понимаешь, о чем я?       Глаза Берни, две большие черные точки, загадочно блеснули в приглушенном свете гостиной. Джек остро ощутил стыд за ту ночь, когда они вдвоем, по его инициативе, опустились до уровня первобытных инстинктов, стали Адамом и Евой, познающими радости плотского удовольствия. Он вел себя как скотина ночью, приставал наутро, а она все равно простила. Это отбивало всякое желание спорить.       — Хорошо, я вам верю. Будь по-вашему. — Джек рассеянно почесал затылок. — А все-таки есть у нее слабые места? Что-то такое, какое-нибудь средство, что может вразумить ее, если понадобится? Должно же быть хоть что-то!       — Да, было такое средство. Ее отец и мой муж, Говард. Единственный человек, которого она боялась. Вот только он уже четверть века покоится вместе со своей съемочной группой под горной лавиной где-то в Гималаях. В своей основной работе в качестве кинооператора он был таким же дотошным, как и в воспитании ребенка, — все время требовал лучшего результата, заставлял переделывать, цеплялся к каждой мелочи… Его инициатива задержаться в горах, чтобы снять пару лишних дублей, стоила жизни многим хорошим людям. Все произошло быстро и внезапно, как всегда. Мир их праху…       Джеку показалось, что Бернадетт произнесла последние слова с каким-то неискренним оттенком, и он был прав: она никогда особо не горевала из-за трагедии, наоборот — в тот день у нее будто камень с души упал. День Избавления, с большой буквы. Жаль только, что такой ценой и при таких обстоятельствах. Дочь покинула ее дом в ту же ночь, заставив изрядно поволноваться. Сухая записка с просьбой не искать да незаправленная постель — вот и все, что она оставила после своего ухода.       — А тот парень, с которым она сбежала? — Джек цеплялся за любую ниточку, которая могла помочь. — Как ему удалось приручить эту дикую штучку?       Бернадетт рассмеялась, оценив удачное выражение.       — Ох, Джек, нравится мне твое чувство юмора!.. Того парня звали Чарли Фенниган, они познакомились еще в школе, вместе ходили на тренировки, на занятия по борьбе… Ну и, как часто водится у подростков, дружба быстро переросла в привязанность, а может, и во что-то большее, раз они решили, что уже достаточно взрослые для самостоятельной жизни. Чарли тоже не устраивали отношения с родителями, но в одиночку он бы ни за что не решился на столь отчаянный шаг. Увы, он не устоял перед чарами моей дочери и сделал все, чтобы исполнить ее мечту, а заодно сам заразился навязчивой идеей о побеге… Денег у них было предостаточно — мальчишка накануне вычистил отцовский сейф и где-то раздобыл фальшивые паспорта. В течение следующих пяти лет мы с его родителями прочесали половину земного шара, но так и не нашли своих непутевых отпрысков. Где и как они прятались, чем занимались, как умудрялись столько времени водить нас за нос — до сих пор остается загадкой. Честно, Джек, я не знаю. Даже лучшие детективы, профессионалы своего дела, нанятые за огромные деньги, лишь бессильно разводили руками и терялись в догадках, каждый раз возвращаясь с охоты ни с чем. Один знаменитый сыщик выдвинул предположение, что наши дети, вероятно, каким-то образом выехали из страны, его коллега подхватил эту версию, провел собственное расследование и клялся, что видел их в Боливии, но правду до сих пор никто не знает. Она так и не рассказала, где пропадала эти долгие пять лет, сводя нас с ума. Говорит, что ничего не помнит, но… Верится с трудом.       — А Чарли вам не рассказывал? Может, лучше спросить его? — Джек нетерпеливо заерзал на диване с таким видом, будто готов сию секунду броситься на поиски главного свидетеля. Фенниган представлялся ему замкнутым, неуверенным ботаником-домоседом, у которого напрочь снесло крышу, раз он решил сбежать в закат с родительскими деньгами и первой встречной девкой, а значит, разговорить его не составит труда.       — Я бы и сама рада, дорогой, но видишь ли, в чем дело: парень по имени Чарли, поддавшийся соблазну провернуть столь неоднозначную авантюру, просто… исчез. — Бернадетт беспомощно развела руками, совсем как те детективы, о которых она говорила минуту назад. — Ни следа, ни намека на существование, вообще ничего. Как будто и не было никогда. А дочь… В том состоянии, в котором ее нашли, она не могла ничего поведать. Она сама была… на грани исчезновения. Ты видел огромный шрам у нее на животе? На границе с Мексикой ее жестоко избили и выпустили кишки, бросив умирать на мокрой холодной земле, под проливным дождем. Все произошло глубокой ночью, на съезде с малооживленной трассы. Там неподалеку очень кстати уединилась парочка экстремалов, любителей посверкать голыми задницами под светом луны, но, так как погодка не задалась, они скучали под навесом: пили пиво, курили травку — и вдруг увидели, как из проезжавшего мимо микроавтобуса прямо на ходу выкинули израненное, поломанное, исковерканное тело. Само собой, эти хиппи здорово испугались, вызвали скорую, полицию… Ей крепко досталось, Джек. С тех пор у нее начались эти странности. Я долго не хотела себе в этом признаться, но когда это произошло с Риком и Морти, мне пришлось сделать выбор и потерять свою дочь, уже навсегда. Я пошла на этот шаг, точно зная, что больше ее не увижу. По крайней мере в своем доме. А может, и в своей жизни. Вместо решения проблемы я предпочла ее избегать. Бросила психически нестабильную дочь совершенно одну в этом ужасном месте, полном соблазнов, и понадеялась на лучшее… Как глупо.       Джек брезгливо поежился, угадывая нотки сочувствия в голосе Бернадетт. Это было так странно — сочувствовать бессердечной твари. Он пристально посмотрел в лицо рассказчицы, надеясь, что ему послышалось, но, к огромному возмущению, довольно быстро убедился в обратном. Из груди вырвался сдавленный стон:       — Вам что, жаль ее?!       Тяжелое прошлое психопатки не пробудило в Джеке ни капли сострадания: он по-прежнему испытывал к ней лишь злость и презрение и не собирался менять своего отношения даже из уважения к ее матери. Какая, блядь, разница, что с ней сделали?! Дерьмо случается, это жизнь, здесь такое на каждом шагу! Отец Джека бросил их семью, когда они нуждались в нем больше всего; молча собрал шмотки и исчез в одно прекрасное утро, спихнув двоих маленьких детей на шею матери, которой пришлось пахать на трех работах, чтобы сводить концы с концами. Вопреки всему, брат с сестрой благополучно выросли и не стали извергами, не отправились мстить непонятно кому только из-за того, что мама не могла купить им дорогую игрушку или новенький телефон, с какими ходила половина школы. Эдак можно и Гитлера оправдать — мол, бедный парень, как жаль, что его талант художника никто не оценил в свое время, посмотрите, к каким последствиям это привело! Нет уж, хуюшки! Мразь всегда остается мразью, и прошлое, каким бы тяжелым оно ни было, не играет абсолютно никакой роли! Нечего жалеть всяких уебков, особенно тех, кто упивается чужими страданиями!       Бернадетт хватило короткого взгляда, чтобы прочитать на лице юноши все, что творилось у него в душе. Она разделяла чувства бедного мальчика, прошедшего через ад, чтобы оказаться здесь, в безопасности, и не могла винить его в предвзятости, даже несмотря на то что речь шла о родном и некогда любимом человеке, ее плоти и крови. Слишком много боли причиняли руки, когда-то старательно выводившие на бумаге слово «мама», которое едва можно было разобрать среди детских каракулей и абстрактных рисунков. Она до сих пор хранила этот альбом — реликвию прошлого, напоминание о счастливом времени. Порой казалось, что в день смерти Говарда умерла и та светлая невинная девочка, которую она знала, а взамен явился злой двойник, неудачная копия, впитавшая в себя все худшее, что только можно найти в этом мире.       — Мне жаль, Джек… — честно призналась Бернадетт, пряча дрожащие пальцы в складках домашнего платья. Ей было нелегко произносить это вслух, но фразу требовалось закончить, иначе она теряла всякий смысл. — Жаль, что она не погибла в ту ночь… Выжила, несмотря на чудовищные раны… Родители Чарли — настоящие счастливчики. Они никогда не познают всю боль и разочарование, какое способно причинить собственное дитя. В какой-то степени я завидую им, их утрате. Да простят меня боги и духи предков за эти слова, но это… Это правда. Если бы можно было отмотать время назад, я бы прислушалась к врачам и согласилась на эвтаназию для нее. Это было бы самым разумным решением. Пусть и вопреки родительскому сердцу.       Джека шокировало неожиданное откровение Бернадетт; он даже сперва подумал, что это шутка, но слезы, печально заблестевшие в уголках ее прекрасных глаз, говорили об обратном. Господи, похоже, она и в самом деле не рада, что не послушала тогда совета мудрых врачей. Он ненавидел Джульет, от всей души желал ей смерти, но даже не предполагал, что ее мать глубоко внутри мечтает о том же, пусть и задним числом… Интересно, как часто ей приходилось краснеть и оправдываться за дочь, чтобы прийти к такому заключению? А ведь ее грехи — это не какие-то там двойки и прогулы, это нечто гораздо страшнее… Жить с таким грузом — то еще испытание, настоящий вынос мозга для любого нормального родителя. Джек прекрасно помнил выражение лица мамы, когда та возвращалась с очередного родительского собрания, и ясно представил себе похожее выражение лица Бернадетт, когда она наблюдала за происходящим на сцене на шоу талантов. Схожие ощущения, только это, должно быть, в тысячу раз больнее. Творя зло и бесчинства, Джульет мучила не только своих многочисленных безмолвных жертв, вынужденных подчиняться ее жестокой воле. Она мучила свою родную мать, которая была в курсе всех ее «подвигов» и незаслуженно считала себя виноватой в том, что позволила всему этому случиться.       Потрясенный до глубины души невеселым открытием, мальчишка подсел поближе к расстроенной наставнице, нежно взял ее за руку, почтительно коснулся губами старой, огрубевшей от времени и забот кожи, ласково прижался щекой, выражая глубочайшую признательность. Совесть — редкая гостья в жизни Джека, но благодаря усилиям Бернадетт она все чаще посещала его, заставляя пересматривать свое отношение ко многим вещам и поступкам. Вот и сейчас под влиянием этого удивительного чувства он испытывал раскаяние за все обиды, которыми бездумно нагружал свою несчастную маму, которой и так приходилось нелегко после ухода отца. Бедняжка, наверняка она, как и госпожа, не находит покоя после пропажи сына, рвет на себе волосы, считает себя никудышной матерью, но ведь это не так! Она сделала все, что могла, как и Бернадетт! Джек встрепенулся, понимая, что не может оставить это просто так. Он слез с дивана и, не выпуская руки необыкновенной женщины, опустился перед ней на одно колено, напоминая благородного рыцаря, просящего благословения прекрасной королевы на новые подвиги во имя империи.       — Берни! Дорогая наша, любимая, незаменимая Берни! — Джек говорил от чистого сердца, не стесняясь, что его могли услышать внезапно вернувшиеся близнецы или дворецкий. Плевать, лишь бы она была счастлива. — Вам не за что винить себя! Вы спасли меня, спасли Рика, спасли Морти! Гарри и Твикса тоже спасли! Если бы не вы, нас бы уже давно не было! На вас столько всего держится! Мы вас очень-очень любим и всегда поддержим, что бы ни случилось! Пожалуйста, не расстраивайтесь! Все будет хорошо! Вместе мы справимся, вот увидите!       Наставница широко улыбнулась, ласково взъерошила волосы своему питомцу. Его теплые, искренние слова запали ей глубоко в душу, доставили неподдельную радость, невероятно восхитили. Слова не мальчика, но мужа, который расцветал и становился лучше с каждым днем, закаляя не только тело, но и характер. Разница между прошлым Джеком и нынешним была столь велика, что можно было подумать, будто это два разных человека. Любовь, забота и ласка позволили распуститься этому нежному весеннему цветку, заигравшему новыми красками. Без сомнения, при должном уходе он обязательно покажет себя в предстоящих делах и в будущем станет главным украшением ее сада.       — Да, ты прав, дорогой. Спасибо за поддержку. Мне очень приятно видеть ваши сытые, довольные мордашки, знать, что вы растете достойными людьми, поступаете правильно и по совести, руководствуясь принципами морали и собственным сердцем. Значит, все было не зря. Я тоже вас очень люблю, больше жизни! Вы трое — мое самое драгоценное сокровище! Особенно ты, Джек. Ты сдержал слово и провел огромную работу над собой! Я так тобой горжусь!       Преисполненный благодарности, Джек бросился на шею привставшей женщине, крепко обнял ее, едва не сбив с ног. Ее слова действительно много значили для него, а от мягкого, доверительного тона, которым они были произнесены, сердце радостно билось быстрее. Его так редко хвалили, что он уже отвык от этого волшебного чувства. Казалось, еще чуть-чуть, и он засветится от восторга, переполнявшего каждую клеточку тела.       — Спасибо! Спасибо вам, Берни!.. Спасибо! — горячо благодарил Джек, обнимая Бернадетт и ластясь к ней, словно котенок. Бернадетт отвечала взаимностью, не забывая, впрочем, следить за тем, чтобы объятия не выходили за рамки платонических — мало ли, вдруг гормоны снова дадут о себе знать… Однако кое за чем она все же не уследила.       — Простите, госпожа, я… — Дворецкий застыл на пороге, не зная, как реагировать на увиденное. Какого?.. Святые угодники! Неужели кровать опять будет скрипеть всю ночь, не давая покоя? Или все планировалось устроить прямо здесь, посреди гостиной? Хорошо хоть днем, пока ребят нет дома, но он-то еще здесь! Могли бы хоть предупредить — повесить табличку, оставить записку или элементарно прикрыть двери… Стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, он договорил подчеркнуто деловым тоном: — Могу я быть чем-нибудь полезен?       Смущенная парочка быстро переглянулась. Похоже, их обжимания и впрямь носили откровенный характер. У мальчишки заметно порозовели щеки, он не поднимал взгляда, делая вид, что рассматривает ковер. Хозяйка, расчувствовавшись, деликатно промакивала уголки глаз маленьким шелковым платочком, при этом ее фигура и осанка оставались безупречными, как всегда. Гарри вспомнилась прочитанная где-то цитата: «Леди всегда сохраняет лицо, в любой ситуации». Да уж, глядя на эту картину, точнее и не скажешь.       — Гарри, дорогой, будь любезен — приготовь нам крепкого чаю, — попросила Бернадетт, не отрываясь от своего занятия.       — Конечно, как пожелаете.       Дворецкий отвесил учтивый поклон и удалился на кухню. Убедившись, что он ушел, Берни плотно закрыла за ним двойные дубовые двери.       — Неловко вышло, — с ухмылкой заметил Джек, усаживаясь обратно на диван. Он неотрывно следил за действиями Бернадетт, чувствуя нарастающее волнение. Господи боже, зачем она закрыла двери? Неужели хочет развить эту неловкость во что-то большее? А как же уговор? С другой стороны, она хозяйка, отказывать тоже невежливо. Вот блин! Что же делать?       Вопреки ожиданиям, ничего страшного не случилось: наставница не стала лезть к нему в штаны или настаивать на интиме. Вместо этого она с озадаченным видом подошла к камину и взяла фото близнецов в красивой резной рамочке. Джек уже не раз видел это фото — его трудно не заметить, учитывая, что оно стоит на самом видном месте. Мальчики на нем выглядели раза в два младше, чем сейчас, впрочем, улыбчивые и жизнерадостные как всегда; оба в одинаковых миленьких узорчатых безрукавках поверх безупречно подогнанных голубых рубашечек, неотличимые друг от друга как две капли воды, не считая того, что Морти в то время носил круглые, как у Гарри Поттера, очки, а Рик лучезарно отсвечивал брекетами. Надпись на обороте гласила: «Первый раз в первый класс. Вперед, за знаниями!» Бернадетт очень любила это фото и дорожила памятным моментом, запечатленным на нем. В тот день она привела своих мальчиков в школу, желая обеспечить им самое лучшее образование, какое только могли предложить в стенах их организации. Мисс Тэтчер — умудренная опытом директриса — тщательно подбирала программу таким образом, чтобы дети получали широкий спектр знаний: от музыки и живописи до астрономии и животноводства. Последнее особенно понравилось Далтонам: сначала в классах, а потом у себя на ферме они пробовали разводить куриц и свиней, пока не остановились на лошадях, с которыми с тех пор не расставались. На выпускной Бернадетт подарила им чудесную карету в викторианском стиле, а Гарри в совершенстве освоил профессию извозчика.       — Джек, послушай. Есть еще кое-что, о чем я бы хотела потолковать. Предупреждаю сразу: это очень личное, поэтому прошу, пообещай, что все останется между нами, хорошо? — тихо попросила Бернадетт, зачем-то переворачивая фото. Джек пообещал молчать как могила, а сам настороженно подался вперед, ломая руки от волнения. Прислушавшись к звукам на кухне и убедившись, что все в порядке, Бернадетт начала свой рассказ: — В тот день, когда объявилась моя блудная дочь, я уже работала здесь, как и хотела. Да-да, не удивляйся. Я осознанно сделала свой выбор еще в юности и всегда знала, чего хочу от жизни. Образование, связи, а также выплаченный долг перед семьей Говарда открывали передо мной любые двери, но я всегда стремилась попасть именно сюда. Меня привлекали цели и задачи организации, ее порядки, устройство и многое другое… И, предвидя твой вопрос, радость моя, заранее отвечу: нет-нет, никакой конкретики, не сейчас. Придет время, и ты сам все узнаешь… Так вот, пройдя стажировку и проработав пару лет на обычной должности, я преуспела и стала заместителем одного из основателей, а также исполняла обязанности его личной секретарши и бухгалтерши. Там, наверху, нужны люди с мозгами. Хотя они везде нужны, если уж начистоту… И пусть я давно отошла от дел и больше не принимаю активного участия в жизни сообщества, начальство по-прежнему высоко ценит меня и готово прислушаться к моим словам. А мне есть что им сказать.       — Чтоб я сдох… — выдохнул Джек, растерянно хлопая ресницами. Ебать, подумать только — он трахался с могущественной леди, даже не подозревая, какой опыт у нее за плечами, какая власть и сила находятся у нее в руках! Его недостойный рабский член бесстыже плевался семенем на лицо и тело влиятельной маркизы, двигался в ней с жаром, напролом, словно гигантский раскаленный бур, по-хозяйски проникал на всю длину, до самых яиц, доводя затраханную во все щели богиню до криков оргазма, будто какую-нибудь дешевую потаскушку. Нет, конечно, где-то на задворках сознания давно зрела мысль, что Бернадетт не просто баронесса, а архибаронесса, эдакая госпожа в кубе, но чтобы иметь непосредственный доступ к управленцам, да еще свободно высказывать им свое мнение, даже находясь на пенсии или как это у них называется, — это мощно! Разумеется, Джекова натура такова, что, даже знай он об этом заранее, все равно бы занялся с ней сексом, просто вел бы себя чуточку… скромнее, что ли.       Заметив изумление юноши, Бернадетт смущенно улыбнулась.       — Ох, прости, дорогой, я иногда заговариваюсь, когда речь идет о работе… Так вот, узнав о случившемся, я бросила все и прилетела в больницу так быстро, как только смогла. И там, в реанимации, провела, наверное, самые кошмарные восемнадцать часов своей жизни. Целая команда лучших хирургов, профессионалов своего дела, самоотверженно боролась за жизнь моей дочери. Господь сжалился надо мной и помог ее спасти, но взамен… Взамен забрал у меня кое-что другое… — Бернадетт разом помрачнела, голос сделался таким тихим и бесцветным, что его едва можно было расслышать. — Моего внука. Маленького ангела. Она была на шестом месяце, когда ей вспороли живот. Этот чертов нож или тесак — его вогнали с такой силой и под таким углом, что у малыша не было ни шанса… Я своими глазами видела, как медсестра выносила прозрачный биоконтейнер с крошечными останками… Клянусь богом, Джек, в тот момент я была в таком упадке, что не видела смысла в дальнейшем существовании… Силы покинули тело, а сердце продолжало биться только из слепого упрямства. Пришлось заново собрать себя по кусочкам ради дочери, которой это оказалось не нужно…       Слушая душераздирающую исповедь Бернадетт, Джек чувствовал, как по щекам ручьем бегут слезы. Наспех утеревшись рукавом, он вскочил с дивана и горячо обнял свою могущественную наставницу, которая казалась такой маленькой и хрупкой перед лицом страшной трагедии. Как несправедлива жизнь! Лучше бы в ту ночь погибла Джульет, а ребенок выжил! Что за ублюдки могли сделать такое?!       Задыхаясь от слез, Джек принялся утешать Бернадетт, но она ласково остановила его, успокоила, объяснив, что это ни к чему, как и слезы, — ведь она давно смирилась с утратой. В конце концов, несмотря на жестокость, Господь все же дал ей возможность понянчиться с внуками, пусть и не с родными. Со временем боль утихла, и в душе наступил долгожданный покой… Но не для дочери, которая с годами становилась только хуже.       — Она и раньше имела склонность к насилию: в драках, даже с мальчиками, почти всегда доводила до крови; жестоко избила соседа по парте за то, что не отдал ручку; однажды чуть не утопила в раковине свою соперницу, которая пыталась встречаться с «ее» парнем. По мере взросления агрессия дочери заметно набирала обороты, и я начала за нее беспокоиться, но Говард категорически запрещал вмешиваться. Он говорил, что наша дочь всего лишь ищет применение своей силе, а еще — что она крайне неосторожна в своих поисках и ей следует многому научиться, чтобы не доставлять хлопот своей семье. Она поняла слова отца по-своему и стала запугивать жертв так, чтобы они даже думать не смели о том, чтобы пожаловаться. Вместо физического насилия она переключилась на моральное, иногда совмещала эти два способа. Жизнь ее врагов превратилась в сущий ад с публичным унижением, раздеванием, целованием ног, вымогательством, обливанием мочой и прочими «прелестями» школьной травли. Во время уборки, сразу после ее ухода, я нашла дневник, в котором она подробно описывала методы воздействия на каждого конкретного недруга, оценивала успешность применения и делала соответствующие выводы. Остроумно назвала этот бред сумасшедшего «Руководство по приручению парней», ведь большинство ее подопытных были мальчиками, с которыми она соперничала с раннего детства. Да уж… Мрак и ужас, Джек. Знакомство с Чарли как будто бы смягчило ее жестокий нрав, но, по всей видимости, неудачный побег, многолетние скитания и потеря ребенка окончательно сломали ее. После этого все покатилось по наклонной. — Заметив, что Джек, на чьем миловидном лице еще сохли слезы, часто шмыгает носом и норовит воспользоваться рукавом, Бернадетт любезно протянула ему чистый носовой платок. — Далтоны и их несчастная матушка попали под прицел первыми. Малышей мне удалось сберечь, но это стоило такого невероятно огромного количества сил, что больше я на такой шаг не отваживалась. Хотя могла спасти многих ребят от ужасной участи, что их постигла… Это будет преследовать меня до конца жизни.       — Берни, пожалуйста, — Джек прервался, чтобы высморкаться, — не вините себя! Откуда вы могли знать, что она свихнется? Секундочку… — Он небрежно скомкал использованный носовой платок и сунул его в карман. — А как она вообще сюда попала, если… Ну, вы говорите, занимали высокий пост, а она едва закончила школу, когда смылась… На рабыню она не похожа, да и вы бы не позволили. Тогда кто и как, черт побери, притащил ее сюда?       Они незаметно переместились на диван. Фото близнецов так и осталось лежать перевернутым на камине. Эта тайна была слишком ужасна для их чистых, невинных душ. Как и все, что обсуждалось в этой комнате. Они росли, зная лишь то, что необходимо. Джеку как искушенному искателю истины требовалось знать гораздо больше, и правда лилась на него неиссякаемым потоком. Он просил — Бернадетт давала. Все как в ту незабываемую ночь, когда он стал мужчиной во всех смыслах.       — Признаюсь честно, Джек: я сама привела ее сюда. — Опытная рассказчица сделала вид, что не заметила, как округлились глаза у юного слушателя. — Теперь я понимаю, что это была ошибка, но тогда казалось иначе. После выписки она потеряла волю к жизни: слонялась где ни попадя, пристрастилась к алкоголю, пробовала употреблять наркотики… В общем, угасала на глазах. Ничего не помогало — ни лучшие в мире доктора, ни дорогостоящие лекарства. Сеансы психотерапии давали лишь краткосрочный эффект, а потом все начиналось по новой, все круги ада. Однажды я случайно нашла у нее в сумочке заряженный пистолет с одним патроном и поняла, что если сейчас же не возьму ситуацию в свои руки, то потеряю единственного близкого человека. Что мне оставалось делать? По моей просьбе ее взяли работать сюда, в медблок, благо что за время отлучки она где-то искусно научилась хирургии и могла проделывать операции любой сложности… Разумеется, когда была трезвой и не под кайфом. Такой кадр оказался очень ценен, и она быстро нашла себя. Бралась за любую работу, ни в чем не отказывала. И постепенно сходила с ума: от вида и запаха крови, своей власти над пациентами, блеска и остроты идеально отточенных инструментов… Ее безумие прогрессировало, похоть и жестокость взяли верх над разумом. Если бы я только знала, сколько боли и страданий случится здесь по ее вине, как она извратит это место, пользуясь своей властью и положением, я бы лично всунула ей в руки этот треклятый пистолет, похлопала по плечу и пожелала удачи в новых начинаниях!       В дверь негромко постучали.       — Войдите! — отозвалась Бернадетт.       В дверном проеме показалась фигура дворецкого.       — Госпожа, мастер Джек, ваш чай готов!       — Спасибо, Гарри. Налей себе тоже чашечку и присоединяйся. Мы скоро будем. — Бернадетт улыбнулась щедро, хотя и слегка вымученно.       — Слушаюсь. — Гарри кивнул и снова скрылся за дверью.       Они посидели молча еще какое-то время, прежде чем Джек нарушил тишину:       — Как вы думаете, она бы не сошла с ума, если бы ребенок остался жив?       — Сложный вопрос, Джек. Она ведь полностью отдает себе отчет в том, что делает. — Бернадетт задумчиво покачала головой. — Но я видела, с каким трепетом она ухаживает за могилкой бедного малыша. Она забрала его останки с собой, когда переезжала. В минуты уединения она подает признаки адекватности. Возможно, еще не все потеряно. Вот почему мы не станем ее убивать. А еще потому, что это моя дочь. Прошу, будь милостив, пожалей мое бедное сердце.       С кухни доносился приятный аромат свежезаваренного цейлонского чая. Гарри включил приемник и энергично работал ложечкой, старательно размешивая сахар. Приверженец старых традиций, он не собирался начинать чаепитие без хозяйки и мог размешивать сахар хоть до второго пришествия.       — Но я ведь уже пытался ее убить! — с вызовом напомнил Джек. Он запоздало испугался, что ему может влететь за это, но наставница лишь равнодушно пожала плечами.       — Знаю, дорогой. Я не виню тебя, твоя реакция вполне естественна и даже похвальна. «Плюсик за старания», как говорила моя учительница пения. Однако у всего есть цена. Ты поднял руку на хозяйку — отвратительную, скверную, жестокую, но все же хозяйку, и возмездие не заставило бы себя долго ждать. Я рада, что мальчики успели вовремя и все обошлось, но прошу тебя: больше так не делай.       — Почему?       Бернадетт не сдержала усталого вздоха. Помимо впечатляющих достоинств и прекрасных внутренних качеств Джек имел один существенный недостаток: почти полное отсутствие чувства меры. Разговор давно следовало завершить и отправляться на кухню, пока Гарри не проделал дыру в своей чашке. Бесконечное позвякивание чайной ложечки напоминало звон колокольчика, настойчиво зовущего присоединиться к застолью, но мальчишка как будто его не слышал. Или не хотел слышать.       — Потому что у нас тут не Колизей, Джек, а ты здорово бы усложнил себе жизнь. Сам подумай: раб, убивший барона. Это кощунство! Тебя бы попросту разорвали на части ярые блюстители традиций, а здесь таких немало. Или предали суду и прилюдно казнили как бунтовщика, чтобы другим неповадно было. Вариантов много, но все с одинаково плохим исходом. Тебе бы отплатили твоей же монетой, даже не дав возможности оправдаться. — Видя озадаченность на лице юноши, госпожа мягко взяла его за подбородок, одарила покровительственной улыбкой. — Не расстраивайся, милый, все в порядке. Ты дал ей отпор и сбежал, ты молодец! Это показало всем твою решительность, силу воли, тебя заметили, о тебе заговорили. Процесс пошел. На этом пока достаточно, дорогой. Я не хочу, чтобы ты пострадал, гоняясь за слепой местью. Позволь мне разобраться с этим по-своему, не прибегая к радикальному методу.       О, разве Джек имел право отказать той, в чьих руках находилась его жизнь? Той, от кого зависело его будущее и будущее его семьи? Одной из немногих, кто с самого начала относился к нему по-человечески, разделяя кров, пищу и посвящая в важные секреты? Глядя в глаза своей щедрой и великодушной госпоже, мальчишка заявил, что не смеет препятствовать ей распоряжаться судьбой собственной дочери по своему усмотрению, лишь бы это не повредило его карьерному росту.       — Тебе не о чем беспокоиться, мой славный мальчик. Я тебя не брошу, — пообещала Бернадетт, нежно целуя своего ненаглядного протеже сперва в макушку, а затем в щеку. Заглянув в его красивые, преданные, благодарные глаза, она чмокнула его и во вторую щеку, любовно прижала к себе. — Спасибо, что выслушал, Джек. Для меня это много значит.       — Спасибо, что поделились, Берни, — ответил Джек, сладко щурясь в уютных объятиях наставницы. Краска заливала зацелованные щеки, а голова пухла от избытка информации. Она была как школьный ранец по средам и пятницам, набитый под завязку учебниками и физкультурной формой — того и гляди порвется или лопнет от тряски или неосторожного движения.       — Ну, пойдем пить чай? — спросила Бернадетт, взяв за руку своего любимчика. Тот кивнул, и они направились на кухню, где присоединились к Гарри и хорошо провели время за чашечкой вкусного горячего чая.