По ту сторону реки

      Вечер субботы, знойная середина сентября. На улице набирали темп сверчки и кузнечики, не спеша разрезали плотный воздух редкие машины, по воле случая проезжавшие по улице. Небесное насыщенно-розовое зарево было на пике и нехотя уступало место глубокой тёмной ночи.       В доме приглушённо горел свет. Синий зал освещался только напольными лампами, создавая уютную, тёплую атмосферу и настраивая на нужный лад. Парень устроился в углу дивана, удобно опираясь на мягкий подлокотник левой рукой, а ноги, одетые в синие носочки с цветастыми бургерами, сложил на край журнального столика. Он увлечённо читал новый экземпляр комикса, что прислал ему брат, попутно закидывая в рот картофельные шарики собственного приготовления. Сюжет нового издания завязывался на двух братьях, младший из которых был превращён в уродливое чудовище за свои проступки, а старший пытался помочь ему искупить свою вину и снова стать человеком.       Сюжет был незамысловат, а возрастной рейтинг настолько низок, что это можно было читать малышам на ночь, но Колин с упоением пролистывал страницу за страницей, зная, сколько сил вложил в это Алан. Каждая строчка и сноска была пропитана его редакторской аурой; по крайней мере, так казалось Колину. Он печально вздохнул и положил раскрытый комикс на грудь, не глядя потянувшись рукой на пол за баночкой крем-соды. Ему удалось нащупать её, поставить рядом и потянуть из трубочки освежающий газированный напиток.       Неделя пролетела так быстро, и отсутствие брата было для него так незаметно, пока он был где угодно, только не дома. Здесь же, в еле обжитом зале, в синем кресле, с жёлтой подушкой в руках и со стопкой комиксов на журнальном столике, его как никогда не хватало. «Уже завтра», — думал Колин, продолжая грезить о семейных выходных, по которым он болезненно истосковался.       Из ниоткуда раздался звук уведомления. Колин не обратил внимания, продолжив читать. Последовало ещё одно, вынудившее его всем телом потянуться к полу, попутно потягивая из трубочки напиток. Он перевернул телефон, быстро смахнул строку уведомлений, но остановился, увидев сообщения.       — Мишель Моро… — пробубнил парень, тут же захлебнувшись сладостью крем-соды и закашлявшись, расплёскивая газировку вокруг себя.       Колин быстро скатился на пол, прямо на небольшой плетёный ковёр, схватил под бок баночку с газировкой и моментально перешёл в диалог.       — «Мне срочным образом нужен второй том, я не доживу до понедельника, поэтому встретимся в заповеднике сегодня? Когда тебе удобно?» — писала она. От прочитанного Колин снова поперхнулся, ошалело вчитываясь в каждое слово.       — «Я не думаю, что мне понадобится много времени, чтобы встать с пола, так что буду на месте через пятнадцать минут», — ответил тот, не веря собственным сообщениям и чувствам.       Какие-то странные и несвойственные ему эмоции захлестнули с такой силой, что мурашки прошлись по затылку и спустились по спине, заставляя невольно содрогнуться не столько от холода, сколько от накатившего жара. Что это? Испуг? Волнение? Блаженство или чувство победы от того, что Колину удалось подобрать комикс в угоду Мишель, подсунуть ей один из ярчайших и любимых экземпляров, которые ему только доводилось обсуждать с Аланом, а тут ещё один потенциальный фанат. Да, он действительно был безумно впечатлён. За последнюю неделю они не пропустили ни один обеденный перерыв, исправно встречаясь на одном и том же месте во внутреннем дворике школы. Мишель, словно нарочно, вела «уроки французского» в разговорной форме, вынуждая общаться с ней на её языке. Парню пришлось обзавестись словарём, чтобы поспевать за ней и вникать в суть её предложений, наполненных весомым смыслом. Она рассказывала о своих котах, один из которых питал к ней открытую неприязнь и принимал только отца; говорила о младшей школе и как больно было носить брекеты — девушка делилась частичками своей жизни, и все эти простые вещи медленно откладывались в голове парня, невольно подталкивая к зарождению нового чувства, иного восприятия этой девчонки — простой и искренней, не глупой и самобытной. Но Колин не стремился это осознавать.

***

      Ровно через пятнадцать минут Колин уже был в заповеднике. Он встал на мостик и внимательно огляделся по сторонам, высматривая не столько девушку, сколько изменения, произошедшие за столь короткий срок — деревья по обеим сторонам дороги начали менять цвет: высокие вязы постепенно обретали желтизну доброго масла, а листья клёна, что редкими кучками устилали дорогу, горели ослепительным красным. Только старые дубы с неохотой отпускали лето: их зелёная листва сгорала от жары, но не желтела. Колин постоял пару минут, просто наблюдая за колышущимися на ветру верхушками деревьев, и взглянул по ту сторону реки, зная наверняка, кого он там увидит. В красной ветровке, рыжая и бледнокожая, она, подобно сигнальному огню, выделялась на зелёном фоне ещё сильнее, чем всегда. Он спустился с моста и обогнул речку. Мишель, мельком глянув на него, многозначительно постучала ладонью по траве рядом с собой. Парень молча сел на намеченное место.       — Я уж думала, что ты не придёшь.       — Звучит как оскорбление моей пунктуальности, ведь я пришёл ровно через пятнадцать минут.       — С учётом того, сколько ты простаивал на мосту, можно считать тебя опоздавшим.       — Тогда меня можно простить, — он достал из рюкзака цветастый комикс. — В счёт?       Мишель взяла в руки экземпляр, со всей расторопностью пролистала первые две страницы, и тут же закрыла, оберегая себя от сюжетных спойлеров. Первый том она вернула хозяину.       — И как тебе? — спросил Колин.       — А́ la perfection, — ответила та на французском. — То есть прекрасно. Не думала, что когда-нибудь начну читать комиксы. У меня дома целая стенка отдана под книжный шкаф, битком забитая книгами. По большей части это французская классика, но мы не брезгуем и английской, и русской. Я почти ничего не читала из современной литературы — отец не одобряет и не признаёт её, — но я удачно складирую некоторые книжки в прикроватных ящиках. Вполне удачно.       — А как ты скрыла комикс?       — А никак. Я не вытаскивала его из рюкзака и прочитала сейчас, не сходя с этого места последние часа два, — она вытянула руку вперёд, указывая куда-то в сторону моста. — Ты посмотри, какой здесь пейзаж.       Колин повернулся в направлении её руки. Вид с иного ракурса действительно был намного живописнее: отражение закатного сияния рябью шло по воде, окрашивая речной залив в розовые тона, а мост казался сказочным миражом, спрятанным среди тёмных густых деревьев. Они молча провожали солнце, греясь на предзакатных лучах и наполняясь прекрасным, завораживающим природным величием. И всё же Колина не отпустила мысль о том, как долго Мишель находилась здесь. Он оторвался от заката и без стеснения оглядел её: она была в той же красной ветровке и широких джинсах, с рюкзаком, набитым тетрадями и канцелярией. Парня не смутил тот факт, что образ Мишель подозрительно чётко засел в его голове; а ведь буквально пару недель назад он старался избегать мелочей и не строить чужих образов, оставляя всех вокруг размытым силуэтом. Его больше интересовала мысль, что девушка ещё не была дома, и навязчивые вопросы без стука вторгались в черепную коробку.       — А ты не голодна? Столько времени штаны просиживать тоже энергия нужна, — выпалил он, совершенно не поспевая за своими мыслями.       — Есть какие-то предложения?       Она повернула к нему голову так, что Колин смог заглянуть в её поблёкшие, утомлённые глаза, и ему не сразу нашлось что сказать.       — Я тут недалеко живу, — нутро дрогнуло и запылало, язык заработал быстрее, чем голова. — Предлагаю поужинать.       Мишель на секунду опешила. Её взгляд настороженно попытался выявить в лице парня лукавство, но он был словно высечен из камня — спокоен и хладнокровен. Девушка отрицательно покачала головой.       — Не сочти за грубость, но я не хочу заходить к тебе домой, да и к тому же напрягать тебя и твоих…       — Стой, — отрезал парень, внимательно уставившись на девушку. — Я уже неделю живу один, а готовлю как на дюжину человек. Если ты не хочешь заходить, мы можем посидеть на крыльце — я что, зря ступени красил?       Мишель была действительно голодна, болезненно голодна, а возвращаться домой она наотрез отказывалась. Соблазнительное предложение Колина пересилило внутренний страх и подозрения; хотя наличие перцового баллончика в рюкзаке успокаивало куда сильнее слов. Она устало поднялась, и Колин встал следом, показывая дорогу.       Через семь минут они уже стояли у крыльца. Мишель внимательно изучала местность, с удивлением для себя обнаружив, что они почти соседи, и ей будет легко добраться до дома. Девушка оглядела фасад, подметила милые прозрачные занавески внутри дома и неуверенно переступила первую ступеньку.       — Ты точно не зайдёшь? — спросил Колин, остановившись у двери.       — Я буду здесь, — сказала та и села на пол крыльца.       — Тогда я мигом. Есть какие-то предпочтения?       — Я, знаешь ли, вообще всеядная.       Колин еле заметно улыбнулся, хотя сияющие глаза отражали весь его не на шутку разыгравшийся внутренний пожар. Он оставил входную дверь распахнутой и вбежал в дом, чуть ли не на ходу сбрасывая с ног кроссовки; не глядя включил чайник, достал новые кружки, поставил хлеб в тостер и бросился к холодильнику.       Мишель сидела в пол-оборота, с некой неловкостью заглядывая к нему в дом: ей удалось увидеть край лестницы, часть синего, просторного зала и порог кухни, куда убежал парень. «Так просто», — подумалось ей, когда не удалось найти какую-нибудь особую деталь интерьера, что могла бы зацепить её. Но больше ей казалось странным это необычное влечение; мания зайти в открытую дверь, окунуться в ауру простого, ухоженного, уютного дома, созданную не столько самим домом, освещением и мебелью, сколько живущими там людьми. Колин излучал самое обыкновенное человеческое тепло, к которому хотелось тянуться, словно к горящему пламени в холодный вечер; согреть руки, прильнуть и закрыть глаза, чувствовать себя на своем месте. Мишель тяжело задышала, раскрасневшись от наплыва мыслей и фантазий, заставляющих её сердце биться быстрее и ритмичнее. Она постаралась сосредоточиться на реальном мире, прислушиваясь к звукам внутри дома: как кипел чайник, гремела кухонная утварь; и ей стало так неловко от суеты, созданной по её прихоти, что в голове зародился мимолётный порыв встать и уйти.       — Надеюсь, ты пьёшь зелёный чай и ешь муфлетты, — на пороге показался Колин с тарелкой и кружкой в руках.       Девушка благодарно улыбнулась, но напряжение, атаковавшее её, так свело конечности, что даже милая оливковая кружка подрагивала в руках.       — Удон ешь?       Она подняла глаза на Колина, присевшего на крыльце в забавной позе, словно он готовился бежать с низкого старта. Его глаза сияли на закатном солнце, ведь он искренне хотел кого-нибудь накормить своей стряпнёй, и вряд ли бы так просто отстал от девушки. Мишель кивнула, и парень снова ушёл на кухню, сверкая синими носками с бургерами. На кухне зашкворчало, в воздух поднялся густой запах кисло-сладкого соуса, курицы и тушёных овощей. Этот аромат стремился на выход, заполняя собой всё пространство и медленно вытекая за пределы дома. В животе заурчало с новой силой. Мишель с наслаждением поедала хрустящий сэндвич, в предвкушении ожидая парня. Через несколько минут Колин вышел на веранду с глубокой тарелкой в руках и баночкой крем-соды.       — Пожалуйста.       Мишель блаженно вдохнула аромат, исходящий от горячей лапши, и не задумываясь приступила к трапезе. Колин уселся рядом и, сам того не заметив, напряжённо уставился на гостью, считая своим долгом вкусно накормить и позаботиться о её комфорте. Но судя по тому, как быстро она уплетала за обе щёки, тихо пыхтя от удовольствия, он мог смело поставить галочку в своём списке гостеприимства и дать себе немного расслабиться.       — Перестань смотреть как я ем, — Мишель остановилась, пригубив чай. — Скажи, где ты покупаешь еду? Заказываешь доставку из японских лавок или у тебя на кухне правит маленький крысёныш Рэми?       Колин, ни на дюйм не изменив своё положение, полностью проигнорировал просьбу девушки и продолжил коситься на неё, внимательно заглядывая в зелёные глаза. Он нарочно помедлил с ответом, задумчиво поймал губами трубочку и немного отпил, наблюдая за нарастающим непониманием в лице собеседницы.       — Я готовлю сам, — он проследил за реакцией, увидев привычное ему недоверие. — У меня стаж почти восемь лет со дня, когда я впервые сжёг микроволновку.       — Если это правда, то тебе удалось меня впечатлить, — она постаралась скрыть своё недоверие за маской улыбчивости. — Это крем-сода? И как на вкус?       Колин молча забрал у неё из рук пустую тарелку и вручил жестяную банку с трубочкой, а после постарался собраться с мыслями и задать интересующий его вопрос. Любопытство было для него туманным чувством: он никогда не жаждал узнать не касающиеся его вещи. Иной раз ему даже было плевать и на информацию, связанную с ним, но в этот раз Колин был словно пленён искренним любопытством, смешанным с чувством неоднозначного беспокойства за девушку. К сожалению, он прекрасно помнил чувство ненависти к родному дому, в который не хотел возвращаться.       — Мишель, что-то случилось?       Её взгляд застыл на проезжей части. Она настойчиво разглядывала побитый жизнью пожарный гидрант, не в силах поднять глаза. Вопрос парня, произнесённый с такой бережностью и участием, заставил её задрожать. Вечер субботы, знойная середина сентября. В это время года друзья отца как никогда часто приезжают в гости, разогревают барбекю на заднем дворе и открывают бутылочку пятилетней выдержки, под обсуждения политики, бизнеса, спорта, и, конечно, сватовства единственной дочери мистера Моро. Словно тряпичная кукла, Мишель терпеливо выслушивала мужчин за сорок, предлагавших своих сыновей как на рыночных торгах, даже не задаваясь вопросом о собственных желаниях детей. Добрая, кроткая, податливая Мишель не вернулась домой, подняв свой истинный бунтарский дух против отца и даже не представляя, какое наказание её ждёт за такой проступок. Она усмехнулась, задумчиво отпила крем-соду, позабыв о чае в другой руке, и тихо заговорила.       — Знаешь, я ведь тоже приезжая, — голос дрогнул, но она тут же попыталась взять себя в руки. — Мой отец приезжал в Виргинию по работе и встретил тут мою маму, а после увёз в Арль — на юго-восток Франции. Красивый город; помню так, как будто была там вчера. Но мама хотела вернуться, её тянуло на родину: это что-то вроде места силы, где ты заряжаешься энергией и хочешь жить. Думаю, это единственный раз, когда отец пошёл на уступки кому-либо, поэтому семь лет назад мы приехали сюда. Он не любит это место, а Франция не отпускает его, поэтому ему удалось привезти сюда её значительную частичку. Все друзья — французы, коллеги по работе — французы, в доме мы общаемся чаще всего на французском, а самое главное, — Мишель перевела на парня взгляд, выражавший возмущение и отчаяние, но такое, словно она говорит о чужой жизни. — Отец считает, что я достойна лучших людей, и несложно догадаться, какой национальности они должны быть. Поэтому каждую субботу я играю роль прилежной француженки, за которую уже всё давно решили и без огласки помолвили с каким-нибудь дегенератом.       — И ты не против, что за тебя всё уже решено? — только и смог вымолвить Колин, удивившись таким спонтанным откровениям.       Мишель сама не заметила, как допила остатки газировки и вручила парню пустую баночку. Он потряс её в руке и, осознав, что она пустая, перевёл взгляд на девушку, что уже перебралась на остывший чай, исподтишка поглядывая на парня невинными, блестящими глазами. Смех полился из её уст, когда она увидела лицо Колина, наигранно возмущённо обращённое к ней. Она смеялась громко и заразительно, слегка откинувшись назад, и Колин не мог не улыбнуться в ответ — больше снисходительно, хотя душой он ощущал стойкое умиротворение в этой необычной для него компании.       — Прости, — дрожащим от смеха голосом пробормотала Мишель и отвернулась, удачно скрывая наполненные горькими слезами глаза под беспечностью. — Разве я похожа на человека, который даст что-то решить за себя? Во мне инициативы, знаешь ли, всему штату можно раздать.       — Да, это я заметил, — Колин вспомнил их первую прогулку, и в глазах блеснула искра.       — Почему, чёрт возьми, мой отец не воспринимает меня как отдельную личность? — разгорячилась она, уже не стараясь скрыть истинных эмоций. — Говорят, в детских глазах отражается мир их родителей. Если это действительно так, то, видимо, Колин, твои родители прекрасные люди, и ты такой же как они.       Колин внимательно посмотрел в глаза девушки и почувствовал, как внутри стремительно разрастается тревога. Он опустил глаза и неестественно засуетился, собирая в одну стопку грязную посуду и попутно думая над ответом. Мишель же, в свою очередь, не настаивала, но сгорала от любопытства, в ожидании откровений парня. Но их не последовало.       — Знаешь, да пошло оно всё к чертовой матери. Я не знаю твоего отца, но уверен, что вы два совершенно разных человека. Он живёт в определённых границах и старается удержать в них тебя, но для него проблема заключается в том, что ты любишь свободу. Этого у тебя никто не отнимет, и я надеюсь, ты никому не позволишь обрезать свои крылья.       — Увы, крыльев на мне он не видит, — развела руками Мишель. — Он видит лишь поводок, за который можно постоянно тянуть с уверенностью, что будет так, как он захочет. Но я не знаю как сопротивляться этому. Мне сложно воевать с родным человеком.       Рука Колина поднялась в воздух и приблизилась к лицу девушки. Он в мгновение ока дал ей лёгкий щелбан ровно между бровей, и та только успела застыть от неожиданности, растерянно хлопая длинными ресницами.       — Бам, выбиваю всю дурь из головы и заклинаю посмотреть на ситуацию иначе.       Стоило только парню отвести руку, как Мишель обхватила её своей, даже не пытаясь сомкнуть короткие пальцы вокруг мужской кисти. Колин опешил, но не дёрнулся, чувствуя тёплое и спокойное прикосновение мягких пальцев.       — Бам, — повторила девушка и глянула на наручные часы парня. — И я заклинаю телепортироваться домой.       Она на пару секунд зажмурилась, сжалась на месте, нахмурив лоб, а после приоткрыла глаза, растерянно уставившись на парня так, будто бы искренне не понимала, почему она всё ещё на его крыльце.       — Проводить тебя? — спросил парень и вопросительно изогнул брови. — Прости, сегодня без телепортов — придётся на своих двоих добираться.       Девушка благодарно улыбнулась, только сейчас высвободив руку Колина, и покорно поднялась вслед за ним. Мишель чутко ощущала, как внутри неё разрастается нечто хрупкое, но жгучее и прекрасное. Она даже ни на секунду не задумалась о том, чтобы обрубить этому жизнь.

***

      Ранним утром, когда солнце только-только показалось из-за горизонта и осветило золотыми лучами крыши домов, в маленьком синем доме уже во всю играла музыка из крохотной колонки, стоящей на журнальном столике. На кухне без перебоя работала вытяжка, слабо собирая в себя пары и ароматы, исходящие от жаркой готовки. Колин, покрытый испариной, важно перевязал на пояснице цветастый фартук и глянул на часы. У него был час перед приездом брата и он не терял ни минуты, трудясь как пчёлка. Парень ловко нарезал овощи, стараясь попасть ударами ножа в ритм музыки, и попутно закидывал готовые ломтики в стеклянную салатницу. В духовке томилась целая курица, медленно покрываясь золотистой сочной корочкой, а её запах стремительно вырывался из духовки, наполняя комнату благоуханием розмарина и чёрного перца. Колин слился с играющей песней в единое целое, совсем забывшись и отключив голову, и начал танцевать прямо посреди кухни. В руки попалась бутылка с маслом — он быстро заправил им салат и отправил бутыль в воздух, проследив за тем, как та сделала два оборота и вернулась в мужские руки, неуверенно заскользив между пальцев и норовя упасть на пол. В голову ударил адреналин: Колин прижался ногами к кухонному гарнитуру, лишь бы поймать масло и не допустить утреннего погрома. Но оно стремилось вырваться, за долю секунды оказавшись между коленями и шкафчиком, как бы быстро не перебирал руками парень, лишь бы удачно подловить его в воздухе.       — Вот же… — буркнул Колин, потеряв весь настрой для дальнейших танцев. Теперь ему хотелось отдышаться и успокоиться.       Он выпрямился, обхватил бутыль фартуком и поставил на столешницу, опёрся руками о её края, тяжело вздохнув. Волосы странно зашевелились на затылке, а по спине прошлась рябь, словно кто-то прожигал его взглядом. Чувство присутствия кого-то постороннего в комнате в миг одолело парня — он взял в руки деревянную ложку для салата и подумать не успел о прибытии брата, как что-то тёплое приблизилось к шее, и две чужие руки вытянулись из-за спины, крепко обхватывая его торс и прижимая к себе. Колин почувствовал своей спиной горячее тело, знакомые пепельные волосы на своём плече, источающие родной запах. Но ужас и последующие за ним рефлексы сработали быстрее, поэтому парень, ни на секунду не задумавшись, ударил локтем куда-то наугад, и очень удачно: сразу последовал болезненный хрип.       — Так окреп, — закашлялся Алан, ни на секунду не выпуская брата из своих крепких объятий. — Сразу видно: спорт тебе на пользу.       — Алан, чёрт тебя побери! Ты меня до смерти напугал! — Колин дал ему по голове деревянной ложкой. — Я ведь тебе и ребро сломать мог!       — Не сломал же, и на этом спасибо, — он сильнее сомкнул руки вокруг брата, всем телом прижимаясь к нему со спины. — Я так скучал по тебе, ты не представляешь.       Колин попытался выровнять дыхание и ласково погладил Алана по голове, обратив внимание на его заметно отросшие корни.       — Ну всё, отпускай уже и садись за стол, — сказал тот, кто при большем желании с лёгкостью опрокинул бы брата на пол. — Не могу больше смотреть на твою отросшую седину.       Хоть Алан и был выше Колина почти на голову, он значительно уступал физическим данным младшего брата: с плотным графиком работы он совсем забросил спортзал. Он был худым, высоким мужчиной, и даже стряпня Колина не могла помочь ему набрать пару килограммов. Алан ослабил хватку и отстранился, болезненно прижав ладонь к месту удара. Они дружно накрыли на стол, выключили музыку, сели друг напротив друга и заговорили. Алан в привычной форме расхваливал еду брата, искренне истосковавшись по вкусным домашним блюдам, Колин же, в свою очередь, блаженно наблюдал за ним, словно за малым ребёнком, что делал свои первые шаги. Он постепенно заполнял всю пустоту внутри себя, что успела разрастись за время отсутствия брата, больше расспрашивая его и подталкивая без умолку рассказывать что-то, лишь бы голос звучал во всём доме, наполняя его жизнью.       — …и в общем-то, мне сказали, что у меня есть все шансы стать художником, если очень постараться.       — Они видели твои рисунки?       — И сказали, что у меня есть потенциал, — Алан откинулся на стул, задумчиво промакивая салфеткой губы.       — Прям так и сказали? — не стесняясь усмехнулся Колин. — Твои руководители кроты?       — Нет, но…. — Алан нахмурился, но тут же сложил брови домиком и вопросительно уставился на брата. — Слушай, да, я знаю, что только ты у нас в семье одарённый талантами ребёнок. Тебе, наверно, часто говорят о твоей судьбе в спорте, и я с ними полностью согласен. Но это не даёт тебе право так жестоко отзываться о моих попытках рисовать, — он приблизился и наигранно слезливо прошептал. — Ты разбиваешь мне сердце, Колин.       В ответ на это в лицо Алана прилетела скомканная салфетка.       — Хватит спектакля, — улыбнулся младший из братьев и развёл руками. — С моими успехами в учёбе я в скором времени буду не мяч кидать, а трибуны подметать. У тебя намного больше шансов прославиться, чем у меня получить стипендию.       — Ты пытаешься как-то решить этот вопрос?       Колин задумчиво провёл рукой по столу, стараясь не смотреть в золотисто-карие глаза брата. Он не знал, стоит ли ему говорить о персональном репетиторе, что принимал его каждый день во время обеда. Алан — единственный родной ему человек, и скрывать от него что-то — значит предать его доверие. Но как он отреагирует?       — Да, я договорился о занятиях на обеде со своей одноклассницей.       — Это отлично, — Алан склонился над столом и положил себе ещё немного салата. — И как проходят занятия?       — Мы сидим на заднем дворе и разговариваем на французском. Это её второй язык, а для меня как камни жевать, честное слово.       — Значит, она француженка? — спокойно и отстранённо спросил тот, попутно опустошая тарелку. — И зовут её как-то по-французски?       — Мишель.       Колин даже не заметил, как всё это время заламывал пальцы под столом, медленно выдавая всю информацию, что так хотел заполучить брат.       — Значит, у тебя появилась подруга?       Они уставились друг на друга: один вопрошающе ждал ответа, а другой удивлённо вжался в стул, не в силах выдавить и слова. Улыбка расползлась по лицу Алана, он положил вилку и сомкнул ладони, приложив их к щеке; Колин понял, что ещё немного, и он бы рассказал всё. Спокойный тон брата всегда располагал открыться ему, и тот умел вертеть этим как хотел, вытягивая нужную информацию.       — Ты только не обижай её, таскай обеды в знак благодарности. Могу дать тебе карманных на кофе или пончики, — затараторил тот, растеряв всё самообладание. — И вообще, что на улице среди осени сидеть? Приходите к нам!       — Ты правда на это надеешься?       — Нет, но я попытался.       Колин хотел встать из-за стола и уйти, лишь бы избежать продолжения разговора, но Алан попросил его остаться, торжественно поклявшись, что сегодня больше не затронет эту тему; ему хотелось поговорить о другом.       — Я, наверно, уже ко всему готов, так что давай, вываливай на меня всё то дерьмо, что ты копил всю неделю разлуки, — усмехнулся парень и жестом поманил брата ближе.       — Ты, пожалуйста, только дослушай до конца, — начал Алан спокойно, хотя в глазах отражалась тревога, вызванная то ли состоянием брата, то ли ситуацией, что он хотел поведать. — Да видят боги, я не хотел заканчивать вечер на плохой ноте. Мне мама звонила.       Колина словно прошибло током. Он замер, перестав дышать, но не издал и звука, позволяя брату продолжить.       — Она говорила, что находится не в самом лучшем финансовом состоянии, но помощи не просила, — тихо говорил Алан, чётко и серьёзно проговаривая каждое слово. — Только сказала, что хочет ежемесячные выплаты для неработающей престарелой матери.       — Престарелой?! Безработной?! — выкрикнул Колин, тяжело задышав.       — Она хочет подать на, так сказать, «обратные» алименты.       — Вряд ли суд одобрит это, с учётом того, что у тебя нет официальной работы, и на твоей шее сижу я. Официально, кстати.       — Она сказала, что иначе оспорит моё опекунство.       Голова стала тяжёлой, словно в неё залили свинец. Колин упёрся локтями в стол и закрыл лицо руками, покрывшись дрожью и испариной. Он задохнулся в приступе паники, сквозь пальцы забегав глазами по комнате, что закружилась и поплыла, не позволяя ему сосредоточиться на одном объекте. Грудь пронзила острая боль, в ушах страшно зашумело, словно он упал на дно глубокого озера и не имел попытки всплыть. Алан соскочил с места и подлетел к нему, пытаясь привести в себя, но всё было тщетно — Колин был уже не с ним. Он за мгновение вспомнил всё: домашние аресты, пощёчины, недельные отсутствия родителей, безразличный взгляд отца, осуждающий матери, холод отношений, скандалы, горячая рука. Почему он так быстро вспомнил тринадцать лет своей жизни с родителями и ни одной счастливой минуты среди этих чуждых родных? Они оставили на нём неизгладимый след, глубокую рану, затягивающуюся так долго и болезненно, что хоть ему и удалось заблокировать пережитые ужасы в своих архивах памяти — он всё равно никогда не сможет выбросить это из головы, забыть и тем более простить. Одна только мысль о возвращении в ту среду вызывала приступ паники, пылающий ужас и страх увидеть тех, кто никогда не считал тебя родным ребёнком. «Почему?» — судорожно думал Колин, теряясь в собственных мыслях. «Почему ты не можешь вспомнить что-нибудь хорошее? Вспомни, просто вспомни, и у тебя появится глоток воздуха.» Но он не смог вспомнить, свихнувшись в агонии панической атаки.