Ночной роман

      Грунтовая дорога едва различима. Она бежала так быстро, что ноги не слушались. Его родители уже накрыли стол, и ждали их, но улизнуть сейчас, когда аконитовое небо нависло над уже спящим городом — было необходимо, иначе бурлящая в ее жилах кровь просто вскипит.       Она держит его за руку, ведет за собой, его полушаги-полупрыжки не отстают от нее, и она срывающимся от бега голосом нарушает ночную гладь, кричит ему:       — Мне нужно кое-что почувствовать! Прямо сейчас!       И она не лжет. Ей действительно кажется, что сейчас, вот сейчас, тонны бурлящих пузырьков шампанского внутри разорвут ее, если она не прикоснется к нему, если не ощутит его. Все выстраиваемое вокруг станет миражом, если не… Если не…       Она замедляется. Нежилая хижина, потусторонняя этой улице величественных усадеб, уже ждет их в своем углу, сформированном пересечением веранды и комнаты. Это укромное место лишено света фонарей, освещающих все вокруг. Он идет за ней, уже поняв, что за этим последует. Она разворачивается спиной к стене, а сама тянет его за футболку на себя и поспешно, смазано касается своими губами везде, где только может дотянуться. Ключица, шея, край нижней челюсти… Он подхватывает ее ноги и позволяет обнять себя ими. Теперь она выше. Целует щеки, брови, всего его. Он отвечает ей так же: быстро, еле касаясь, задирая ее кофту. Они оба спешат, но он находит в себе силы немного притормозить. Довести ее еще больше.       — Так что ты там хотела почувствовать?       Его голос звучит хрипло, и он склоняет голову на бок, ждет ее ответа, больше не двигаясь. Улыбается кончиками губ. Это сводит ее с ума.       — Тебя я хотела почувствовать, — послушно выдыхает она, — твой член внутри. Сейчас же!       И последнее слово звучит как приказ. И он больше не имеет права спорить и останавливаться, не теперь, когда ее кожа горит под его руками.       Вокруг заброшенного дома растут ели. Они устремляют ввысь свои кроны, успевают перерасти крышу и отбросить еще немного тени на скрывающихся двух влюбленных. Но даже если бы их не было, даже если бы ничего не было — ни заброшенной хибарки, ни приглушенного света, ни спящего в своем неведении города, ничего бы этого не было, то были бы они. То они все равно были бы, потому что его толчки в нее — единственное, что имело значение. ***       Сто, тысячи лет назад, когда короли охраняли свои земли, а слуги подчинялись им, было нормально, что женщина, богатая женщина, носит пышные платья. Выглядит всегда так, будто собралась на бал: уложенные волосы, многочисленные юбки, делающие ее фигуру как песочные часы, оборки, банты — все то, что приятно глазу окружающих, но не удобно их обладательнице. Его мать стала исключением. Когда на город опускалась ночь, и все близкие собирались на улице: в окружении снующих мотыльков, звенящих цикад и чистого летнего воздуха она, никого не стесняясь, сбрасывала свое помпезное платье прямо на траву и, подпрыгивая, натягивала джинсы, которые идеально сидели на ее фигуре. Она застегивала блузку, пока барбекю жарилось на огне. Она смеялась, когда таких же передовых взглядов дядюшка по пятой линии говорил, что можно было бы велеть всем отвернуться. Ей было настолько все равно, что она не утруждалась даже этим.       Звенели бокалы, ножи резали хлеб, горели зажженные вокруг свечи, и казалось, что так и должна выглядеть семья. Неважно, какого вы родства: дети, родители, братья, дяди и тети. Неважно, какие гены у вас общие, а какие нет, самое главное, что ваши взгляды на основополагающие законы совпадают. И вы можете, несмотря на закоренелые устои и обычаи, собираться ночами вместе, чтобы переодеваться, есть праздничную еду, судачить о тлетворном влиянии общества на ваших детей и даже — немыслимо! — звать в гости дочь соседей, которую выбрал ваш сын. Это было почти богохульством. Плевком в душу общественным порядкам, а тем более — порядкам в семье ее родителей, но, когда правила ночь, она позволяла и это.       Их было много: братья, племянницы, дедушки и бабушки. Не хватало только некоторых, погрязших в старых порядках и, как рыбы под ледяной коркой, не желающих всплывать. Отсутствие его брата-близнеца замечалось особенно остро. Они не ладили — и это было мягко сказано. Постоянное недовольство родителями, их домом, побудили того отправится в самостоятельную жизнь, но и тут никто ему не перечил. С тех пор он зарабатывал на жизнь сам, как умел. Чтил устои, как считал нужным. Выбирал, кого ненавидеть.       Сегодня троюродный дедушка по материнской линии принес цветы. Большой букет роз с длинными стеблями, колючими и такими красивыми. Розовые розы — это, своего рода, надругательство над войной красных и белых. И они позволяли себе это. Не дожидаясь того, пока все рассядутся на места, потому что было вполне позволительно есть и стоя, он сделал то, что никто не ожидал: начал делить букет, выуживая оттуда по несколько веточек и вручая их женской половине семьи. Она стояла далеко от Него, и сейчас выискивала его взгляд. Ей было неловко. Если бы она стояла с ним рядом, то было бы не стыдно остаться без цветка, потому что — это логично — она не часть их семьи, и ей никто ничего не должен. Хватит и того, что они покрывали их роман, грозящий проблемами враждующих династий. Он смотрел на нее, его взгляд был сочувствующим. Ей захотелось пройти через толпу и сжать его руку, как единственный источник спасения. Он еле заметно покачал головой, беззвучно говоря «оставайся на месте». Наверное, он представил, как это будет выглядеть: ее удаляющаяся спина, неразборчивые слова извинения, когда она будет задевать окружающих, протискиваясь сквозь плотную толпу.       Она замерла. Пыталась смотреть по сторонам, вниз, вверх на звездное небо и верхушки садовых деревьев, умоляя об одном — чтобы эта унизительная процедура скорее закончилась. Розы уже получила его мать, крестная, сестра матери с большим беременным животом, внучатые племянницы десяти лет отроду, а цветы все не кончались. Дед медленно переходил от одной женщине к другой, улыбаясь своими белыми зубами и приглаживая седую бороду. Он носил подтяжки, зачесывал волосы на бок и выглядел моложе своих лет. Конечно, когда это позволяли. Только ночью. Букет закончился на правнучке по отцовой линии, и это было правильно: правильно вручить ей последнюю розу, подтверждая, что вся семья в сборе. Потому что когда есть женщины, то есть и принадлежащие им мужчины. Это аксиома: когда одни ставят на трон мужчину, другие понимают, что будущее — за женщиной. За ее способностью рожать детей, тем самым увеличивая род. За ее способностью — влюбить в себя мужчину, а влюбленный мужчина сделает все, что захочет она. Вот и сейчас: какой смысл было обращать внимание на мужчин, если и так понятно, что сестру его матери сопровождает ее муж, ласково гладящий огромный живот. Понятно, что с внучатами племянницами пришел их отец, а в будущем — супруг. Понятно, что его отец не слишком-то разделял их предпочтения, но у него не было выбора. Он слишком любил его мать, и делал то, что выбирала она. Даже позволял ей щеголять в джинсах и свободно висящей на ее плечах затертой рубашке.       Букет закончился, но дед, когда маленькая ладошка сжала врученный ей стебель и потянула его на себя, принялся что-то распутывать. Он стоял несколько минут нагнувшись и несмотря на недовольно дышащую Сьюзи которую не спешили оставить наедине с подаренным цветком, все же вытащил большой нераспустившийся бутон на маленькой — крошечной веточке. И, до того, как она смогла подумать, до того, как она даже смогла что-то сделать — нацепить на лицо вежливую улыбку, он подошел к ней и протянул бутон.       — Это твое. Он распустится — просто подожди немного.       И все вокруг, вся его семья, увидели то, что видеть были не должны. Ее шокированное в осознании лицо: они ее действительно приняли. ***       Сегодня он был другим. Не позволял ей говорить грязных словечек, не разрешал себя трогать и, прижав ее к стене, велел заткнуться. Она почувствовала, что что-то идет не так. Еще в тот момент, когда она держала его за руку. Грубая, сухая ладонь — насторожила ее, но она списала это на то, как давно они не виделись. Несколько ночей она не могла перелезть через огромный забор и оказаться в его дворе, где ночь принадлежала им, потому что ее отец и мать решили выставить караул по периметру. Что их подвигло на этот шаг? Насколько она помнила, все, что они могли — это восхищаться торжествующими законами и подыскивать ей мужа. Пока ей было шестнадцать, они не давили, но она знала, что это — вопрос времени. Когда они будут готовы, она перелезет через забор и — больше не вернется. Может, это случится сегодня ночью?       Она разработала целый план: из лески сделала ловушку-подножку, растянув ее перед одним из закованном в доспехи стороже. Она рассчитывала, что тот, неся пересменок, сделает несколько шагов своими неловкими железными ногами и, не заметит из-за ограниченного маской-шлемом обзора, натянутую на газонной траве леску. И упадет. На грохот его доспехов прибегут другие и, пока они будут поднимать грузное облачение их напарника, она успеет забраться на дерево и, как кошка, лавируя на крупной ветке, доберется до забора. А дальше — дело за малым. Перемахнуть ногу и прыгнуть вниз.       Она вспомнила, как все начиналось. Как он был удивлен, когда она показалась посреди его двора впервые. Растрепанная, ревущая девочка-подросток, которая, разорвав свое платье, осталась в одной комбинации и, даже не прикрываясь, плюхнулась около него на траву и сказала:       — Зови кого хочешь, но домой я больше не вернусь.       В тот день к ней привели знакомиться первого жениха: потного и грязного рыночного торговца. Отец говорил, что все палатки принадлежат ему, что продающие рыбу, пшено и рис отдают часть доходов ему. И это делает его выгодной партии, потому что торговлю только растет. Она закатила истерику и сбежала. Двор был огромный, как и сам дом, поэтому неудивительно, что ее родители даже не поняли, что дочь заглянула к соседям, чего делать категорически не позволялось. Мало того, что это было неприлично, так еще и эти соседи, имеющие не менее роскошный дом и усадьбу с заброшенными хибарами слуг на их же территории, так они еще были потомками, развязавших легендарную войну.       Ну и что, что прошли сотни лет? Это ничего не меняло. Это не делало их достойными людьми в глазах ее родителей. Нельзя было даже допускать мысль о том, чтобы общаться с ними, не то, чтобы — ходить к ним в гости молодой незамужней девушке.       С тех пор истерики родителям она не закатывала. Спокойно выслушивала презентацию нового жениха, осматривала его даже, как товар на рынке, пытаясь заставить почувствовать тех, что это они — вещь, которую пытаются выгодно продать, а не она. Но женихи никогда не замечали этого, светились, как начищенные до блеска чайники.       — Нет, папенька, этот нам не подходит, — говорила она, качая головой, — он низок для нас.       Отец всегда соглашался. Потому что в глазах родителей все были ниже, чем они сами и их дети. По состоянию, по положению, по морали. Кого бы ни оценивали. Поэтому ее аргумент работал безотказно. А ее всегда ждала пара джинс, если перелезть через забор. ***       Его лицо было закрыто капюшоном. Но осанка, размах плеч, рост — все было его, и в тоже время, что-то ее отталкивало, кроме сухой ладони. Что-то было пустым, чужим и неправильным, и, когда она подумала об этом, когда она нашла то, что было почти на виду, но не воспринималось из-за давности последней встречи и скучания по нему — чужой запах. Слишком густой, пряный и тяжелый по сравнению с тем, к которому она привыкла. Было поздно: она почувствовала грубый удар в живот и ускользающую от нее реальность.       — Мой брат-близнец будет в ярости, — заливистый смех, — предатель, спутавшийся со шлюхой, будет знать, как не чтить семейные ценности и не звать меня на ночные торжества.       Слуги ее родителей. Они нашли ее.