Степень безумства

      Феликс едва дышал, чувствуя собравшийся в животе тугой, холодный ком ужаса. Ханджи приникла лицом к его щеке, ворвалась горьким запахом, огладила кожу носом. Он не знал, сон это или явь. И если кошмар, то очень хотел бы проснуться.       «Святые, хоть бы это был кошмар».       — Ну что же ты молчишь, Феликс? — мурлыкнула она, вбирая взглядом его побелевшее от страха лицо. — Растерял все слова?       — Х-ханджи… — едва выдавил он, и та улыбнулась, услышав своё имя.       — Ты ждал меня, верно? — Ханджи медленно оттянула кончик ножниц выше, вдоль его живота к груди и лицу. Красной линией до щеки, проминая кожу. — Я хочу, чтобы ты показал мне, где моё место. Ты ведь сделаешь это, правда?       Феликс раскрыл рот, пытаясь позвать кого-то, но губы тут же оказались припечатаны её ладонью.       — Я же сказала, что хочу пос-мот-реть, — отчеканила Ханджи и кинула быстрый взгляд на тумбу около кровати. — Подними руку, зажги лампу. Мне нужно увидеть твоё лицо.       Феликс не мог даже сдвинуться с места, но когда ножницы надавили сильнее, протянул ладонь и не сразу нащупал масляную лампу на тумбе, ища рычажок.       — Правильно, правильно… — искоса наблюдая, бормотала Ханджи. — Только не думай ударить меня ей. Тогда я обижусь и проткну твою шею быстрее, чем ты дёрнешься. И мы умрём тут вместе, оба в твоей крови.        Вентиль повернулся, комнату залил мягкий жёлтый свет, и Феликс вздрогнул, разглядев Ханджи яснее. Её длинные тёмные волосы свисали ему на плечи, бледные губы едва заметно улыбались. Но глаза… чёрные, как у зверя, они не казались ему человеческими, заставляя цепенеть от ужаса.       Но он понимал, зачем она пришла к нему. Так же ясно, как и видел сейчас перед собой. Ведь помнил, что распустил прошлым вечером руки и язык. Позволил себе слабость в попытке избавиться от стыда, причинённого ею. Попытался… показать себя перед друзьями истинным хозяином и наследником. Но как же бесила его эта непокорная девчонка! Уже три года она морочила ему голову, выводила из себя до стиснутых челюстей. И даже когда он наконец вырос, стал другим человеком, Ханджи всё равно осталась прежней. Дерзкой, свободолюбивой, равнодушной к нему. Феликс хотел, чтобы она посмотрела на него так, как смотрели те пустоголовые девки из высшего света! Увидела, каким он стал в свои семнадцать лет. Великий наследник Брума, единственный сын. И только эта чёртова сука не хотела его замечать.       А теперь восседает на нём в одной ночной рубашке, словно озёрная банши, и он замирает от страха. Что же с ним такое? Почему не может вымолвить и слова? И почему знает, что Ханджи зарежет его, если захочет? Проткнёт насквозь, если пожелает. Заставит целовать себе ноги, не спросив согласия. Сделает всё, что ей сейчас подвластно. И даже заставит гореть этот дом в синем пламени.

***

      Шорох одеял. Мягкость подушки. Воспалённый лоб, мечущаяся голова, взмокшие в поту волосы. Ривай положил Ханджи на её кровать, принеся её в комнату, почти бессознательную, не в силах дозваться до воспалённого разума. Хотя до сих пор не представлял, что произошло. Просто в один момент она села прямо на землю и забилась в какой-то странной, непонятной ему истерике. Закрывая ладонями лицо, почти рыдая. Шепча что-то про прощение и какого-то Феликса, дрожа, словно изнутри наполненная холодом. Ривай не понимал смысла ни единого из сказанных ею слов. Будил пощёчинами, почти криком. Но сколько ни пытался дозваться, тщетно: она была не в себе.       Досадуя на то, что вообще попал в такую ситуацию, он подхватил её проклятое тело на руки и вынес из того переулка. Поймал на общей улице экипаж и отвёз в корпус, сделав меньшее, на что был способен для этой пустой головы. А теперь Ханджи лежала тут, на постели в своей комнате, но Ривай не понимал, что делать. Оставить так? Позвать врача или Смита? Хотя последний ещё на званом вечере, наверняка развлекается в обществе богатеев и генералов, на него можно не рассчитывать. Врач на ночь уходит домой, а Бернер и вовсе остался в Розе, чёрт бы их всех побрал…       Ривай огляделся, понимая, что впервые стоит в этой комнате. И с какой-то не удивлявшей его иронией осознаёт, что здесь просто отвратительно. Повсюду валялись бумаги, полотенца, коробки, одежда. Не спальня, а склад барахла. Не человек, а сгусток беспорядочности. Даже воды не нальёшь: тут попросту нет графина.       — Простите меня… — прошептала Ханджи, врываясь в хаотичный круговорот мыслей. Её очки совсем сползли набок, оставаясь на подушке, а лицо в лунном свете казалось совсем бледным. — Я… никого не вижу… и так жарко…        Ривай в смятении молчал, чувствуя, как его охватывает странная и несвойственная ему беспомощность. С ума сойти, а ведь в другой ситуации он бы просто ушёл. А теперь стоит и… не знает, как поступать. Оставить её одну со своими проблемами? Не влезать в грязь чужой жизни, не марать руки чужими кошмарами. У него и своих было достаточно.       — Пожалуйста… — вновь всхлипнула она, и Ривай прикрыл глаза. Подумал немного и понял:       «Я, конечно, чудовище… но не настолько».       Он смирился, закатал рукава рубашки и сходил в ванную комнату. Нашёл какую-то тряпку, намочил её и вернулся, садясь на край неубранной кровати. Аккуратно утёр лоб Ханджи, видя, как собралась складка меж её бровей, как липли к вискам влажные волосы.       — Эй, — немного склонился, пытаясь её дозваться, — идиотка, ты меня слышишь? Очнись. Ты не в себе.       Ханджи бормотала что-то, ворочалась. Но едва он попытался разбудить её… как тут же схватила его ладонь. Ривай испустил смешок, хотя даже не понял, что именно его позабавило. Потому что она сейчас так похожа на ребёнка? И совсем не осознаёт себя? Или, став свидетелем этой необъяснимой истерики на ночной улице, он словно взглянул на неё с другой стороны? Будто её беззащитность и слабость что-то задели в нём. Заставили осознать нечто личное в другом человеке. Нечто… интимное.       — Эй, очкастая, — повторил Ривай, сильнее склонившись, — я не могу тут с тобой сидеть пол ночи. Приходи в себя.       Ханджи сонно нахмурилась и покачала головой, прижимая его руку ещё сильнее. А ведь даже не понимает, кто именно сидит рядом. Кого же она представляет на его месте? Давнего друга? Любовника? Бернера или может быть… Смита? Кого из них держит сейчас в ладонях? И вдруг Ханджи поёрзала, легла на спину. Сонно приоткрыла глаза… и прямо на уставилась на Ривая.       Повисла тишина.       — Опять ты мне снишься… — проворчала она, отворачиваясь как ни в чём не бывало, — чёрт бы тебя побрал, Аккерман…       Ривай даже оторопел. Снится? Значит, он уже снился ей?       — Как же ты мне надоел… — продолжала она, улёгшись щекой на подушку, досадливо ворочаясь. — Почему ты от меня никак… не отстанешь… Почему ты вообще… приходишь…       Ривай хмыкнул. Так вот как, значит? Сама обвиняла его в каких-то симпатиях, а теперь видит о нём сны? Забавно. Ему вдруг стало интересно, какое же завтра будет лицо у этой сумасшедшей, когда она осознает, что несла ему в полусне. Решив подбросить поленьев в огонь, он не удержался и спросил:       — И что же тебе снится, моя дорогая?       Ханджи нахмурилась и недовольно пробормотала:       — Ты, как и всегда, невыносим… Заставляешь меня мыться… — она тяжело вздохнула, — стоишь и смотришь… с мочалкой и шваброй… и говоришь мне, что я грязная и вообще… плохая…       Ривай даже не подозревал, что их редкие эпизоды с насильственным принятием душа так отпечатались у неё в голове.       — И всё? — Он с деланным разочарованием вскинул брови. — Ничего больше?       — Ну… — Ханджи надула губы. — Иногда ты предлагаешь вымыть меня самостоятельно… а потом начинаешь раздевать…        А тут Ривай насторожился. И хотя задал этот вопрос сам, таких признаний услышать не планировал. Да и вообще происходящее стало настолько иррациональным и нелепым, будто и правда во сне: то, как они разговаривали на балконе, а потом пошли гулять, и как Ханджи лежала в его руках, пока они ехали в экипаже. Он вспомнил её склонённую на его плечо голову, неожиданно пахнущую чистотой. Тепло и мягкость её тела. Эта неконтролируемая, неподвластная близость, которой пока нельзя было избежать. То, как во время тряски Риваю приходилось прижимать её, чтобы эта дура не скатилась вниз. И многое, многое другое.       А теперь… он решил позаботится о ней. И почему-то до сих пор не ушёл.       — Ханджи, — серьезно повторил Ривай, стараясь отогнать от себя странное ощущение, — мне надо… уйти.       — Почему? — с детским недоумением пробубнила она, не открывая глаз. — Раз уж ты всё равно здесь?..       Ривай окаменел. Ведь не знал ответа на этот вопрос.       — Я… не могу, — только и прошептал он, уговаривая себя. Что за бред? Это не сон, не иллюзия, а реальность, у которой наступит завтра. — Я…       Ханджи медленно приоткрыла веки, моргая, глубоко и тихо дыша. И вдруг игриво улыбнулась:       — Тогда поцелуешь меня… на прощание?       Ривай поражённо замер. Поцеловать? Зачем? Она спрашивала это так, словно все это было какое-то забавой, фантазийной блажью, ничем серьёзным. И всё же… он не мог оторвать взгляда от её лица. От того, с какой лучистой и любящей улыбкой Ханджи на него смотрела. Искренней. Которой на него никогда не смотрела.       Внутри что-то лопалось. Шевельнулось, давно забытое.       — Пожалуйста, — прошептала она, протягивая руки над его плечами, и мгновение замерло, поплыло в пространстве, словно кем-то смазанное. — Это ведь не сложно?..        Ривай не мог вспомнить, как шевелиться. Видел, какие огромные у неё глаза. Таких ведь не существует, верно? Может, это и правда сон? И ничего сегодня не было? Никто не ходил на этот званый вечер, не встречался на балконе, не бродил вместе по улицам города. Может…       Он даже не понял, как склонился. Дыхание на лице. Лоб ко лбу. Ханджи вытянула шею, и её губы мягко легли поверх его губ. Просто. Не наполненный страстью миг. Но Риваю казалось, что он забыл, как дышать.       — Неприятно? — тихо спросила она. Ривай покачал головой, и Ханджи весело улыбнулась. — Хорошо… это очень хорошо…       Он не понял, как они поцеловались вновь, как это вообще произошло. По какой причине её губы снова овладели им, и почему он сидел на месте, не в силах ожить, будто камень. Почему её прохладные пальцы скользнули в его волосы, и это было так приятно. Почему… ему захотелось ответить…       Ривай осторожно приоткрыл рот, впуская в себя тепло её языка. Соединяя их в медленном, аккуратном танце. Её ладони крепче ворвались в густую смоль волос, перебирая и щупая, пока он ощущал мурашки по спине. Чувствовал себя порабощённым. Не в силах отстраниться от этих касаний, словно позабывший, но давно жаждущий ласки пёс.       — А ты… — прошептала Ханджи, на миг отрываясь, — вспоминал обо мне?        Ривай странно усмехнулся, понимая, что теперь и не знает, какой дать ответ. Вспоминал ли? Хотел ли думать?       — Не знаю, — сглотнул он, — я считал… что нет.       — Значит, ты у нас врунишка? — хихикнула Ханджи, продолжая оглаживать губами его щёки и хмурую складку между бровей. — Значит, я тебе всё-таки нравлюсь?..       Ривай не успел ничего ответить, когда её рот вновь нашёл его, погружая в иной поцелуй. Более глубокий, более смелый. Он не понял, как его ладони сжались, собрав складки её костюма, и Ханджи жарко выдохнула. Вновь приникла к нему, и её тело пришло в движение. Гибкое, сильное, но запахнутое на тысячу пуговиц… Ривай ощущал, как едва тлеющий огонек между ними начинал гореть. Заставляя погружаться в эту необъяснимую, неподвластную ему волну…       Наконец поцелуй стал настоящим. Чувственным, жадным. С языком, что то и дело обжигал кожу, с тесным движением мышц и рук. Ривай перестал мыслить. Не помня себя, скользнул ниже, перебирая пальцами пуговицы её сюртука, распахивая жар блузки и залезая ладонями, впиваясь ртом в нежную кожу под мочкой. Ниже, к гортани, прямо в распахнутые ключицы. Ханджи тихо стонала, кусая губу, вытягивались под ним, ёрзала. Не выдержав, потянула и затащила его к себе на кровать. Таким, как есть: в обуви, в одежде — всё равно.       — Да… вот так… здесь, — выдыхала она, когда он рухнул на неё и начал раздирать пуговицы рубашки. Его зубы впивались в кожу над её грудью, жадно покусывая, стягивая. — Да, пожалуйста. Вот так, ещё…       Ривай не думал, не мыслил, лишь вбирал ртом горечь и соль её тела, скользил языком вдоль малейших изгибов, сжимал блузку, залезал под ткань, тесно оглаживая тонкость рёбер, поясницу и позвонки. Ханджи выгибалась ему навстречу, дышала сбивчиво, стонами — и ему сносило голову. Лучше бы она никогда так не стонала…       — Ты похож на зверя, — смеялась Ханджи, оглаживая его губы пальцами. — Дикий, непокорный зверь. Иди ко мне…       Вновь обвивая его, как плетьми. Крепкими, неразрывными. Пьяный шёпот, судорожное дыхание, тело к телу. Ривай ощущал, что возбуждён до предела от одного лишь понимания, что её тесный рот исследует его. Как он сам отвечает ей, желая поглотить, вобрать в себя. Словно донельзя жаркий секс. И стонет она… так же.       «Как же… она стонет…»       Ривай не знал, сколько прошло времени. Это так долго длилось, что у него закружилась голова. Он немного отстранился, пока это не зашло слишком далеко, возвращая себе контроль, но Ханджи лишь улыбалась, пьяная от соприкосновения и вкуса его языка. Глядя на его взволнованное лицо, спросила:       — Что, это всё?       — Да… — прошептал Ривай, устало рухнув рядом с ней. — Иначе это… плохо кончится…        — Это как?       — Тебе лучше не знать.       — Ну ладно… — она надула губы. —Тогда, может, останешься? Я не хочу быть тут одна.       Чувствуя, что совсем не имеет воли к сопротивлению, Ривай лишь кивнул. Под веками гуляли блики, тело горело, как после пьянки, хотя он никогда не был пьян.       — Если ты попросишь… — бессильно прошептал Ривай. Глубоко вздохнул, повернулся и уткнулся лбом в её плечо. Отёрся, почему-то не смущаясь этой естественной ласки. Раз всё сейчас сон… то можно себе и позволить.       — Хорошо. — Ханджи улыбнулась, любовно притягивая его к себе, перебирая пальцами у него в волосах. — Если ты останешься ещё ненадолго, я буду совсем не против…       Ривай уже засыпал, шумно дыша ей в шею, не думая о том, что сейчас на чужой постели в одежде и обуви. Мыслей никаких не было. Этот день его утомил… а последние минуты буквально высосали жизнь.       — Забавно. — Ханджи хмыкнула, продолжая поглаживать его по голове. Это ощущалось, как нежные касания матери. — Значит, будем спать тут вдвоём, в обнимку, как дети?       — Значит… будем.       Она снова рассмеялась. Прикрыла глаза, устраиваясь удобнее на подушке, чувствуя на себе приятную тяжесть чужого тела. Оглаживая его чисто выбритую щёку, изгиб подбородка и рта. Ривай вдруг тронул губами её пальцы, словно целуя, и она улыбнулась ещё шире. Такая радостная, что готова была лопнуть от счастья.       «С ума сойти, Ривай Аккерман целует мои пальцы. Это самый… приятный сон на свете».

***

      — Раз! Два! Три! Пли! — крикнула Ханджи, закрывая уши ладонями, и на тренировочной площадке раздался оглушительный взрыв, заставивший вздрогнуть от ужаса собравшихся на демонстрацию.       Она вытянула шею из-за укрытия и обнаружила, что цель — небольшая сосенка на краю площадки — повержена. Ствол беспомощно валялся на земле, разорванный пополам. Моблит осторожно выглядывал из-за ограждения неподалёку. В руках его была чека от громового копья, их нового изобретения, а зрители всё так и стояли, разинув от шока рты.       Отряхиваясь, Ханджи вышла из укрытия и указала на поверженный объект:       — Таков принцип действия нашего нового оружия. Главное, когда направляешь копьё, — она подняла с земли один из свежих образцов, нацепила на локоть и указала прямо на стоящих за ограждением людей, заставив тех вздрогнуть, — не выдернуть чеку раньше времени. Вот эту. — Тронула натянутую нить и повела остриём куда-то в сторону, заставив отпрянуть другую часть наблюдающих. — Используем привычные действия: сжимаем рычаг, как трос УПМ, и спускаем во врага. Снаряд прилетает в цель, а ваша задача — не допустить, чтобы вас разорвало в клочья, — деловито поясняла Ханджи, то и дело размахивая оружием. Присутствующие обливались холодным потом.       Тишину мероприятия нарушили одинокие аплодисменты Дариуса Заклая, который, выйдя из толпы, подошёл к ней и потрепал по плечу.       — Мы в вас не сомневались, майор Зоэ. Показательное выступление было… — он демонстративно обернулся к снесённой сосне, — впечатляющим! Ни больше ни меньше.       — Да уж, — устало рассмеялась Ханджи, утирая со лба пот. — Ночи без сна того стоили, Дариус.       — Несомненно. Всё, что могу сказать, — чуть отойдя, громогласно обратился он к слушателям, — это оружие даст нам возможность сделать шаг вперёд: к спасению Марии, Шиганшины и всего человечества…       Пока Дариус зачитывал речь, Ханджи и Моблит снимали с себя защитные костюмы и переговаривались об итогах демонстрации. Теперь можно наконец отдохнуть. За всё это время их отряд успел соорудить ещё и Адскую гильотину, успешно использовав её на месте пролома в Трост, провести ряд экспериментов по отвердеванию и многое другое, на что прежде понадобился бы как минимум год. Однако, времена изменились, как и отношение к их работе людей. В том числе финансовая и кадровая составляющая.       Ханджи заметила в толпе Ривая и приветливо улыбнулась ему. После того случая, когда она грохнулась в обморок прямо на их прогулке, ей было совестно смотреть ему в лицо, но с кем не бывает, верно? Дни тяжёлые, усталость невыносимая. Но самым удивительным было то, что Аккерман почти не осудил её, высказав лишь досаду за доставленные ему неудобства. А потом стал чаще наведываться в Розу.        Гулял по исследовательской площадке, выслушивая причитания Ханджи по поводу экспериментов, прибыл на процесс отвердевания ворот в Трост. Стоял на первичной демонстрации гильотины, одобрительно выгнув бровь, когда бревно пробило затылок титана, а после и на финальных испытаниях громового копья. И вот теперь, следуя какой-то странной традиции, наблюдал за презентацией вышеназванных. Ханджи не знала, по какой причине он перестал её избегать, но была рада его присутствию.       «Не привыкнуть бы, — с иронией думала она, возвращаясь к работе, когда все начали расходиться, а спина Ривая исчезла в толпе. — Можно и избаловаться».       Они с Моблитом начали собирать остатки снаряжения и мусор, оставшийся после демонстрации, остальная часть отряда уже паковала вещи в самом здании. И когда зеваки совсем оставили площадку, на другом конце появилась высокая фигура командора.       — О, Эрвин! — с неловкостью поприветствовала его Ханджи, махнув рукой. Они почти не виделись с того самого вечера в королевском дворце. — Ну что, как тебе показательное выступление? Готов идти с нашим арсеналом в Шиганшину?       — Всё просто превосходно. Хотя меньшего я и не ожидал, — рассмеялся он, подходя ближе. — Зато теперь у тебя будет время передохнуть. Ты наверняка уже забыла, как спать больше трёх часов в сутки.       — Ты прав…— Ханджи подняла на макушку толстые защитные очки и потёрла глаза. — Придётся привыкать заново. Или вы, господин командор, можете подкинуть ещё идей, как эффективно забить своё свободное время.       — Воздержусь, — он сдержанно улыбнулся. — Ну что, теперь будете собираться обратно в корпус?       — Ага… — Ханджи искренне расстроилась. Она уже успела привыкнуть к большому количеству задач, простору для экспериментов, а особенно к отсутствию начальства. Да и обстановка тут была куда лучше, чем исследовательский кабинет в их корпусе: там её подчинённым постоянно приходилось толкаться спина к спине. — Но куда деваться? Всё однажды заканчивается.       — Это так. — Эрвин указал себе за спину. — Ну что, пойдём? Я тебя провожу.       Ханджи двинулась за ним, пытаясь понять, как теперь себя с ним вести. Эрвин бывал тут редко, но ни разу не напоминал о том разговоре на присяге, ни разу не смущал и ничего не предлагал. Неужели обиделся? Не похоже. Она знала, как этот человек ведёт себя, когда обижен, поэтому убеждала себя, что в тот вечер Эрвин просто много выпил и был в хорошем настроении. А через три недели редких встреч решил, что его странное влечение к ней — минутная слабость. И такой расклад событий её бы вполне устроил.       — Я тут подумал… — помолчав, начал он, — в последнее время все слишком заняты. А помнишь, как прежде было? Мы с ребятами отмечали почти каждую нашу победу, маленькую или большую, вот я и решил… может, вернуть традицию? Хотя бы ещё один раз перед Шиганшиной. Ты ведь так хорошо поработала, это надо обмыть.       Ханджи грустно хмыкнула. В прежние года они с другими командующими и правда находили время пропустить по стаканчику хмеля. Любые успехи, утрата близких товарищей, какой-то глупый праздник... А поход на Шиганшину и вовсе может закончиться чем угодно. Кто знает, вдруг это их последняя посиделка?       — Думаю, это отличная идея, — с энтузиазмом ответила она. — Тогда сообщи мне, как сообразишь. Я буду ждать.       Они двинулись в сторону склада, говоря о новостях и пустяках, обсуждая планы. Ханджи с каждой минутой убеждалась в том, что Эрвин будто стал прежним. А когда он ушёл, печально выдохнула. Ей так не хотелось собирать вещи! Ещё полдня работы, потом — полдня пути до корпуса, если не больше. А когда вдалеке послышалось ржание лошадей, Ханджи вспомнила, что совсем не попрощалась с ребятами, которые приехали на демонстрацию. Как и с Риваем. Не то чтобы их отношения стали похожи на дружеские, но… стали куда спокойнее, чем в прежние времена. Ханджи даже начала ловить себя на мысли, что ждёт его, просыпаясь каждое утро. Прислушивается к топоту копыт, раздающемуся с дороги, думая: заглянет их мрачный капитан сегодня или нет? Решит проведать своих? А если этого не происходило, успевала даже расстроиться, на что Моблит лишь снисходительно усмехался, оставляя выводы при себе.       Недолго думая, она поспешила на конную стоянку, надеясь успеть до того, как отряд уедет в корпус, а уже через пару минут обсуждала с ребятами перспективу тренировки с громовыми копьями. Эрен и Жан хотели скорее приступить к процессу, Армин просто устал после месяца интенсивной работы, девочки говорили о чём-то своём. И лишь находящийся неподалёку Ривай, поглаживая шелковистый круп своего коня, выглядел незаинтересованным. Впрочем, как и всегда.       — Я бы не удивилась, если бы ты совсем не попрощался, — сказала ему Ханджи, подходя ближе и трепля Ворона между стоящих торчком ушей.       — Я удивлён, что это тебя вообще волнует, — спокойно заметил Ривай. — С каких пор мы утруждаем друг друга тёплыми прощаниями, очкастая?       Ханджи усмехнулась. Вообще-то он был прав: обыкновенно они таким не занимались.       — Если меня заботят правила приличия, то в этом нет ничего плохого, коротышка.       — Не стоит заблуждаться. Правила приличия тебе не знакомы совершенно.       Ханджи фыркнула, словно Ривай сказал ужасно смешную шутку, и тут же оборвалась. Она не могла понять, почему стала так реагировать на него. Почему неосознанно ищет встреч? Почему тепло смущения вновь разлилось под кожей, приподнимая корни волос, покрывая руки мурашками? Стыдоба…       — Не знаю, говорил ли тебе Эрвин, — нарушая неловкое молчание, начала Ханджи, — но он хочет собрать нас вместе в ближайшее время, отметить наши успехи. Не хочешь присоединиться?       Она отлично знала, что Ривай избегал публичных мероприятий и пьянок, но почему бы не попробовать, верно? В прошлый раз вышло.       — Не совсем понимаю, что мне там делать, — ответил он, дёргая ремни на седле. Помолчав, добавил: — Но… я подумаю.       — Правда?! — Ханджи широко распахнула глаза. — Ты не шутишь?       Ривай занёс сапог в стремя и одним рывком взобрался на коня.       — Подумаю, — с неохотой повторил он, — но ничего не обещаю. А сейчас отойди с дороги, очкастая. Нам надо ехать. Если не хочешь, конечно, чтобы я тебя задавил.       Ханджи с глупой улыбкой отступила назад, наблюдая, как Ривай выезжает на тропу. Молчаливый, гордый и постоянно чем-то недовольный, он смотрелся в седле словно мрачный рыцарь из старых сказок. Совсем не герой — скорее, даже злодей. И всё же… до чёртиков шикарный.       — Так ты собиралась прощаться или нет? — спросил Ривай, и Ханджи вздрогнула. А потом рассмеялась, чувствуя себя настолько по-идиотски, насколько это вообще было возможно.       — О да, конечно! — Она радостно помахала ему ладонью. — Всего вам доброго, господин Аккерман! Буду рада вновь встретить вашу недовольную мордашку!       Ривай лишь фыркнул, давая оценку её прощанию, и, не дожидаясь, когда весь отряд выедет со стоянки, развернул коня в сторону дороги.       — И тебе не хворать, Зоэ.       А когда он уже ехал по лесу, взбивая лошадиными копытами пыль дорог, слушая свист ветра и звук догоняющих его разведчиков, подумал о том, что случилось несколько недель назад. И подумать было о чём.       Во-первых, проснувшись тем утром в обнимку Ханджи, утыкаясь ей носом в плечо, он сразу понял, что всё пошло по пизде. Это просто ненормально. Его разум накрывала такая волна из отрицания, что какое-то время Ривай не мог пошевелиться, глядя на её смятую постель, на них двоих, лежащих в одежде, облепивших друг друга, словно слизняки. Духота её комнаты, беспорядок и грязь. И смутные воспоминания прошлого вечера. Как же так произошло? Почему он не ушёл, почему поддался ей?.. Даже чёртовы складки постельного белья сковали Ривая, словно цепи, и ему потребовалось много времени чтобы аккуратно выпутаться из её бесконечных рук. Уйти, не оставив следов и признаков своего присутствия. Только это было сложно вытолкать из головы. И его желание оставалось невыполнимым до сих пор.       Во-вторых, Ривай никогда не спал в чужих постелях. И дело было даже не в сексе. Просто зона его комфорта ограничивалась порогом собственного спального места, и за тридцать лет это стало привычкой, которую не хотелось нарушать. Но вот… он здесь. Не может смыть с себя чужой запах и память объятий, таких непривычных, уже потерянных в прошлом. Стоя в душе, угрюмо понимал: а если бы Ханджи очнулась раньше? Начала бы задавать вопросы? Что бы он ей ответил? Как бы объяснил то, что произошло прошлой ночью, если не мог объяснить это даже самому себе?       Поэтому, малодушно радуясь, что этого не произошло, Ривай с напряжением ожидал следующего дня. Он собирался отрицать всё на свете: лишь сон, галлюцинации, бред воспалённого мозга, — что угодно, только не истина. Однако… это просто не понадобилось. Ханджи попросту ничего не помнила. Извинилась за неприятную ситуацию, сказала, что в тот вечер слишком устала и выпила… И лишь тогда Ривай успокоился. Его мир оставался прежним.       Только это было самообманом. Он понял это тогда, когда ни с того ни с сего решил поехать на исследовательскую площадку в Розу. А потом ещё раз и ещё. Не по наводке Смита, не из практического интереса: чем же там занимаются целых два парня из его отряда, на которых в обычное время ему плевать? А просто потому что не мог успокоить зуд, царящий под кожей. И вот вновь приезжает, слушает часами про всякую хренотень. Про эксперименты, исследования и задачи. Неосознанно замечая, как волоски выбиваются из её хвоста. Вспоминая, как врывался пальцами в эти самые волосы. Видит, как капля пота стекает за её ухом, если на площадке жарко, и всё ещё помнит… какой была на вкус её кожа. Как двигались тонкие жилы на её шее, и как он касался их языком. Как улыбаются её губы, и с удивлением понимал, что целовал их.       Как и то, что всё теперь не так, как прежде.       Ривай больше не мог её не замечать. Проявляя к Ханджи внимательность, он даже начал чувствовать её настроение. Ощущать, когда ей хочется перевести дух. Поговорить о чём-то, кроме работы. Когда она устала или голодна. Ловил каждый её косой взгляд, поворот головы, случайное касание плеч. Всё было совсем иным, и единственное, что оставалось ему подвластным, — это терпеть. Терпеть и молчать, пока лёгкие не загорятся. Пока не начнут стискиваться кулаки от желания вновь испачкаться ей, но тогда… Ривай просто уезжал. Оставляя себе возможность перевести дух и прийти в норму. Всего этого было для него слишком много.       И наконец в-третьих: какого хера он забыл на той попойке? Чтобы быть совершенно трезвым среди пьяных людей, сидеть там в одиночестве, чувствуя себя лишним? Но самой главной причиной, конечно же, было то, что Ривай просто не знал, чем может закончиться вечер. Получится ли у него вынести присутствие хмельной Ханджи, которая не умеет держать себя в руках? А если им придётся вместе идти до комнат? Если… она вновь что-то сделает по отношению к нему? Вдруг всё обернётся тем же, что и в прошлый раз? Но уже до конца?       Нет. Лишь очередная причина поставить себя на край пропасти. А его это всё и так заебало. С концами. И без концов.       — Капитан, а когда мы начнём тренировки с громовым копьём? — полюбопытствовал Эрен, подъезжая, и Ривай небрежно дёрнул углом рта.       — Когда рак на горе свистнет, Йегер, не задавай глупых вопросов. Или уже ждёшь, когда кто-то попадёт тебе снарядом по морде?       — И кто же рискнёт? — нервно фыркнул Эрен, оглядываясь.       — А ты смотри в оба, — философски ответил Ривай, сильнее подстёгивая коня. — Никогда не знаешь, в какой момент в тебя прилетит неожиданная херота. Лучше и вовсе… не расслабляться.

***

      С прищуром вглядываясь в расслабленное лицо Моблита, который пускал слюни на щёку, Ханджи тяжело вздохнула. Он был совершенно и бесповоротно пьян.       — Этому человеку нельзя брать в рот алкоголь, — протянула она, не представляя, каким образом потащит беднягу в кровать.       Эрвин, попивая виски на другой стороне рабочего стола, вскинул брови:       — И он так каждый раз?       — Почти. Как правило, после двух пинт пива валится с ног, а уж сегодня…       — Ну ты даёшь, Ханджи! — засмеялся Рашад, стоя вместе с Дирком у приоткрытого окна, приканчивая очередную горькую самокрутку. — Притащила на пьянку матёрых алкашей какого-то школьника!       — Сам ты школьник! — фыркнула она, в заботливом жесте убирая со лба Моблита влажные волосы. — У моего помощника просто чистая и невинная душа. Вам двоим не понять.       Мужчины рассмеялись. Прошло уже несколько часов с того момента, как командование разведки пьянствовало в кабинете Смита, и заканчивать никто не планировал. Они пели песни, поминали павших, грезили о будущем, как и в прежние времена. Ривая тут, конечно же, не было. И хотя Ханджи огорчилась, в итоге разошлась сильнее всех: хохотала громче, шутила острее, заставляя коллег гоготать от глупостей вместе с ней. Тревоги отпускали её после каждого опрокинутого в себя бокала. Прямо как в прошлом.       А ведь раньше они часто напивались в хлам, а утром шли на построение, стараясь создавать перед новобранцами строгий вид. В столовой перекидывались шутками, подначивая друг друга, напоминая о том, о чём некоторым хотелось бы забыть. Они были словно одна большая семья, в которой Ханджи считала себя счастливой… но после разрушения стены Марии традиция пошла на убыль. Посиделки становились всё мрачнее. Мало у кого было настроение делиться новостями… ведь все они были скверными. А павших уже даже не вспоминали поимённо: так много их было, что даже не пересчитать.       А сейчас ей казалось, что она вновь вернулась в те времена. Или даже в года кадетского училища, когда только начинала дружить с Эрвином, когда Ханджи могла часами слушать про его планы и мечты, как он верит в неё, как наставляет на лучшее, как обещает тысячу прекрасных вещей. Удивительный мир. Новую, совсем иную реальность. В нём всегда было то, к чему хотелось стремиться, и только потом Ханджи поняла, что это удел немногих: быть особенным человеком. Не таким, как другие. Вот и ей оставалось лишь идти за ним следом, ловя отблески сияния, как крошки с хозяйского стола.       — Вы точно его дотащите? — спустя час спросила она, с сомнением наблюдая, как Рашад и Дирк подхватили Моблита с двух сторон.       — Тяжёлый, конечно… кабанчик… но справимся, — прокряхтел Рашад, втаскивая того в проём. — Ладно, мы пошли, ребята… Хорошо посидели, начальник!       — Приятно было вспомнить старые времена, — следом добавил Дирк, и Эрвин отсалютовал им бокалом.       — Жду вас завтра на планёрке в девять!       Он рассмеялся, когда в ответ раздалось красноречивое и не совсем цензурное высказывание. А едва командиры вывалились в коридор, Ханджи с хлопком закрыла дверь, привалилась к ней и простонала:       — Я не думала, что Моблит так быстро напьётся…       — А что ты хотела? У него не такой боевой стаж, как у нас. — Эрвин откинул голову на спинку кресла и расслабленно покачался в нём. — Да уж… давно я так не напивался. Словно груз с плеч.       — Это точно. — Ханджи нестойко подошла к стулу и рухнула в него, подпирая голову ладонью. — И всё благодаря вам, товарищ командор. Благими намерениями, так сказать…       — Вымощена дорога в ад? — Он ехидно приоткрыл один глаз. — Возможно. Только очень хочется спать…       Повисла сонная тишина. Ханджи подпирала лицо, хмельно размышляя о том, что было бы, приди сюда Ривай. Наверняка сидел бы, как неприкаянный, в углу кабинета, и молча осуждал их за пьянство… Настоящий сноб.       Она вздрогнула, когда послышался шорох, а потом очки вдруг сползли с носа. Недоумённо открыв глаза, Ханджи осознала, что Эрвин протянул руку и попросту их снял с ее лица.       — Эй! Это что ещё за выходки?       — Да вот вспомнил, что ты обещала вернуть мне за них должок, — иронично ответил он, надевая очки на себя и с преувеличенной деловитостью придвигая к переносице. — Помнишь? Тогда, на стене. Да и потом, когда почти проспала коронацию…       — Да помню я, помню. — Ханджи скривила недовольную рожицу. — Ну чего ты опять хочешь, бутылку вина?       — Я ищу лучший вариант. Кстати, мне идёт?       — Да, — хмыкнула она, театрально добавляя: — Ты похож на школьного учителя. Сексуального, конечно же.       — Даже так? — Эрвин отклонился в кресле, снимая очки и покручивая их перед собой. — Тогда нужно было носить такие в училище. Поклонниц было бы больше.       — Ох, какой скромник! — воскликнула Ханджи. — Кому ты это говоришь? Да по тебе в кадетке почти все девки сохли, забыл?       Он игриво усмехнулся, и она ответила ему тем же, понимая, что такой человек, как Эрвин, никогда не смог бы забыть об этом. Несмотря на показную скромность, он был довольно тщеславным, и Ханджи даже гордилась тем, что знала об этом его забавном недостатке. Она привыкла с юношества раздавать ему комплименты: говорить, какой у него успокаивающий низкий голос и речь, полная вдохновения. Какая энергия идёт от его прикосновений, когда он заботится, как умеет ухаживать и говорить красивые слова. Какая симпатичная складка появляется между его бровей, когда он хмурится. И многое, многое другое. Всё это она говорила так просто, словно ей ничего не стоило, да и на самом деле… это было так. Ханджи ничего не стоило сделать ему приятно. Она хотела, чтобы ему было хорошо.       — А тебе же я тоже нравился, так? — спросил вдруг он, отвлекая её от размышлений, и Ханджи немного смутилась.       — Ну… как будто ты не знал…       — Знал, — с улыбкой ответил Эрвин, вновь надевая очки на нос. — Только вот интересно стало: а почему ты никогда этого не показывала?       — Я не думала, что моё внимание можно опознать как-то ещё, — хмыкнула Ханджи, не понимая, почему они вдруг завели такой странный разговор. — Разве я была недостаточно открыта к тебе?       — Как и ко всем вокруг. Ты со всеми была смешлива, очаровательна и дружна.       — Может я просто не хотела мешать тебе строить отношения с другими женщинами? — с иронией сказала она, сделав вид, что не услышала в его словах укора. — Куда мне было до тех красоток, что за тобой гонялись? Помню одну, Анастасию, которую ты бросил после выпуска. А ведь она была дочкой одиного из начальников полиции! Ничем тебе не угодишь. И как же после этого давать себе шанс, товарищ командор?..       — Какая же ты глупая, Ханджи, — вдруг фыркнул Эрвин, покачивая головой. — Просто поражаюсь. Или ты всегда была такой?       Ханджи нахмурилась.       — И что же это значит?       — А то, что ты ведёшь себя, как маленькая.       — Я не веду себя, как маленькая, — возмутилась она и, окончательно потеряв терпение, подалась рукой через стол, пытаясь забрать очки. — И чего ты их надел? Раз купил, то отдавай обратно!       — А то что? — он игриво отдёрнул ладонь. — Будешь гоняться за мной по кабинету, как девочка, у которой отобрали любимую куклу?       Ощутив, как внутри поднялось упрямое и пьяное бахвальство, Ханджи решила не сдаваться. Она так и сяк вытягивалась через стол, но Эрвин лишь сильнее отклонялся в кресле, посмеиваясь и подшучивая над ней. И хотя это и правда выглядело глупым, без своих очков Ханджи уходить не собиралась, даже если ей действительно придётся бегать вокруг стола.       — Балуешься с огнём, Смит, — разгорячившись и раскрасневшись, прошипела она. — Разве ты не в курсе, как я страшна в гневе?       — Правда? — с невинным удивлением спросил он. — А я вот в последнее время как раз думал о том, что ты поубавила пыла. Пассивная стала, знаешь… нет огонька.       — Думаешь, я не в курсе твоих уловок? — Ханджи не удержалась от смешка. Да он её провоцирует! — Вот сейчас должна начать гоняться за тобой, полезть через стол, попытаться отобрать, а потом…       — И что потом? — вдруг спросил Эрвин. — И что будет потом, Ханджи?       От резкой перемены в его голосе она опешила. Запнулась, глупо похлопав глазами.       — Я не…        И не договорила, поняв, что не хочет произносить этого вслух. В кабинете повисла тишина. Эрвин какое-то время выжидающе смотрел на неё, словно и правда думая, что она ответит на его вопрос, но Ханджи будто растеряла способность к речи. Он тяжело вздохнул.       — Я думал, что спустя столько лет ты будешь вести себя иначе, Ханджи. — Эрвин встал из-за стола, заставив её почему-то попятиться, и подошёл к окну. — Долго это будет продолжаться?       — Да… о чём ты вообще? — растерянно спросила она.       — То, что ты продолжаешь строить из себя дурочку. — Эрвин цокнул языком. — Только я не желаю играть в кошки-мышки, я уже не в том возрасте, чтобы получать от этого удовольствие. — Он развернулся и приблизился, заставив Ханджи испуганно опуститься в кресло. — Не надо так смотреть на меня, Ханджи. Мне нужен ответ на один простой и ясный вопрос. Ты хочешь меня?       Этот вопрос ударил её поддых, оставив лишь звон в ушах и панику. Она никогда не слышала от него таких слов. Никогда!       — Я… — едва находя в себе слова, начала Ханджи, — я не…       — Это простой вопрос, — нетерпеливо повторил Эрвин, склоняясь к ней. — И простая потребность, которую ты или в силах понять, или нет.       Только вот в её голове не осталось ни единой связной мысли. Они все разбегались, словно насекомые, и едва Ханджи открыла рот, чтобы что-то выдавить, какое-то оправдание, но…       — Я сказал, — по слогам сказал Эрвин, и лицо его стало мрачным, — это простой вопрос.       Ханджи почувствовала такой ужас, словно рухнула прямо под лёд в проруби. Застыла, как кролик под взглядом змея. А ведь эта его сторона всегда её пугала… но она предпочитала попросту её не замечать. Эту властную, нетерпеливую часть его души, с которой Эрвин шёл тараном навстречу всем преградам этого мира. Несокрушимо, полноправно, безостановочно. Только зачем ей самой становиться целью его желаний, ради какой прихоти? Это непонимание заставляло пульс панически биться в виске.       Эрвин ждал. Смиренно ждал ответа… но, ничего не услышав, утомлённо вздохнул.       — Ты и правда незрелый ребёнок, Ханджи, — разочарованно сказал он. Выпрямившись и прислонившись бедром к краю стола, кивнул. — Поднимись. Не бойся.       Ханджи чувствовала, как вспотели ладони, но всё-таки медленно встала с места. Эрвин сам притянул её за край рубашки, заставив шагнуть, и начал с отстранённым интересом рассматривать её лицо, словно пытаясь найти ответ на какой-то вопрос, которого она не знала.       — На балу ты исчезла, не попрощавшись, — задумчиво продолжил он. — Я поспрашивал у тех, кто мог видеть тебя, и мне сказали, что ты ушла с Риваем. Сначала я не придал этому значения, но теперь… спрошу кое-что логичное. У тебя есть что-нибудь с ним?       Бледные щёки Ханджи вспыхнули. А что она могла ответить? Ведь у них ничего не было. Даже несмотря на то, что, как оказалось, он успел ей понравиться, и во время революции у них была пара приятных разговоров, но… Если бы Риваю было не всё равно, он сейчас был бы здесь, верно? И всего этого бы не происходило?       — Ничего… — пробормотала Ханджи, чувствуя горечь в горле. — Конечно же… между нами ничего нет.       В глазах Эрвина мелькнуло довольство. Улыбнувшись, он коснулся её щеки.       — Я понял тебя. — Эрвин приподнял её лицо, будучи выше даже тогда, когда сидел на столе, и мягко улыбнулся. — Тогда я хочу знать, почему ты ничего не отвечаешь мне. Это и правда простой вопрос, я бы даже сказал, незамысловатый. Только не уводи тему в сторону, Ханджи. Это совсем не сложно. — Он пристально оглядел её. — И это то, что ты раньше очень хотела услышать от меня. Верно?        Ханджи кивнула, чувствуя себя рядом с ним покорной девочкой. Да, это было правдой. Ей всегда хотелось услышать от него что-то такое, но это звучало только в самых смелых её мечтах. Но почему же сейчас всё изменилось? Почему, когда Эрвин говорит о том, что хочет её, тело замирает только от ужаса, а не от предвкушения?       — Ты ведь любила меня, верно? — мягче спросил он, поглаживая её подбородок. — Я это знаю. Неужели разлюбила теперь?        Ханджи не знала, любит ли его сейчас. Обжигающий пожар её чувств, казалось, слишком давно стал пепелищем, на котором трудно было найти даже тлеющий уголёк. Разве можно воздвигнуть что-то на разрухе? Можно ли исправить то, что стало лишь памятью? Она не знала. Но даже спустя столько лет испытывала ужас от мысли, что может разочаровать его.       Голову вдруг посетила горькая мысль: может, поддаться? Вспомнить о своей роли, исправить ошибку, что похоронила их прошлое. Вдруг тогда станет проще? И быстрее? И успокоится хаос в её душе?        Вдруг… там перестанет быть так пусто?       Ханджи ничего не ответила, но, видимо, её взгляд сказал Эрвину всё. Он улыбнулся, и его пальцы спустились к провалу её ключиц. К вороту рубашки, трогая костяшками мелкие пуговицы, спускаясь ниже. Она закрыла глаза, представляя, что этого всего нет. Лишь забытье, которое видится во сне после бурной пьянки.       — А я ведь помню ту нашу с тобой ночь… — прошептал он, врываясь в её темноту бархатом голоса, и Ханджи боязливо приоткрыла глаза. Эрвин был чётко виден в расфокусе этого мира, как божество, проклявшее её на рабство. Вечный и незаменимый идол. Единственный, кому предстояло служить. — Помню, какой ты была. Раскованной, раскрепощённой… Ты не можешь сделать вид, что ты иная, Ханджи. Ведь я видел тебя такой.       Его пальцы огладили припухлость её губ, и Ханджи рефлекторно приоткрыла их, чувствуя, как горло душит до дурноты. Эрвин потянул её на себя, и она почувствовала тепло его такого незнакомого, но близкого ей тела.       — Распусти свой хвост, — сказал он. — Без него ты мне нравишься больше.       Ханджи зацепилась ногтями за резинку, почти не ощущая онемевших рук, потянула в сторону, и волосы упали вниз, пышной волной заклубившись по плечам.       — Отлично, — хмыкнул Эрвин, убирая их с её шеи. — Так гораздо лучше. И раз ты не ответила ни на один мой вопрос… Я так понимаю, молчание — знак согласия? Или ты вдруг проглотила свой болтливый язык, моя дорогая Ханджи?       Едва не плача, она почти не слышала его. Осознавая только то, что с ней можно делать сейчас всё, что захочется. Любить или ненавидеть, насиловать или бить, оскорблять или ласкать словами. Игрушка без воли и решимости. Просто подчинённая, просто рабыня, просто… прислуга.       — Не надо, Феликс… — всхлипнула Ханджи, чувствуя, как сознание поглощает тёмный омут, унося куда-то вдаль.       — Феликс? — переспросил Эрвин, но она его уже не видела. А была на хозяйской конюшне, в окружении злых мальчишек и их грубых языков. Хлёстких ударов и прикосновений к ногам. Окружённая грязью, окружённая унижением. Первым настолько большим в её жизни. Расколовшим её надвое. Заставившее прошлое сгореть дотла.       Ханджи уже не понимала, что говорил ей Эрвин. Вновь спрашивал, кто такой Феликс? Или почему она бессвязно шепчет, почему дрожит? Под её веками пылал огонь, а ноги ступали по тёмным коридорам поместья графа Брума. Где она прижимала остриё ножниц к бедру мальчишки, которого ненавидела…

***

      — Знаешь, что мне интересно, Феликс? — спросила Ханджи, гуляя взглядом по его испуганному лицу. — Почему же ты не довёл дело до конца, а? Ты ведь хотел, я уверена. Хотел изнасиловать меня перед своими дружками.       Брум поражённо молчал, но когда Ханджи сильнее надавила, выпалил:       — Я… не знаю! Я испугался. Подумал, что это будет концом. Но я не мог ничего не сделать! Ты унизила меня…       — Смелости не хватило, верно?       — Я… — Феликс отвернулся, краснея, но всё-таки ответил: — Да. Я не смог… Ты… Я не сделал бы этого. Я ещё никогда не…       — О, мне не интересно, — расхохоталась Ханджи. — Можешь оставить свои грязные секретики при себе. — Она какое-то время с интересом смотрела на его лицо, а потом ей в голову пришла забавная идея. Приподнявшись на коленях, Ханджи вытянула ножницы, уставила ему в горло, словно кинжал, и спросила: — Может, хочешь тогда потрогать меня ещё раз?       Феликс испуганно замотал головой.       — Ой, да ладно! — она надула губы, призывно покачивая бёдрами. — Не бойся, не укушу. Смотри-ка, я даже не одевалась, и всё для тебя. Давай, опусти руки…       Ханджи посмотрела вниз, ожидая, когда он сделает это. Феликс сглотнул и потянул ладони к её коленям, боясь сделать лишний жест, напороться на беспощадное остриё ножниц.       — Правильно, теперь заберись под ткань. Только осторожно, у меня в руках колющий предмет. Может и поранить.       Феликс не понимал, чего она хочет. Он неловко собрал ткань её рубашки, замер в дюйме от кожи, но когда Ханджи в выжидании вскинула бровь, осторожно коснулся её коленей, словно раскалённой кочерги. Ожидал, что она тут же его вспорет… но услышал лишь смех.       — Отлично! — Ханджи расплылась в улыбке. — Теперь поднимайся выше. Только медленно… дай мне насладиться моментом.       Феликс сделал то, что она попросила. Положив ладони на округлость её ног, сухих и горячих, не помня себя от колотящегося в теле сердца, он двинулся выше, задевая пальцами малейшие волоски.       — Прекрасно… — выдохнула Ханджи, то и дело ластясь к его рукам. — Теперь приподнимись. И поцелуй меня сюда, — игриво указала на свою шею.       Феликс был в недоумении. Всё казалось каким-то ненормальным, безумным сном. Зачем она это делает? Зачем… если пришла наказать его за то, что он делал с ней вчера? Но спорить с человеком, в руках у которого колюще-режущий предмет, было страшно, поэтому Феликс сел, и Ханджи тут же опустилась ему на бёдра. Так спокойно, будто делала это каждый день.       — Хорошо, — прошептала она, когда он коснулся дыханием её ключицы. Феликс боялся дотронуться до её тела, такого знакомого и неизвестного одновременно. Боялся сделать что-то не так. Вновь испытать стыд. Но она, казалось, только наслаждалась процессом. — Дальше, выше…       Он подчинился и провёл губами по её плечу. Так осторожно и недолго, что ей не хватило, и Ханджи капризно прижалась к нему. Удивляясь тому, что делает, Феликс скользнул вдоль горячей кожи и напряжённых жил шеи. Углублений и изгибов.       И постепенно его страх вытесняло несвойственное ситуации… желание.       — Да, вот так… — она вздрогнула, когда он попробовал коснуться её языком, обхватила его плечи. — Отлично… сделай так ещё.       Они заёрзали. Зашуршали одеялами, одеждами, соприкосновениями. Вжимаясь, притираясь, пробуя. Ханджи улыбалась, чувствуя, как внутри ненадолго зарастает огромная чёрная дыра, поглощающая тепло чужого тела, вбирая его, впитывая без смысла и потребности. Вжимаясь пальцами в его плечи, царапая их остриём ножниц, упиваясь чувством языка на своей шее. Извращённо и неправильно, но так… хорошо.       — Отлично, — спустя какое-то время выдохнула она, чуть отстраняясь, пробегаясь весёлыми глазами по его разгорячённому лицу. — Молодец. Кажется, теперь мы поняли, кто тут главный, верно? — спросила Ханджи, и распалённый лаской Феликс вскинул брови. — А теперь я пойду. Поздно уже для таких игр, мальчик.       — Что это значит? — хмуро спросил он. — Куда ты собралась?       — А что, ты думал, что я останусь на всю ночь? — Она хвастливо перекрутила инструмент в пальцах. — Кстати, к твоему сведению, портновскими ножницами не так легко проткнуть кому-то шею, если только не приложить большое усилие. Так что ты вновь попал впросак.        Ханджи пыталась слезть с кровати, когда Феликс вдруг схватил её за руку.       — Ты никуда не пойдёшь, — категорично сказал он, и его глаза заблестели. — Ты идиотка? Пришла ко мне сюда, раззадорила, а теперь свалишь? Нельзя оставлять дела незавершёнными, замухрышка.       — Убери руку, Феликс, — грубо ответила Ханджи, дёргая локоть. — Или мы повторим всё заново.       — Правда? — он хмыкнул. — После того, как ты мне сказала, что этим меня не ранить?       Ханджи едва открыла рот, чтобы ответить, но тут же взвизгнула, когда её резким толчком уронили на кровать. Феликс навалится, залепил её рот ладонью, и она бешено забрыкалась под ним. Но он был сильнее. Конечно же… сильнее.       — Ты идиотка, раз думала, что сможешь просто так поиздеваться и уйти, — шипел Феликс, вырывая ножницы из её ладони, отшвыривая их куда подальше на пол. — Можешь сколько угодно строить из себя умную, но на самом деле мозгов у тебя нет. Прийти ночью в постель к мужчине… ну не дура ли? — он хмыкнул, пытаясь крепче пригвоздить её к постели. Ханджи мычала и брыкалась, никем не услышанная, шумно дышала, ворочала глазами. Но вокруг была лишь бесконечная хозяйская кровать.       Она пыталась придумать выход, но его будто не было. Феликс дёргал её назад и обездвиживал, скручивал руки. И вот, словно устав от этой борьбы, перевернул и прижал животом к постели. Она громко замычала, ощущая руку, копошащуюся в складках рубашки, а в голове было только одно: нет, нет, нет! Но никто не мог её услышать. Феликс вбил колено между её ног, несколькими рывками раздвинул, задрал подол. Ханджи забрыкалась ещё сильнее и отчаяннее, чувствуя, как ярость колотится в сердце.       «Я не позволю ему. Не позволю этому мерзкому ублюдку, не дам пользоваться собой. Даже убью его, если понадобится! Разрушу. Разорву на части!»       — Что, уже пожалела, что пришла? — дышал он ей на ухо, и она слышала, как он копошится, стягивая с себя спальные штаны. — Ну ничего, сейчас понравится…       Ханджи собрала все силы и одним резким толчком подалась вперёд, выбрасывая перед собой руки. Ударила что-то, послышался звон разбитого стекла, чертыхание... И вдруг мир стал ярче, наполняясь огненным заревом. Феликс моментально отпрянул, взъерошенный и испуганный, и она, ощутив кипящий в крови адреналин, перевернулась и толкнула его ногами. Он воскликнул, запутался в одеяле и почти свалился, но по шелкам балдахина и ковру уже бежал огонь. Ханджи не теряла времени: одним ловким прыжком перелетела через пламя к двери.       Позади раздался злой вопль:       — БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА!       А она лишь смеялась, стоя в проёме, пока неудержимо горели дорогие ткани, оставляя своего хозяина беспомощно метаться на постели. Ханджи смотрела, как разрастается в спальне огонь. Как пылает всё то, что она ненавидела, и как это пламя отражается в её расширившихся зрачках. Бесконечная, буйная стихия. Неудержимый монстр. Чудовище.       Да… это было ей по нраву.       Она хмыкнула и в один миг выскочила из комнаты, когда Феликс умудрился скатиться с постели. Найдя в коридоре стул, Ханджи подпёрла им дверь, не давая мальчишке выбраться наружу, и пока позади раздавались крики и остервенелое дёргание ручки, убегала, шлёпая босыми ногами по полу. Минуя коридоры и комнаты. Слетая по бесконечной лестнице. Сжигая мир. Оставляя позади пепелище, на котором смогла бы построить новую жизнь.       Влетая в комнату, она подбежала к кровати матери, начала её шумно будить. Та едва разлепила глаза и услышала:       — Мама, я сожгла Феликса заживо! — смеялась Ханджи, и её глаза блистали безумной, бесконечной чернотой. — Убила его! Убила! А значит… нам нужно бежать.