Степень безумства

      Ощутив в себе резкий импульс, Ханджи тут же отдёрнулась и отскочила, чувствуя, как заколотилось в страхе сердце. Ладони похолодели, стали влажными.       — Т-ты не подходи ко мне так близко, а то в последнее время нервы ни к чёрту… — Она попыталась отшутиться, понимая, что выглядит глупо. Он же ничего не хотел такого, верно? Просто встал за её спиной, просто что-то хотел спросить…       Эрвин долго смотрел на неё, и в конце концов в его глазах мелькнуло что-то такое, что стало ясно: он всё понял.       — Не волнуйся, — послышался его сухой голос. — Это не было… дурным намерением.       — Да, просто… — Ханджи тихонько втянула грудью воздух, забрала взволнованным жестом волосы. — Я хотела бы воспринимать это по-другому, но после того…       — Я понял, — с нажимом подчеркнул он, и его лицо окаменело, стало жёстким. — То, что произошло в тот вечер… было в том числе и моей ошибкой. Я не подумал… — Эрвин остановился и добавил, словно нехотя: — не подумал, что твоё отношение ко мне поменялось.       — О чём ты?..       — Я был уверен, что в отношении меня у тебя всё по-прежнему.       Какое-то время Ханджи стояла молча, не шевелясь и не дыша, не сразу поняв, что он говорит о её любви к нему. О чувстве, которое причиняло ей боль настолько сильную, что хотелось вонзить клинок, которым она сражалась с титанами, в свою собственную грудь. Которое мучило, парализовало своей беспомощностью, заставляло цепенеть от слабости. Любовь!       А ведь да, она любила его. Любила слишком долго, чтобы не задаваться вопросом: почему именно тогда Эрвин решил, что самое время попробовать снова? Ради какой прихоти? Неужели успех после революции и свержение короля что-то изменили в нём, давая шанс посмотреть на неё иначе, вспомнить, что значил прежде их союз? Как она батрачила на него годами, не зная снов и отдыха? Пытаясь искупить вину за то, что совершила несколько лет назад?       Ах, точно. Их злополучная ночь, которая перечеркнула всё на свете. В которой Ханджи позволила себе слишком многое: проявила чувства. И поплатилась за это сполна.       Она хорошо помнила то время. Дни после назначения его командором разведки, а её майором, его прямым преемником, и как тогда работала без продыху, переняв новый и ужасающий в своей ответственности пост. Как пыталась выдвинуть свои идеи и задумки, ничего не замечая, а особенно не замечая то, как Эрвин начал смотреть на неё после их поздравительной пьянки. Как провожал её долгим, будто ожидающим чего-то взглядом, и какое непривычное и лукавое выражение было в его глазах. Как он двусмысленно шутил, загадочно выражался, чаще оставался с ней наедине. Только ей было совсем не до этого: события неслись галопом, не останавливаясь, и вот уже новые опыты, новые эксперименты, финансы и возможности…       Только потом он начал отдаляться. Не сразу, а очень медленно. Его улыбка стала куда холоднее, а взгляд становился неживым, как у человека, который смотрит на пустое место. Их контакты сократились, ограничиваясь лишь совещаниями и деловыми встречами, Эрвин был постоянно занят, отходя всё дальше и дальше, создавая невидимые баррикады, которые Ханджи никогда не смогла бы заметить и тем более перешагнуть. И так продолжалось до тех пор, пока в один ужасный день она не осознала, что осталась одна.       Он был где угодно: общался со старыми коллегами и новыми знакомыми, налаживал связи с чиновниками и их жёнами, ходил на официальные мероприятия и балы. Только вот теперь её вместе с ним не было. Ханджи больше… не требовалась ему.       Она правда думала, что это совпадение. Надеялась, что оно. А когда терпеть стало невыносимо тревожно, сама пришла за к нему ответами, потребовала объяснений… И в тот миг Эрвин поднял на неё свои холодные, словно два куска льда, глаза, и сказал: «Я больше не хочу нарушать субординацию, Ханджи. Не нужно осложнять отношения, которые не стоит усложнять».       И тогда Ханджи узнала всё о том вечере. О том, что позволила себе. Что сделала. Кем была. И тогда ужас и опустошение захватили её, заставив возненавидеть своё сознание. Какая идиотка! Столько лет хранить в себе любовь к этому человеку, бояться сделать лишний шаг, но развалить всё за одну пьяную ночь!       Ей оставалось лишь согласиться с ним. Отдалиться, пытаясь убежать от своего стыда, оставить его в покое и дать насладиться новой жизнью. Ощутить то величие, к которому Эрвин так стремился. А самой… заняться работой. Исследованиями, опытами, наукой. В тот период были сделаны главные её открытия, Ханджи без продыху гонялась за идеей поймать хоть одного титана, тратила на это весь свой ресурс и дар убеждения, чужие финансы и невинные жизни. Заполняла и приносила бесконечные отчёты на стол к своему начальнику, ожидая его похвалы. А потом, преисполнившись чувством собственной пользы, убегала обратно. В который раз оплачивать индульгенцию за свои грехи.       С годами она научилась жить без него. Отпустила свою любовь, словно раненого голубя, которого так и не смогла излечить, похоронила его в глубинах своей души. Продолжила дышать, существовать, работать. И даже смогла… влюбиться в другого человека. Так почему же Эрвин подумал, что теперь всё можно вернуть? Именно сейчас, когда ей удалось вытащить свои чувства с далёкой полки, стряхнуть с них пыль?       Решил забрать своё? Поставить её на место? Напомнить, кому именно ей предстояло служить до самой смерти? Ханджи понимала, что никогда не узнает ответа, потому что даже спустя годы Эрвин Смит оставался закрыт для неё, как самая крепкая из дверей.       — Это уже в прошлом, — сдержанно сказала она, отвернувшись и качнув головой. — Я и правда любила тебя, Эрвин, и ты знал об этом… но тухнет даже самая яркая свеча, когда прогорает фитиль. И сейчас… у меня больше нет притязаний в твою сторону. Если у тебя были какие-то подозрения, то можешь о них забыть.       Эрвин медленно кивнул, явно обдумав это.       — Хорошо. Я уважаю твоё решение. Тогда закроем эту тему и вернёмся к другой. Скажи мне… — Он сделал неторопливый шаг навстречу, и Ханджи невольно напряглась. Его взгляд стал острее. — То, что ты спросила сегодня, когда мы были в лесу. Вопрос, который ты задала мне. Откуда он взялся? Почему ты решила об этом спросить?       Она молчала, стараясь дышать ровно, не выдавать волнения. Ему нельзя знать о том, что ей сказал Зик Йегер в подземной темнице. Это плохо кончится.       — А с чего ты вообще взял, что я откуда-то это взяла? — сухо спросила Ханджи. — Вдруг это моя мысль?       — Но это ведь неправда, Ханджи, — со смешком ответил он, лениво проводя пальцами по столу. — Ты ведь всегда доверяла мне, всегда шла за мной, что бы у нас с тобой не происходило. Так почему же сейчас… именно в этот момент, когда мы стоим на краю нового мира, ты решила взглянуть на меня иначе? Я уверен, что кто-то подсказал тебе это. Указал, куда надо смотреть.       Ханджи стояла, стиснув челюсть и опустив голову. Она чувствовала себя под прицелом ружья.       — Хочешь сказать, что это из-за нашего инцидента? — с иронией продолжал Эрвин. — Нет, это не так. Ты преданный службе человек, преданный мне. И не усомнилась бы в том, что наши отношения или их усугубление не повлияют на то общее, к чему мы идём.       — Но ты же сам отправил меня тогда в Шиганшину, — прошипела она, резко обернувшись, глянув прямо в его каменное лицо. — Вышвырнул туда как котёнка! Думаешь, я не поняла тогда, что даже ты иногда не властен над собой? И если тебя по-настоящему задеть, то никто не выйдет живым из игры?! О каком общем ты говоришь, о каких целях? Ты рискнул этой операцией, просто пытаясь дать мне понять, кто я и где моё место!       — Да, ты права, — с толикой ранящей простоты сказал он. — Я помню то, что сделал. И не горжусь этим.       — Не гордишься? Не думаю, что ты хоть о чём-то в своей жизни жалел. Хотя… уже всё равно, — с усталостью ответила Ханджи. — Твоё сожаление или его отсутствие не изменит того, что случилось. Я решила оставить это в прошлом.       — Не обижайся на то, что я спрашиваю об этом. Просто я не хочу, чтобы на твои суждения повлиял кто-то… — Эрвин сморщился с пренебрежительной улыбкой, — кто не может понять наши взгляды на мир.       — Да о ком ты вообще?..       — О твоём новом приятеле, конечно же. Ривае Аккермане.       Ханджи недоумённо молчала, не дыша и надеясь, что выражение облегчения на её лице будет не слишком явным. Наконец издала смешок.       — Ривай?.. А причём тут он?       — А что, разве наш капитан ничего не говорит тебе? — Эрвин небрежно прислонился бедром к краю стола, окинув взглядом скопище хаотично набросанных бумаг. — Не осуждает мои действия? Не предупреждает, куда я могу нас завести?..       — Так тебя это волнует? — не сдержавшись, Ханджи хмыкнула вновь. — Какого мнения о тебе простой капитан? Ты меня удивляешь, Эрвин… Я не думала, что это будет беспокоить тебя. Или тебе кажется, что я так ведома, что соглашаюсь с любыми его словами?       — Ты имеешь к нему… определеную слабость, а это может оказать влияние на твои суждения, — с плохо скрываемой иронией сказал он, но когда увидел такое же выражение её лица, добавил: — Или хочешь сказать, что Ривай предан мне так же, как и ты? И при хорошей игре не перебежит на другую сторону?       Ханджи нахмурилась, собираясь возразить, но он прервал её, и его голос стал жёстче:       — Не будь такой наивной, Ханджи. Этот человек был сам себе на уме ещё с тех пор, когда я отыскал его среди грязи Подземного города. Вытащил наружу, словно мусор, дал этому воровскому отребью крышу над головой и причину жить, — чеканил Эрвин, выплёвывая слова, словно оскорбления. — Только даже спустя годы он остался… неблагодарным. Непокорным и диким, словно загнанный в угол волк. Готовый сбежать при любом удобной случае.       — Не говори так, — прошептала Ханджи, но всё равно ощутила, как внутри всё встряхнулось, отдаваясь дрожью по всему телу. — О чём ты?.. Зачем Риваю бросать разведку, куда он пойдёт? Он никогда не предаст нас…       Она не успела продолжить. Скрипнула входная дверь, впуская в домик поток свистящего сквозняка. Послышался один тяжёлый шаг, второй… и на пороге появился Ривай. Войдя без какого-либо препятствия, даже без стука. И его лицо было полным циничного, мрачного отвращения.       — Судя по всему, я помешал? — сухо сказал он, громко захлопывая за собой. Ханджи похолодела от ужаса. — Хотя думаю, что теперь мне лучше остаться. Раз разговор так удачно зашёл обо мне.

***

      — Ты можешь выбрать любую, Зик.       Широко раскрыв глаза, десятилетний мальчик с изумлением взирал на возвышающиеся над головой книжные полки. Словно исполинские монументы, они занимали целую стену большого кабинета, и такого количества литературы он не видел никогда в жизни.       — Абсолютно… любую? — раздался его робкий голос.       — Конечно. — Ксавьер улыбнулся, подошёл ближе и любовно провёл пальцами по плотно стоящим корешкам. — Здесь много чего можно найти. Гляди, — он вытащил одну из книг и повертел её в руке, — это пособие по архитектуре, я увлекался ей в молодости. А это по географии, хотя вас и так хорошо учат в училище. Вот эта книжка…       Мальчик заворожённо слушал. Происходящее до сих пор казалось ему немыслимым, сказочным, почти нереальным.       — А у вас есть… книга правил? — вдруг спросил он.       Ксавьер обернулся.       — О чём ты?       Зик недоумённо хлопнул глазами. Отец говорил ему прежде, что у любой уважающей себя семьи есть список правил, которые эта семья никак не может нарушать. А если кто-то отрицает наличие таковой, то это потому что об этих книгах вообще говорить не положено. Ни с чужими, ни иногда даже со своими людьми.       — Книга… правил, — с заминкой пояснил он. — У нас была такая. Папа её писал.       Ксавьер внимательно смотрел на воспитанника, а потом поправил очки и присел на корточки.       — Так, и что там было, в этой книге?       Зик помнил об этом очень хорошо. Но несмотря на то, что они с господином Ксавьером были знакомы уже больше полутора лет, беспокойство наполнило его изнутри. А вдруг всё-таки нельзя? Вдруг это запрещено?       Мир казался Зику ужасно нестабильным местом. Трудно было довериться хоть кому-то, когда почти все смотрят на тебя свысока, а страхи и предостережения преследуют всю сознательную жизнь. Он постоянно боялся совершить ошибку. Разочаровать родителей и других членов семьи. Учителей или тренеров. Элдийцев или марлийцев. Даже случайных людей на улице. Всё это могло стоить ему слишком… дорого.       И только господин Ксавьер был другим. Он никогда не осуждал Зика, никогда не заставлял делать то, чего тот не хочет. Поэтому именно его мальчик боялся разочаровать больше всех на свете.       — Там были правила, которые никогда нельзя нарушать, — тихо сказал Зик. — Нельзя дружить с детьми из штаба. Сразу идти домой после занятий. Не гулять на улице. Тренироваться в беге, прыжках и отжиманиях утром и перед сном. Хорошо учиться, никогда не перечить родителям, пересказывать книги наизусть, а ещё…       Рассказывая об этом впервые в жизни, Зик осознал, что не может остановиться. Правила, созданные его отцом, уже давно закрепились на дне сознания, они множились и плодились, словно насекомые, доходя до разной степени строгости и абсурда. Вплоть до кодовых слов у двери, что сменялись каждую неделю.       Ксавьер внимательно слушал его, не перебивая, а когда Зик закончил, задумался, оправил очки и поднялся.       — Хорошо. Смотри, что я тебе покажу.       Они подошли к громоздкому рабочему столу, что стоял посреди комнаты, и Ксавьер достал из нижнего ящика какую-то простую тетрадку, похожую на школьную.       — Я хочу сделать тебе подарок, — сказал он. — Это твоя новая книга правил. Только теперь я хочу, чтобы ты заполнил её самостоятельно. Теми правилами, что придумаешь для себя сам.       Зик оторопело взял тетрадь, и его огромные голубые глаза распахнулась от изумления.       — Заполнить… самому?       — Да, Зик. Это очень важно для того, чтобы ты смог продолжать жить. — Ксавьер сел на край стола, чуть склонился и положил руку на его плечо. — Ты много пережил за последнее время. Такое не проходит бесследно. А вещи, которые преследуют нас с рождения, могут быть как наказанием, так и благом. Важно лишь то, что ты выбираешь их сам. — Он приветливо кивнул на тетрадь, сиротливо лежащую в руке Зика. — Так что давай придумаем твою новую жизнь вместе.       Он указал на свой стул, и когда Зик, помедлив, неловко взобрался на сидение, положил напротив чернила и перо.       — Ну что, начнём? С чего-то простого. Допустим… — опустившись на стол локтями, Ксавьер прищурился. — Есть в твоей жизни что-то, что ты никогда не хотел бы повторять?       Зик не знал, что ответить. Он бестолково смотрел на чистый лист.       — Может у тебя происходило что-то неприятное в последнее время? — продолжал помогать ему Ксавьер. — Ты упал? Или подцепил занозу? Хоть что-то?       — Недавно меня напугала собака, которая сторожила дом мистера Гриффита, — внезапно ответил Зик, и глаза его заблестели в страхе. — Огромная такая… Обычно её держат на цепи, но когда я шёл мимо их дома, она почему-то не была привязана. В общем… бежала за мной всю дорогу.       — Это очень неприятно, — серьёзно ответил Ксавьер. — Но теперь ты это пережил. А что стоит сделать, чтобы подобное не повторилось вновь?       — Эм-м… обходить злых собак стороной? — улыбнулся Зик, вдруг подумав, что придумывать правила очень занятно. — Особенно если они большие или болеют. У них тогда пена из пасти идёт, знали?       — Ага.       — Так вот, эм-м… лучше их избегать.       — Отличный вывод. — Ксавьер кивнул и указал пальцем на чистую строчку в тетради. — Давай так и запишем, чтобы не забыть. Ставь цифру первую, да. После пиши: никогда не подходить…       Зик записал фразу настолько аккуратно, насколько мог. А когда перо оторвалось от бумаги, господин Ксавьер улыбнулся.       — Вот и прекрасно! Теперь ты знаешь, что не стоит подходить к собаке, если она кажется тебе очень злой.       Зик рассмеялся, почему-то почувствовав облегчение. Это оказалось несложно и даже весело, а та неприятная ситуация с собакой словно отпустила его, оставшись лежать лишь строчками на листе. Нет же ничего проще, верно? Сделать вывод и больше не повторяться.       Второе правило далось ему ещё легче. Неприятные воспоминания возникали сами собой, стремясь покинуть заполненную беспокойствами голову, утонуть чернилами в белизне страниц. Ксавьер следил за этим процессом со спокойной улыбкой. Прошло уже полтора года с тех пор, как родителей Зика отправили на Парадиз, а вскоре после произошедшего умерла и его бабушка. Дед, не выдержав позора и семейных потерь, вовсе сошёл с ума и лёг в психиатрическую больницу, поэтому мальчик остался практически сиротой. И именно тогда Ксавьер решил взять ответственность за то, что натворил. Какую судьбу уготовил этому юному созданию.       Он взял над Зиком опекунство. Поселил в своём доме, отвёл хорошую комнату, позволил мальчику изучать то, что хочется. Помог с учёбой и прохождением экзамена, поздравил с зачислением в группу воинов. Хотел подарить ему шанс на нормальную жизнь, полную любви, внимания и заботы, пока сам имел возможность делиться. Пока не истекло время. А потом…       А потом он вновь оставит его одного. Поэтому хотел дать Зику всё, чем владел сам. Орудия, благодаря которым можно сражаться с жизнью.       Они просидели до самой ночи, разговаривая и придумывая новые правила. Самые глупые и очевидные тоже шли в счёт. Например, не трогать горячий утюг, пока тот не выключен из розетки. Обходить стороной дурные компании. Не класть в рот мусор с земли. И прочее, прочее, прочее.       Шли годы. Ксавьер давно умер, а список рос, со временем сменяясь новыми тетрадями. Какие-то правила уходили с жизненным опытом, иные просто оказывались ненужными. Для повзрослевшего Зика это занятие стало сродни медитации. Каждая строчка словно помогала ему делать выводы, расставлять приоритеты, выбирать правильные формулировки, чтобы не попасть под прицел специальных служб, — всё-таки за воинами очень хорошо следили. А ещё этот список являлся ограничением, которое Зик себе выставлял, не сдерживаясь во всём остальном. Белый лист был сродни свободе, простирающейся перед его глазами. Ненаписанное всегда могло быть исполнено. И это стало ещё одним его правилом.       Так и повелось. Теперь Зик был ответственнен только перед самим собой. Ни перед марлийцами и другими людьми, ни перед своим прошлым и будущим, ни перед памятью об отце и матери, выскобленной шрамами. И даже не перед господином Ксавьером, что научил его с этими шрамами жить. Зик признавал лишь одного хозяина — себя самого.       Однако теперь его жизнь была иной. И трудно считать себя хозяином положения, когда кто-то громко барабанит по прутьям его камеры, заставляя жмуриться после пробуждения, мучиться головной болью. С усилием подняв опухшие веки, Зик уставился на виновника шума: своего смотрителя, который с довольным видом убрал ружьё от прутьев и закинул его на плечо.       — Подъём, спящая красавица.       — С добрым утром, господин Форстер. Уже завтрак?       — Ага. Слышал, бодрое настроение пробуждает аппетит? — Флок усмехнулся и отошёл к своему стулу, пока Зик медленно приподнимался на постели, разминая плечи и шею, аккуратно двигая кистями рук. Он почти никогда не чувствовал их, если только охранник не освобождал одну заранее, чтобы пленник мог поесть самостоятельно. Сила титана ускоряла все процессы. Кровь быстро возвращалась к конечностям, тело восстанавливалось, еда моментально давала силы. Только спать в этой камере было просто отвратительно. Зик готов был отдать несколько сотен своих конечностей за возможность заиметь подушку.       Впрочем, ко всему в этой жизни можно привыкнуть. Как будто хоть что-то могло переплюнуть детство в Либерио.       — Кстати… — протянул Флок, переворачивая очередную страницу газеты. — Ты в курсе, что болтаешь во сне?       Зик не выдал того, что напрягся.       — Правда?       — Ага.       — И что же я говорил?       Он уже давно не замечал за собой этой вредной привычки, с самого детства. А она могла здорово осложнить положение.       — Да какую-то хренотень. Что-то про правила, про придумывание, про тетради… — Флок глубоко вздохнул и перевернул ещё страницу. — Про какого-то господина Ксавьера. Это ещё кто? Твой ёбырь из Марли?       Зик расслабился и рассмеялся: так вот, что ему снилось.       — Это уже не столь важно, — с улыбкой ответил он. — Этот человек давно мёртв.       Когда со стороны лестницы послышался шум, Флок тут же встал на ноги и потянулся. Пришло время завтрака.       — Как думаешь, повар всегда плюёт в твою тарелку, прежде чем отдать нам? — с усмешкой спросил он. — Или делает ещё что похуже?       Флок рассмеялся, но вдруг остановился, не успев сделать даже нескольких шагов по коридору. По лестнице спускался явно не один человек. И гостей они сегодня не ждали.       — Эй, стоять! — Флок оперативно перехватил ружьё, навёл прицел в темноту. — Кто идёт?!       А через несколько мгновений застыл, опуская оружие, увидев гостей в слабом свете масляных ламп.       — В… вы?       Грузные шаги, шум одежд, эхо тихих разговоров. В поле зрения Зика появилась фигура, которую отличала военная выправка, заведённые за спину руки и решительное лицо с оправой тонких очков на носу.       — Не будем угрожать нам, рядовой, — низко сказал Дариус Заклай, и Флок тут же отдал честь.       — Здравия желаю, главнокомандующий!       — Ну-ну, я просто захотел проведать наконец-то нашего поселенца. — Он скользнул по Зику странным уничижающим взглядом, словно ожидал куда большего от этой встречи. — Так вот вы какой, господин Йегер?       — И вам доброго утра, верховный.       Зик слышал о Дариусе Заклае ещё тогда, когда наведывался в города во время вылазок и болтал с местными жителями. Главнокомандующий слыл суровым человеком, который оказал разведке неоценимую помощь в свержении фальшивого правительства, а теперь являлся второй движущей силой Парадиза. После королевы, естественно.       Судя по слухам, врагов он не жалел. Политические преступники мечтали попасть куда угодно, но не в лапы к этому человеку. Дариус обладал… некой искушённостью в нехитрой науке допросов. И пользовался методами не мягкого характера. Впрочем, Зик ожидал, что однажды может попасть под его прицел. А сейчас командора в городе не было, воспротивиться никто не имел сил… Удачная возможность вернуть всё на круги своя.       — Вы хотите о чём-то меня спросить? — простодушно поинтересовался он. — Жаль, что здесь нет представителей командования разведкорпуса. Думаю, они были бы рады поучаствовать в столь значимых переговорах.       — Да, я уже слышал, какой вы любитель поболтать. — Дариус как-то странно усмехнулся и поправил очки, которые блеснули холодом. — Я долго не навещал эти места. Признаюсь честно, остерегался. Но господин Смит всё это время уверял меня, что опасения беспочвенны, поэтому я решил убедиться в этом лично.       — И решили прихватить с собой приятелей? — Зик склонил голову, замечая позади Заклая отряд полицейских, которые стояли с каменными лицами и длинными ружьями. В руках у одного из них были кандалы.       — О, — Дариус обернулся, словно только сейчас вспомнив о них. — Точно. Нет, господин Йегер, они не мои приятели. Эти ребята пришли лично к вам.       Взмах ладонью, и дюжина крупных полицейских, судя по всему, особого назначения, шумом наполнила подземелья. Двое из них сразу схватили Форстера, отбирая у того оружие и ключи, а после бросили их тем, кто тут же начал отпирать клетку.       — Подождите! Я… я… — ужасался Флок, вертя головой по сторонам. — Стойте!       — Не беспокойтесь, рядовой, — медленно вышагивая по коридору, пробасил Заклай, — у вас не будет совершенно никаких проблем с командором. Можете сказать, что просто выполняли приказ. Хотя едва ли на территории стен найдётся человек, что может отдавать их свободнее моего. — Рассмеявшись, он тут же прочистил горло. — Не считая Её Величества, конечно же.       Одни полицейские рывком открыли камеру, наставляя на Зика дула ружей, другие сняли с него старые кандалы, тут же заковывая в новые, всунули в зубы стальной кляп. Силком стащив с кровати, накинули сверху длинный балахон, целиком накрывающий голову, и его мир тут же поглотила тьма.       — Это для конфиденциальности, — услышал он низкий голос Дариуса через плотную ткань. — Посторонним лицам не нужно знать, кого я везу в свои собственные подземные тюрьмы.       Зика волоком вытащили из подземелья, пока сзади слышались сдавленные возмущения и рывки. Форстер наверняка был в ужасе. Скоро в корпус вернётся командор, и тот явно понятия не имел, как это всё объяснять. Хотя, говорить откровенно, какая разница? Дариус был прав, заявляя, что это не проблема простого солдата. Кто же может противостоять сильнейшим мира сего?

***

      Ханджи стояла посреди комнаты ни жива ни мертва, отвернувшись, зажав руками рот. От испуга и удушающего стыда ей хотелось провалиться под землю.       Ривай всё слышал.       — Как там говорят? Вспомнишь солнце, вот и лучик? — хмыкнул Эрвин, обходя стол с другой стороны, но его лицу не удалось избежать волны раздражения, дрогнувшего в презрении рта. И всё равно его голос был мягок, почти учтив: — Ну раз пришёл, то заходи, присаживайся. Мы как раз собирались пить чай.       — Эрвин… — прошептала Ханджи, страшась смотреть себе за спину. По коже гулял то озноб, то жар. — Не надо… Давай мы просто уйдём.       — Почему же? Раз мы так вовремя собрались отдохнуть? — он приблизился к кипящему в камине чайнику, деловито покрутил в руке черпак, которым она собиралась набирать воду. — Ну что, Ривай? Будешь? Наверняка ты устал проверять дежурства.       Ривай смотрел на него так, будто не слышал. Он мрачно ступил с места, и подошвы его сапог отбивали тягучий и звучный ритм. Скрип стула, шорох верхних одежд. Ривай сел за стол, не отрывая взгляда от наливавшего кипяток в кружки Эрвина, а Ханджи до сих пор не могла поверить, что это происходит. Что это… не сон. Ей хотелось надеяться, что она просто задремала, работая над дневниками. Хотелось проснуться.       — А ты чего замерла, Ханджи? — невинно спросил Эрвин, заставив её вздрогнуть. — Я всё понимаю, но есть же правила приличия.       Почему-то кивнув, не в силах сопротивляться ему, она осторожно повернулась и почти рухнула на своё место. Ханджи всё ещё боялась смотреть на Ривая… а потом поняла, что он даже не замечает её. Его острый, словно клинок, взгляд был направлен на другого человека в этой комнате.       — Знаете, а я даже рад, что мы все вместе собрались, — с притворным радушием продолжал Эрвин, наливая воду, принося одну чашку за другой, а после по-хозяйски усаживаясь за стол. — Когда такое было, а? За дружеской чашкой чая, как старые коллеги…       — Хватит ёрничать, — прервал его Ривай. — Я хочу вновь услышать, что ты там говорил обо мне. Что я грязь Подземного города? Мусор? — он едко хмыкнул, вскинув брови. — Если ты ещё не закончил, продолжай. Дай мне ещё больше причин разукрасить твоё самодовольное лицо.       — Пожалуйста, не надо… — простонала Ханджи, закрывая руками лицо. — Не нужно никаких драк, я умоляю вас! Это просто смешно…       — Не нервничай, Ханджи. Он меня не ударит, — с улыбкой ответил Эрвин, откидываясь на спинку стула. — Рукоприкладство в отношении командора карается трибуналом, разве не помнишь?       — Я повторюсь ещё раз, — куда чётче сказал Ривай, не отрывая от него взгляда, — есть, что ещё добавить в отношении меня, командор?       Эрвин долго молчал, с улыбкой разглядывая дно чашки. А потом ответил с пугающей лёгкостью:       — На самом деле… есть. Я правда хотел отложить это до возвращения из Шиганшины, не хотел накалять обстановку накануне вылазки. Но раз вы настаиваете… — он сделал глоток и спросил: — Скажите, а с каких пор вы оба перестали выполнять мои приказы?       Ханджи непонимающе подняла голову, Ривай сурово сощурился.       — Говори конкретнее, Смит.       — Куда уж конкретнее? Я о вашем недавнем рандеву с Зиком Йегером, — небрежно пояснил Эрвин. — О мытье в душевой на цокольном этаже. О выпуске его из темниц без соответствующего снаряжения и оборудования. О шантаже моего охранника. Обо всём этом. Есть варианты, как вы оба можете мне это объяснить?       Ханджи побледнела, испуганно глянула на Ривая, но тот молчал. Значит, Эрвин уже знал?.. Неужели Флок признался? Или кто-то ещё?..       — Когда я услышал об этом, то даже подумал, что это шутка… — продолжал Эрвин, задумчиво глядя на дно чашки, и было не ясно: угроза это или ирония. — Надо же, какая удивительная картина: майор и капитан разведки позволяют опасному заключённому выходить за пределы его камеры, чтобы дать ему принять душ… — Он покачал головой, не сдержав смешка, потом сделал ещё глоток. — И правда, уморительно.       — Эрвин, мы… — начала Ханджи, не зная, какое вообще можно найти оправдание. — Это… это была вынужденная мера. Пленник был очень грязным, работать в таких условиях было невозможно…       — Потому что охранник опоил бородача тем, из-за чего тот срался и блевал под себя всю ночь, как проклятый бомж, — резко вмешался Ривай, прерывая её. — Ты сам не хочешь кое-что объяснить? С какой стати ты применяешь такие методы, не предупредив нас?       — А я должен? — Эрвин вскинул брови. — Не знал, что обязан отчитываться перед вами в своих решениях. Или ты уже забыл, о чём был наш уговор? Когда просил меня сделать тебя охранником Йегера?       Ханджи непонимающе скосилась на Ривая, но тот зло молчал, стискивая кулак поверх стола, сжимая челюсти. Она не понимала, о чём речь. Просил его сделать себя охранником? Специально? Но зачем?..       — Понимаешь, о чём я? — Эрвин сделал ещё один глоток. — Я о твоей ответственности. Ты её нёс, и то, что это вообще произошло, тоже твоя вина.       Ханджи пребывала в недоумении. Ей казалось, что её вообще нет в этой комнате, а разговор ведётся о чём-то, о чём ей не нужно иметь никакого понятия. Какая ответственность?.. Причём тут Ривай? Это ведь она втянула всех в эту историю, заставила его нарушить правила, шантажировала Флока. Но едва Ханджи открыла рот, решив вмешаться, тот вдруг ответил:       — Ты прав. — Его голос был чётким и ясным. — Это моя вина.       — Ривай! — прошептала она от удивления. — Ты не должен так…       — Почему же? Как раз должен, — перебил её Эрвин, и на его лице заиграла неподходящая к месту улыбка. — Ты, наверное, не знаешь, Ханджи? Ведь в прежние времена между мной и Риваем случился один уговор. Или ты уже в курсе?       Ривай молчал, плотно сжимая губы.       — Вижу, что нет, — не без удовольствия добавил тот. — Тогда я сам расскажу эту занимательную историю. Она произошла в те года, когда будущий сильнейший воин человечестве впервые появился в разведке, и я сразу понял, что он принесёт нам много проблем. А как иначе? Отребье из Подземного города, которое никогда не признавало авторитетов… — Ханджи испуганно глянула на Ривая, но тот теперь почему-то молчал, застыв взглядом на середине стола, — никакого чувства ответственности и работы в команде, трудности с боевым построением и послушанием, он ни во что не ставил меня, откровенно дерзил вышестоящим. Я понимал, конечно же, что в Подземном городе свои правила игры. И поэтому выставил ему новые, — Эрвин подался ещё ближе, и его улыбка стала пугающей в своей весёлости, — что за всякое последствие, которое последует за его действиями, Ривай будет отвечать самостоятельно. Правда это условие не помешало будущему капитану пойти против правил в первую же вылазку. О, я помню тот день… — Эрвин вновь отклонился на спинку стула, продолжая: — плохая видимость, проливной дождь стеной. Сигнальные ракеты не работают, лошади утопают в грязи. Всем бы следовать плану, быть осторожными… только нашему новичку пришла мысль, что отлучиться от своего ряда, чтобы найти меня и убить, когда все в суматохе, будет отличным решением. Правда, Ривай?..       — Что?! — вырвалось у Ханджи, она взглянула на него, но Ривай молчал с подавленным и ожесточённым видом, стискивая кулак поверх стола. — Ты хотел убить Эрвина? Но почему?!       Сердце стучало в горле. Ханджи помнила день, о котором говорил Эрвин, но понятия не имела, из-за чего конкретно произошла та трагедия на вылазке. Её построение было слишком далеко, а узналось всё только по возвращении в перевалочный пункт… Ривай сидел в одиночестве на холодном полу замка, а по обе стороны от его тела лежали сломанные клинки, которыми он сражался в бою. Одежда была чёрной от дождя и грязи, на руках кровь, а в глазах… ничего человеческого.       — Зачем? Политические игры, бизнес… — Эрвин вновь отпил из чашки. — Это не важно. Важно то, что когда я достиг их отряда, уже изрубленного на куски аномальным титаном, Ривай разделывал монстра, словно бифштекс. В полном одиночестве.       Ривай поднял на него болезненный, полный горечи взгляд. И прошептал:       — Заканчивай, Смит. Говори до конца.       — А потом попытался сразить и меня в приступе гнева, но оказался слишком слаб. Представляешь? — ностальгически усмехнулся тот, глядя в потолок. — Сильнейший воин человечества, поразив аномального титана, оказался слишком слабым от осознания своей потери… Я слишком легко одержал победу над ним, и тогда он попросил меня убить его. Закончить всё это, наказать за содеянное, так сказать. Я отказался.       Ханджи поражённо смотрела на Ривая, не в силах сказать и слова.       — Я мог посадить его в тюрьму за попытку убийства, — продолжал Эрвин. — Мог сдать его полиции… много чего мог. Его жизнь была в моих ладонях, но я решил попросить у него взамен три вещи. Во-первых, он остаётся в разведкорпусе. Во-вторых, беспрекословно служит мне и выполняет мои приказы, забывает волю к любому своему решению и живёт как послушный зверь. А вот третье давало ему настоящую свободу. Я же не какой-то тиран, верно? Поэтому заявил, что если хоть когда-то ему захочется вырваться из моих условий, обрести волю и способность решать, то я не буду противиться. Но полнота ответственности ляжет на него. И только на него.       Ханджи поражённо молчала, только теперь понимая, что значили слова Эрвина о том, что Ривай захотел быть охранником во время встреч с Зиком Йегером. И почему он взял на себя вину за произошедшее. Никто не отдавал ему приказов, никто не требовал, не принуждал… он сделал этот выбор сам. И хотя это не самое ужасное, что Ханджи когда-либо приходилось слышать, но зная о потерях, которые Ривай пережил, о чувстве вины и выборе, сделанном от отчаяния, она понимала всю несправедливость этого выбора. Ривай ведь отдал себя в добровольное рабство, почти продав Эрвину душу, стал чужим псом, живя столько лет без стремлений, желаний, надежд... Только смог ли он стать механизмом без чувств? Отделить себя от людей, стать чужим для каждого. Как, наверное, и хотел?       — Это несправедливо, Эрвин, — мрачно сказала Ханджи, не в силах сдержать негодования, — не нужно так давить на то, что уже давно прошло. Зачем эти крайности? Никто не пострадал. И изначально это было моим решением, моим выбором. Я должна ответить за него.       — Виноваты вы оба, но так как такие случаи редки, я не буду вас наказывать. В первый и последний раз. — Эрвин с усталостью встал из-за стола, размял ладонью шею. — Но если впредь вы вновь захотите заявиться ко мне и выставить претензию насчёт моих решений, то стоит вспомнить, что никто из вас не без греха. А мы с тобой, Ханджи, хорошо знаем, что их сожжение занимает слишком много времени.       Ханджи вздрогнула, побледнев.       — А теперь… — испустив выдох, Эрвин подошёл к окну в полной тишине комнаты, не считая скрипа половиц и треска дров в камине, — можете идти. Я устал.

***

      Когда они вышли на холодную и неприветливую улицу, часы показывали четвёртый час ночи. Ветер завывал на опустевших тропах, бил сломанные ставни о стены, поднимал с земли ворох серой пыли и листьев.       Ханджи не знала, как начать разговор. Ривай так ничего и не сказал ей с тех пор, как они вышли из дома Эрвина. Его лицо было замкнутым, каким-то чужим. Она знала, что ему не нужно её утешение, уж точно не через столько лет, а остальное… вряд ли нужно осуждать его выбор. Он взрослый человек. И сам должен осознавать последствия своих решений, даже если Ханджи не была согласна с ними.       Они долго шли вдоль опустевших домов и строений, что были похожи друг на друга, как близнецы, когда она осознала, что не понимает, куда они вообще идут. Потерялись? Или это какой-то иной путь, который ей не запомнился? Ещё через пару минут они остановились. Ханджи огляделась.       — Так… и где мы? Я не узнаю места.       — Это твой дом, — спокойно сказал Ривай, кивая перед собой. — В котором ты сегодня спишь.       Она моргнула, только теперь поняв, что они стоят перед двухэтажным строением. Её дом? Что?       — Я нашёл его, пока вы сидели там со Смитом, — продолжал тот ровным голосом, но ей показалось, что каждое слово даётся ему с усилием. — Рассчитывал, что ты не останешься там ночевать… вот и пошёл к вам. Спросить, когда закончите.       Ханджи ощутила, как жар полоснул кожу лица. Начал перетекать на шею и под одежду, проникая в грудь. Она попробовала выдавить хоть слово:       — Что ж… это… очень приятно…       Ривай подошёл к строению и открыл дверь, пропуская её на порог. Ханджи несмело вошла внутрь. Вокруг было темно, но луна стояла высоко, поэтому через пыльные стёкла на дощатый пол лился жемчужный свет. На первом этаже было пустовато, не считая большой изогнутой барной стойки, кучи разбитых бутылок да парочки сваленных стульев. Это какой-то салун? Прежде в таких заведениях работали, а наверху держали спальные комнаты. Хозяева или сдавали их, или жили сами, не тратясь на отдельный дом. В Стохесе было немало таких. Ханджи и сама жила в подобном, когда с матерью сбежала из дома Брумов.       — Спальня на втором этаже, — сказал Ривай, заставив её обернуться. Он до сих пор стоял у порога, не сняв ладонь с ручки двери, будто готовясь в любой момент уйти. — Кровать была застелена чем-то, поэтому пыли нет. Умыться можно из ведра. Воду я взял в колодце, оно тоже наверху.       Ривай перечислял всё это так спокойно и сухо, словно это делал кто-то другой, словно это не он решил позаботиться о ней, поухаживать. На лице Ханджи начала пробиваться улыбка.       — Окна целые, — продолжал бормотать Ривай, даже не глядя на неё, — тепло особо не будет, но одеяло там есть, поэтому…       — А ты не хочешь… остаться со мной?       Он моргнул, будто пробуждаясь от сна, и удивлённо поднял голову.       — Не хочешь… остаться… со мной? — аккуратно повторила Ханджи, подходя ближе, заведя руки за спину. — Места так много, а одиночество я не люблю. Да и вдвоём будет теплей…       Ривай словно пытался понять, не ослышался ли, а потом на его лице отразилось смятение чувств: растерянность и мрачность одновременно.       — Не думаю, что стоит.       — Почему? — Она подошла совсем близко, уже чувствуя дуновение ветра с улицы, тронула его за лацкан куртки. — Если ты думаешь, что на меня хоть как-то повлиял рассказ Эрвина, то ошибаешься. Это твой выбор, который ты сделал задолго до нашего общения, и не мне его судить или одобрять. А если не хочешь оставаться, потому что беспокоишься из-за моего поведения…       — Нет, — он нахмурился с таким видом, словно Ханджи хотела сказать глупость. — Это меня тоже не особо волнует. Просто… — Ривай помялся, и она заметила, как он крепче стиснул ручку двери. — Просто… я не думал раньше, что те условия, что когда-то выдвинул мне Смит, станут по-настоящему стеснять меня. По-настоящему… душить. Раньше это казалось невозможным.       — А теперь тебе не всё равно? — Ханджи играючи отошла от него, ступая вглубь дома. — Что-то изменилось?       Ривай понял, что немного смущён, наблюдая за ней, почти танцующей в середине комнаты. Оглядывающей каждый угол, каждую полку и содержимое барной стойки.       — Да. Изменилось.       Словно сдаваясь под тем напором, который она на него будто бы не оказывала, Ривай ступил за ней, закрыв за собой дверь, поднял с пола более-менее целый стул, сел на него и какое-то время наблюдал за Ханджи со странным выражением.       — И что же? — она начала копаться где-то под стойкой, на несколько минут исчезнув. — В историю вступила какая-то новая переменная?       — Возможно, — он не удержался от смешка.       — И какая же?       — Моя нынешняя переменная — одна сумасшедшая, что роется в каком-то хламе. Что ты вообще делаешь?       — Алкоголь ищу, конечно же.       Ривай вновь улыбнулся, покачал головой.       — Зря. Даже если он тут и был, то твой дружок Йегер со своими двумя приятелями уже давно всё выхлестали, пока полтора месяца ждали нас в Шиганшине. Чем им ещё тут было заняться?       — Точно! — Ханджи выпрямилась из-за стойки и досадливо хлопнула по ней. — Кошмар! Неужели за месяц можно выхлестать весь алкоголь в городе?!       — Они ведь жили ближе к этой стене, судя по всему, — он пожал плечами. — Вот и обирали всё, что находили в округе. Что тебя удивляет? Ты первая же и полезла его искать.       Ханджи закусила губу, отбивая неровный ритм носком сапога.       — Что ж, придётся так…       Под удивлённым взглядом Ривая она вздохнула, подтянулась и одним махом ловко перепрыгнула через стойку, словно заправская барменша.       — Ладно. Исследователь я или кто?!       И не успел он раскрыть и рта, как Ханджи приблизилась к нему, склонилась, обхватив руками лицо, и поцеловала.       Несколько секунд Ривай был в ступоре, не дыша, не моргая и не шевелясь. Чувствуя, как её холодные пальцы крепко обхватывают его щёки, как плотно прижимается к губам её отчаянный рот, как она жмурится, как подрагивают её ресницы над краем пунцовой щеки. А потом это мгновение стало бессмертным, словно картина или воспоминание, растянулось в бесконечности, оказавшись длинным-длинным, засело глубоко в его груди…       Ханджи оторвалась, опуская голову, посмеиваясь. Так глупо и неловко. Словно им обоим едва ли не под тридцать лет.       — Прости, — прошептала она. — Просто хотелось как-то отвлечься от всего этого, вот и…       — Всё в порядке, — сказал он удивительно тихим и нежным голосом. — Понимаю. Мне тоже. А твой способ… вполне рабочий.       Ханджи застенчиво усмехнулась, закусила губу и медленно выпрямилась, всё ещё не отнимая ладоней от его лица. Даже в полутьме её щёки горели, словно гранат.       — Так ты останешься? — спросила она. Ривай улыбнулся.       — Ты и сама знаешь ответ на этот вопрос.       Когда они поднялись на верхний этаж, то поняли, что хозяева салуна явно не были бедными, раз имели у себя, помимо личной, ещё и гостевую комнату. Ривай закрылся в небольшой ванной, чтобы умыться из того самого ведра, которое сам же и принёс, пока Ханджи задумчиво рассматривала двуспальную кровать. Она знала, что сегодня между ними точно ничего не будет: оба грязные и уставшие, в солдатской одежде и на чужой постели, да ещё и в холодной комнате без камина. Завтра рано вставать, а после сборы и отход из города, целая бессонная ночь… и огромный бессонный день впереди. Стоило представить эту картину — на тело накатила слабость. Какой уж тут… секс.       И всё равно мысль о ночёвке в одной кровати заставляла её смущённо краснеть.       — Это лучше снять, — вдруг возвращаясь в комнату, сказал Ривай, бросая на комод небольшое дамское полотенце, которое они нашли в ящиках, и которым он вытирал руки и лицо. — Я про покрывало. На нём пыль, штукатурка и мухи.       — Да вижу я. — Ханджи, пытаясь спрятать лицо, принялась хмуро расправляться с постелью, сдирая покрывало с кровати прямо на пол. — А там как, в ванной? Зеркало хоть есть?       — Есть. — Ривай стянул с себя куртку, распустил ворот рубашки. — Темно, ничего толком не видно. Но если хочешь просто посмотреться, то что-нибудь да поймёшь.       Она шустро исчезла в ванной. Наспех умылась, старательно оттёрла от чернил ладони и распустила хвост, от которого уже болела голова, и только потом рассмотрела себя в зеркале. Оттягивая этот момент, уже зная, что увидит в отражении. Да уж, картина была скверная: волосы торчком, словно после сотни кувырков, лицо бледное и исхудавшее от недоедания. Повязку стоило снять на ночь, но Ханджи не могла себя заставить. Словно там, под слоем бинтов, ещё ничего не зажило, словно не стоило её снять уже очень давно, перестать скрывать свою рану, словно позорное увечье…       Ей было немного стыдно перед Риваем. Она понимала, что он никогда не посмотрит на неё косо, не осудит за это, но почему-то всё равно было страшно. Ей хотелось выглядеть лучше перед ним. Стать той… на кого можно желать смотреть.       Спустя десять минут она вошла в спальню, потратив большую часть времени на распутывание густых волос. Ривай сидел на постели и читал что-то под светом небольшой масляной лампы, которую нашёл где-то в комнате. Ханджи принялась снимать с себя сапоги, но ремни от УПМ решила оставить — лишь немного ослабила. Собираться утром будет легче.       — Это что, книжка? — с интересом спросила она, подпрыгивая на одной ноге. — Где нашёл?       — В тумбе, — хмуро сказал Ривай, перелистывая страницу. — Только не пойму, о чём она…       Ханджи лихо уселась на кровать, по-хозяйски выхватив книгу из его рук, и повертела перед лицом. Что-то розовое, тонкое, с изящным витиеватым почерком на форзаце. Женский роман? Личный дневник?       — Что тут написано… — поправив очки, она повернулась к лампе, откуда на постель падал жёлтый свет, и неторопливо прочла: — Глава третья. Как мужчинам использовать различные уловки, чтобы помочь своей даме… испытать долгожданный… о-орг…       Ривай тут же выдернул книгу из её рук.       — Эй! — она захохотала, откинувшись спиной на постель. — Я вообще-то не дочитала!       — Как будто ты ещё не поняла, что это за «литература», — пробормотал он, бросая книжку в тумбу с таким видом, словно та была грязной тряпкой, а не невинным буклетом с советами для совместной ночи. — Что ж, эта спальня явно не гостевая. Наверняка парочки из салона приходили сюда за особую плату…       — И что с того? — Ханджи продолжала смеяться, игриво перевернувшись на живот. — Стесняешься, коротышка? Или хочешь сделать вид, что не специально меня привёл сюда, чтобы соблазнить?..       — Туда, где трахался не один десяток людей до нас? Вряд ли. — Ривай сморщился, как ей показалось, со скрытым смущением, снял ботинки и дёрнул на себя одеяло, вытаскивая его из-под Ханджи, и улёгся на своё место. — И ты сама заставила меня тут остаться. Так что у кого ещё какие намерения.       — Самые чистые! — ответила она, забираясь к изголовью, ложась следом. — Да и чего ты жалуешься? Смотри, какую интересную книжку нашли, нужно будет забрать её в корпус. Вдруг пригодится?       Ривай заворчал, Ханджи смешливо фыркнула. Они замолчали и какое-то время лежали в тишине, каждый смотря в свою сторону. И лишь потом она прошептала:       — Ривай…       — М?..       — Я хочу задать вопрос.       Ей казалось, что стук её сердца громче ветра на улице, громче скрипа старых ставень. Бум, бум, бум. Вздохнув, продолжила:       — Я… тебе нравлюсь?       Ханджи не знала, зачем это спрашивала, перегоняя страх, перегоняя сомнение. Понимала же, что так это и есть. Ривай не стал бы возиться с кем-то вроде неё без причин, не стал бы искать дом и приносить ведро с водой, не стал бы ночевать здесь, не стал бы… целовать её, в конце концов. Но всё же ответное молчание заставило её пугливо сжаться.       — Ты слышала Смита, — сухо, но с оттенком горечи сказал он. — Мне трудно… позволить себе ответственность. Трудно по-настоящему принять решение, выбрать что-то важное для себя. Ты ведь не знаешь, что я сам попросил Смита дать мне тот отряд? С Оруо, Гюнтером, Петрой. И ты помнишь, что произошло. Может, он был и прав, называя меня отребьем Подземного города…       Ривай замолчал, и Ханджи ощутила наполнившую воздух тяжесть. Он перевернулся на спину и устало посмотрел в потолок.       — Или некоторые люди просто не созданы для некоторых вещей? Для свободы, например.       — Ривай…       Он не позволил, качая головой:       — После всего ужасного, что происходило по моей вине или в последствии моих выборов, я хочу лишь одного: чтобы подобного не повторялось, Ханджи. И если для этого придётся пожертвовать своей волей, я пожертвую ей. Просто сейчас… — Ривай запнулся и сглотнул, — это почему-то даётся мне немного сложнее.       В её сердце собралась горечь, давя болью на рёбра и грудную клетку. Ханджи медленно повернулась к нему, осторожно и мягко пододвинулась, заметив, как он напрягся, но всё-таки сказала:       — Знаешь… если ты не готов, я подожду, — она усмехнулась, поглаживая пальцем шов его рубашки. — Я же не могу тебя заставить. Да и не хочу, если честно. Не знаю, правда, насколько у меня хватит терпения… — с напускной обидой добавила Ханджи, заметив, как иронично Ривай вскинул брови, — слава святым, если хоть две минуты продержусь…       И тогда услышала рядом чудесный звук: как негромко и низко он посмеялся. Создавая энергию в её теле, приподнимая волоски, прогоняя по коже мурашки. Ханджи смотрела на него, желая отпечатать эту улыбку в своей памяти. Запомнить этот миг таким, какой он есть.       — Как скажешь, очкастая, — с непривычной лёгкостью сказал Ривай, поворачиваясь, касаясь губами её лба. Задержавшись так всего на мгновение. — Как скажешь… А теперь давай спать. Завтра ранний подъём.       Она кивнула. И это была ночь, в которую Ханджи наконец-то смогла заснуть.