Степень безумства

      На следующий же день верховный главнокомандующий прислал в корпус письмо, в котором назначал совещание командующих в здании военного суда. Ривай понял, что разговор будет связан с решением королевы, но не знал, какое приняла Хистория. Депешу принесли рано утром, когда солдаты ещё завтракали.       — Передай Ханджи, что экипаж будет ждать нас в двенадцать, — войдя в столовую, сказал Эрвин, внимательно оглядывая командирский стол. — Правда, я думал, что она сразу зайдёт ко мне после дворца. Поздно вернулась? Как прошло?       — Нормально, — сухо ответил тот, не поднимая глаз от тарелки. — Ваш план удался. Она вернулась вчера и сразу же пошла спать, сегодня я не узнавал и не спрашивал. Можешь постучаться сам, если хочешь.       Эрвин сосредоточенно кивнул, а потом пошёл на выход, наверняка обдумывая дальнейшие действия, а Ривай пристально смотрел ему вслед. Он до сих пор ощущал мерзость, скользящую змеёй по горлу, отторжение от этого человека на каком-то ином, глубоко личном уровне. После того разговора в кабинете, как и всегда, Смит сделал вид, что это было естественно, что подобные беседы нужны как неотъемлемая часть процесса, но Ривай думал совершенно иное. Для него тот вечер поменял слишком многое. И хотя он не представлял, что будет делать теперь… внутри, словно под натугой, начали трескаться нити, связывающие его с тяжёлым прошлым, открывая то, что всё это время скрывалось позади.       — Командир? — послышалось рядом, и Ривай поднял голову, увидев, что напротив стоит Жан. — Вы не заняты? Я хотел поговорить.       Он демонстративно оглядел капитанский стол, мол, располагайся, и мальчишка с решительным видом устроился напротив.       — Я знаю, что вам, скорее всего, не понравится этот разговор, — с лёгкой взволнованностью начал Жан, — но я хотел поговорить об Эрене. Точнее о том, что...       — О том, что твой приятель решил вымолить моё прощение через своих друзей? — Ривай перебил его, испустив смешок. — Мне нечего тебе сказать, Кирштайн. Можешь передать сопляку, что, несмотря на мнение командора, он ещё долго будет отрабатывать свой должок. Моими… методами. — Он скользнул пристальным взглядом по помещению, но за столом солдат Йегера не обнаружил. Неужели потерял аппетит? Какая жалость.       — Мы и сами были поражены, когда узнали, — серьёзно продолжил Жан, — спрашивали что-то, но он молчал. Места себе не находит. Почти не ест, ни с кем не разговаривает…       — Хочешь, чтобы я его пожалел?       — Не совсем. Просто… — нахмурившись, он собрался с силами и продолжил: — Просто сообщаю вам об этом как будущий офицер и ответственный за отряды. Можете наказать меня, если хотите, капитан, но Эрен испытывает огромное давление. Мало того, что стал титаном не по своей вине, так ещё и столкнулся с человеком, который в Шиганшине почти перебил нашу конницу, а потом украл его, заставив чувствовать себя проигравшим и униженным. А после оказывается, что этот человек его брат. Представляете, какого это? У Эрена голова кругом, ему и так сложно держать чувства, ещё и ублюдок Флок… — Жан стиснул зубы, сжал кулак на поверхности стола. — Издевается над ним, подшучивает со своими дружками-охранниками. Называет его младшеньким из титанской семейки, состоящей из предателя короны и врага человечеству... Вы не представляете, как это бесит и меня. Хотя вы в курсе, что мы с Эреном не особо друзья.       Да, сейчас Ривай даже поражался этому. Эти двое ещё недавно грызлись в столовой, как уличные шавки, а теперь один выгораживает другого? Удивительные метаморфозы.       — Я не прошу вас прощать его, капитан, — продолжил он, понизив голос, — но я помню тот день, когда в корпус приезжал верховный. Его охранник специально караулил Эрена у столовой, дождался, когда тот выйдет, а потом куда-то отвёл. Думаете, это просто так? Мы не знаем, что мог сказать ему главнокомандующий, как надавить. Эрен — пацан горячий. Мозгов мало, но много желания весь мир из зада вытащить, да и подонком он никогда не был. И быть не хотел.       Ривай молчал, глядя в свою тарелку, с неохотой обдумывая услышанное. Ему было тяжело признать, что Жан, возможно, прав. Сложно простить того, кто однажды предал его доверие. Он не знал, откуда пошла эта категоричность в таких вещах… Может, из-за постоянных уходов Кенни ещё во времена Подземного города? Когда тот оставлял его одного со всем дерьмом на свете, а Ривай упорно ждал, ждал, ждал. Потом дядя приходил, когда уже не был нужен, исчезал вновь... Раз за разом, раз за разом. И в один момент тощий слабый мальчишка понял, что стоит перестать ждать. И Кенни перестал возвращаться. Забавное совпадение.       — Кому ты служишь, Кирштайн? — задумчиво спросил Ривай, делая глоток из стакана. Жан моргнул от смены темы.       — Человечеству… наверное?       — Наверное? — он хмыкнул. — Вот и я, наверное. Буду с тобой честен, раз уж ты был честен со мной, — Ривай глянул ему прямо в глаза, — я людям не доверяю. Не доверяю нашему правительству: оно ещё недавно пыталось вздёрнуть нас на эшафоте. Полиции не доверяю, которая наставляла на нас дула пушек. Человечество за пределами стен тоже в этот список входит. Понимаешь, о чём я?       Жан кивнул, ловя каждое слово. Ривай вздохнул и сделал ещё глоток остывшего чая.       — Мне похеру, кому служить. Даже Богиням Трёх Стен буду, если те заплатят мне и скажут, что делать. Просто…       « …однажды настанет миг, когда вам придётся выбирать, на какой стороне вы хотите остаться», — эхом пронеслись в голове слова Зика Йегера, сказанные в подземных тюрьмах пару недель назад, до сих пор висевшие в воздухе, как запах надвигающейся грозы.       — Я хочу доверять тем, с кем служу, — мрачно закончил он, — и раз Эрен попал в эту категорию, то пусть хотя бы не лицемерит. Хочет на другую сторону? Пусть валит, не моё дело. Но двуличия в своём отряде я не потерплю.       — Я понял вас, капитан, — серьёзно кивнул Жан. — Не могу отвечать за остальных, но… думаю, что мы все хотели бы остаться с вами на одной стороне. И я, и остальные ребята. Все, кто ходит под вашим крылом, так сказать.       Ривай спрятал усмешку за краем чашки.       — И постараемся не разочаровывать вас, капитан, — упорно добавил тот, вставая с места, отдавая честь привычно, без налёта особой важности и официоза. — Мы благодарны вам за многое. Особенно за то, что до сих пор живы после всего, что произошло во время революции и нашего побега, когда мы скрывались в трущобах. Спасибо, что выслушали. Всего доброго.       Жан вернулся к своему отряду, пока Ривай смотрел в одну точку на столе, не понимая с горькой оторопью: как эти дети вообще умудрялись говорить ему такое? После той сотни поручений, по которым он их отправлял, после часов изматывающих тренировок и генеральных уборок, после тяжёлых времён, когда им пришлось голодать и спать на холодом полу. Почему?       Ханджи всегда называла его невыносимым человеком. Люди считали его снобом и сухарём, грубым солдатом, которому не ведомы чувства других. Только вот теперь Ривай ощущал, что сердце укололо знакомое до неприятного понимание: он вновь привязался к своей команде. К этой кучке рано повзрослевших детей, которые были готовы резать людей и титанов, свергать королей и создавать новых, становиться смертью и даже идти на смерть, выполняя его приказы. Он всегда считал это своё понимание лишним и неуместным. Особенно учитывая мир, в котором они все живут. Только оно приходило, как рок: неизбежно, неминуемо, непременно. Пусть и слишком поздно.       Всегда слишком поздно.

***

      Ривай зашёл сначала к себе, собрал нужные бумаги, подготовил костюм для поездки в центр, принял душ, считая, что Ханджи до сих пор спит. Он иногда медлил, прислушиваясь к её чувствам, словно к тончайшей мелодии, которая могла быть слышна ему с соседней улицы, но ничего не различал. Тишина. За стеной не было ни единого шороха чувств, ни колыхания, ни даже самой вялой эмоции. Неужели всё ещё спит? И давно ли у неё был такой спокойный и мирный сон?        Комната была не заперта, когда Ривай вошёл, не дождавшись ответа на стук. Ханджи и правда… спала. Уткнувшись щекой в подушку, словно рухнула на неё сразу, как только приблизилась к кровати. Ноги свисают с края. Даже не переоделась и не сняла очки, теперь те нелепо торчали из-за её щеки. Он притворил за собой, присел рядом. Дыхание у неё было частым и мелким, еле заметным, словно она только что пробежала марафон, но не нашла в себе сил отдышаться. Лицо бледное, волосы мокрые, хотя окно приоткрыто...       — Ханджи? — Ривай тронул её по плечу, немного качнул. — Просыпайся, очкастая, солнце встало. Петухи поют.       Он улыбнулся убрав волосы с её щеки, коснулся влажного лба… и насторожился. Словно предвестник чего-то, горчащий комок тревоги засел в горле прямо под кадыком, по телу прошлась рябь холода. Ведь ни эмоции, ни ощущения не было от её сна. Одна лишь… загробная тишина.       — Майор? — услышал Ривай, будто во сне, и вздёрнул голову, увидев в дверях комнаты молодого парнишку из её научного отряда, который нёс в руках какие-то бумажки. Увидев чужого в комнате, тот испугался и попятился. — Ой, капитан, простите! Я не думал, что…       — Врача.       Ривай сказал это так тихо, что сам едва услышал. И даже не сразу понял, что именно сказал.       — Что, капитан?..       — Врача, — повторил он, глянув на Ханджи с пугающим осознанием, с ледяным ужасом. — Позови врача. С ней… что-то не так.

***

      Лазаретный врач, которого все называли господином Шульцем, долго и скрупулёзно осматривал Ханджи. Проверял её температуру и пульс, открывал веко, заглядывал в рот и даже пробовал на ощупь слюну. Всё это казалось странным оттягиванием перед чем-то неизбежным, которое Риваю, застывшему статуей у рабочего стола, приходилось переживать. Не в силах шевелиться, не в силах даже что-то сказать. Эрвин сидел рядом, в напряжении постукивая по подбородку сжатым кулаком.       — Она ведь в порядке? — спросил он, взглянув на врача. — Я же видел её вчера. Нормальная была и бодрая, только уставшая немного. Это тот самый грипп, который сейчас ходит в городе? У неё жар?       — Нет, господин Смит, — ответил Шульц, снимая очки и устало потирая переносицу. — Я не могу точно сказать, что с ней, но это не грипп. Симптоматика другая, да и признаки... На самом деле, странный случай. Могу предположить только то, что она спит.       — Спит? — переспросил Ривай, и его лицо дрогнуло, пробудив то, что едва держалось в нём за грудой внешнего покоя. — Вы называете это… спит?! Она не просыпается. Вообще, сколько бы я её ни будил! Это ненормально. Это неестественно.       — Безусловно. — Врач приложил пальцы к её лбу. — Могу только предположить, что это реакция организма на несколько недель без нормального питания и сна. Госпожа Зоэ в последнее время страдала нервным истощением и часто ко мне заглядывала. Я предупреждал, что напряжённый график может неприятно для неё кончиться. Вот и…       — И что с этим делать?       — Могу предложить лечение. Думаю, что могу. Ханджи не в смертельной опасности, но ей нужен отдых, полный покой и восстановление веществ в организме. Какое-то время она может быть в беспамятстве, но если обеспечить её этим, то…       — Она очнётся? — уточнил Эрвин.       — Думаю, да.       — Это прекрасно, — с явным облегчением сказал он, поднимаясь со стула, а потом посмотрел на часы. — Так, сейчас десять минут первого, прошу извинить, но я срочно должен ехать на заседание в Митрас. Иначе вообще там не появлюсь. Ривай, оставайся тут. Я приеду вечером и сообщу новости. И хочу услышать хорошие по возвращении, конечно же.       Уходя, Эрвин в последний раз обернулся на Ханджи, тревожно и недоумённо, и только потом вышел из комнаты. Ривай же остался с доктором наедине. Несмотря на успокаивающе слова, его сердце колотилось, как у котёнка, которого опустили в ведро с водой и накрыли крышкой. Ни вздохнуть, ни выбраться. И одна лишь глухая темнота.       — Как я уже сказал, в первую очередь нужно восстановить баланс веществ в её организме, — дежурно сообщал Шульц, собирая инструменты, разложенные на столе, — я сейчас схожу в лазарет, принесу сюда ампулы и пару железных шприцов. Их нужно будет колоть ей по шесть-семь раз в день, без исключений.       — Семь-шесть… — пробормотал отрешённо он, а потом остановился: — Что? Не понял. Зачем их тащить сюда? Давайте я отнесу Ханджи к вам.       — К сожалению, не получится, — устало выдохнул врач. — У нас, если помните, недавно грипп по городу пролетел. А точнее, проехался обозом с бешеными лошадьми. В лазарете и так все койки заняты, некоторых солдат даже пришлось отправить в местные больницы… Майору с её слабым здоровьем я бы посоветовал остаться в изоляции и не подвергать себя лишнему риску. Иначе ситуация может выйти… сами понимаете. Тем более, что она может довольно скоро очнуться, ей нужен покой, а не ватага стонущих больных. Я постараюсь приходить как можно чаще, но этот грипп занимает всё моё время, а уколы нужно будет делать часто. Понимаете?       Ривай кивнул. Он вроде понимал.       — Это не так сложно. Я научу вас, но это стоит делать регулярно, а я регулярным не смогу быть.       Врач принялся объяснять ему возможный характер недуга Ханджи. Объяснял долго и муторно, сыпал терминами, которых тот не знал, а потом быстро перешёл к делу: сходил в лазарет и вернулся с пачкой звенящих ампул и парой больших железных шприцов. При взгляде на них Ривая пробрал холод. Врач поспешил уверить его, что ничего сложного нет, хотя тот с раздражением думал: «Конечно же, проклятый докторишка, ты наверняка уже лет тридцать общается со своими шприцами и иголками, вслепую помнишь, куда колоть, как нажимать». А он, с грубыми пальцами солдата…       — Во всяком случае, вы можете попросить кого-то ещё, — тактично добавил Шульц, замечая выражение его лица. — Спросите у кого-то из солдат или сослуживцев. Думаю, кто-то поможет, наверняка делали...       — Нет, — внезапно отрезал Ривай. Перспектива доверить Ханджи какому-то хлыщу с иголкой отрезвляла его куда сильнее. — Ладно. Я научусь.       Врач пояснял всё на примере. Закатал рукав рубашки Ханджи, достал ампулу и шприц, пока Ривай с недоумением оглядывал её бледное лицо, на котором, словно тени, иногда пробегали оттенки эмоций, которые она получала в своём сне: хмурость, обеспокоенность, усталость... Почему она до сих пор не просыпается? Кажется ведь, что это произойдёт вот-вот. Неужели и правда не слышит их? Или сейчас вскочит с кровати с громким криком «это была шутка!» и захохочет?       — Если будет трудно найти вену, туго обвяжите руку верёвкой выше локтя. — Шульц взял из чемодана какой-то шнурок, продемонстрировал сказанное, уточняя: — Сравнительно туго, конечно же, без ущерба даме. Дальше берёте ампулу, хорошенько встряхиваете…       Ривай наблюдал, как огромная блестящая игла прокалывает пузырь, выкачивает из него какую-то жидкость, как врач постукивает по шприцу, подгоняя поршень, подносит к сгибу локтя, к её тонкой зеленоватой вене… Игла вошла в кожу, словно нож в масло, и на его лбу выступил холодный пот. Он словно только сейчас понял, что именно произошло.       — И теперь, самое главное, очень медленно вводить препарат… — бормотал врач, — не меньше двух минут. Это должно быть сродни капельнице…       И ещё две минуты Ривай смотрел, как препарат исчезает в её крови. Сто двадцать секунд мучения.       — А сколько так делать? — спросил он. — Шесть-семь раз в день, я понял. И по ночам тоже, судя по всему. А как долго?       — М-м… — доктор нахмурился, — сложно сказать. Может пару дней. Может больше. Она должна быстро проснуться, если я рассчитал всё правильно.       Перед уходом он вновь пообещал, что будет заглядывать так часто, как получится, посоветовал заранее заходить за новыми ампулами, объяснил тонкости ухода за лежачими, какие могут быть риски и неприятные моменты. Ривай молчал с выражением полного отрешения. А потом Шульц попрощался, хлопнула дверь, комната погрузилась в тишину. И только тогда он осознал, что, прослушав эту заумную речь, абсолютно не понимает, что делать. Беспомощность так сильно сдавила его тело, так сильно выронила куда-то, словно это был полёт на УПМ над пропастью, когда лопнул трос. Миг… и ноги над темнотой.       Он несмело подошёл к её кровати и наклонился, убрал с лица Ханджи влажные тёмные волосы. Присмотрелся, ища признаки жизни на её лице, и вдруг с удивлением заметил… как к её щекам приливает теплота. Как шевелятся её губы, как розовеют, как она испускает тихий, словно облегчённый выдох. И понял, что лекарство действует. Значит, не всё потеряно. Значит, надо работать дальше.       Иначе лететь ему в этой пропасти до конца лет.

***

      Новости о состоянии майора никого не удивили, учитывая прошедший по городам грипп, и потому Ривай мог озаботиться уходом за ней без лишней шумихи. Пытаясь спастись от нервозности, пронзившей тело, словно недуг, он понял, что не собирается безвылазно сидеть в её беспорядочном обиталище, поэтому решил затеять генеральную уборку. Ханджи перенесли в его кровать, и Микасе или Саше стоило заниматься тем, чем ему, из этических соображений, заниматься не следовало: переодевать, вытирать, прибирать при случае… в общем, вторгаться в личное интимное пространство. А он занялся тем, что годами избавляло его от любых тревог, — причинение окружающим абсолютной чистоты. Вот ведь очкастая развопится, когда проснётся.       — Командир, я не уверен, что это стоит выбрасывать, — сметя со шкафа пыль, прокашлялся Армин и протянул ему очередной старый свёрток. — Может, это чертежи? Вдруг они нужны?       Уборка шла уже второй день. Ханджи было лучше, но она почти не просыпалась, только иногда вздрагивала, бормотала что-то во сне, даже один раз улыбнулась… В её комнате мыли окна, чистили ковёр, двигали мебель и без устали трудились в ванной комнате. Микаса, которую на посту дежурства сменила Саша, пыталась разобраться в ворохе мятых женских вещей, то и дело хмурясь или неприязненно кривясь, и Ривай даже знать не хотел, что она там находила. Развалившись на стуле, наблюдая за ними всеми, он принял у Армина почти древние, судя по виду, свитки. Зарисовки потрохов титанов семилетней давности... Какая мерзость.       — Да уж, — вздохнув, Ривай отдал их обратно, — оставь, наверняка очкастая обожает эти каракули. Кинем в кучу с относительно полезным барахлом.       — Капитан, я тут опять ничего не понимаю, — беспомощно сказал Эрен, сидя на полу посреди целого вороха бумаг. Мальчишку тоже приобщили к уборке, раз отстранять его от службы Эрвин запретил, поэтому пришлось найти ему хоть какое-то применение. — Я пытаюсь, но тут тарабарщина какая-то.       Ривай резко взял упомянутый блокнот, но после целой минуты молчания осознал, что тоже ничего не понял. Какая-то мешанина слов и символов, формул и заметок. И как Ханджи разбирается в этом хаосе? Создала свой язык?       — Тоже в кучу с относительно полезным барахлом, — бросил он, отдав записи обратно. — А то выброшу какую-то её формулу, а она мне потом голову оторвёт.       Эрен весело фыркнул.       — И что смешного? — глухо спросил Ривай, поправляя рукав. Мальчишка запнулся.       — Ничего… просто подумал, что не могу представить, как кто-то отрывает вам голову.       — Очкастая привыкла усмирять чудовищ, — пробормотал он, перелистывая очередные записи, спешно просматривая, убирая их в сторону. Как и последние несколько часов, постоянно волнуясь о ней, лежащей в его кровати, не забывая о Ханджи ни на одно мгновение. — Так что и со мной как-нибудь справится. А ты не отвлекайся, мелкий засранец. И за работу.       В итоге уборка этой комнаты заняла у них около трёх рабочих дней. Ривай заставил девочек отсортировать, перегладить и разложить стопками всю её одежду, починил замок шкафа, когда дверца внезапно отвалилась во время мытья полов, смазал маслом раздражающие скрипом петли. Безобразный ковёр и вовсе сох на улице двое суток, а Спрингер и Кирштайн стёрли себе все ладони в попытке воссоздать его изначальный вид. Каждый угол, каждая трещина, каждый закуток этой спальни были вылизаны до блеска так, чтобы Ривай мог находиться там, не кривясь от омерзения. И хоть ненадолго забыть о чувстве вины, которое терзало его тело.       Да, он испытывал вину. Всякий раз оставаясь с Ханджи по ночам и во время инъекций, видя её, такую призрачную в его постели, иногда что-то бормочущую, тяжело вздыхающую, но не приходящую до конца в себя, Ривай не мог никак оправдаться. Не мог простить себе то, что отправил её одну в тот вечер. Что слишком погрузился в себя, что позволил себе погрязнуть в пучине мрачных мыслей, когда стоило отбросить их и вернуться в реальный мир... Это было невыносимо: сидеть и молчать, боясь сделать хуже или больнее. Слушать её дыхание и редкое бормотание, ощущая мягкость её кожи под пальцами. С каждым касанием словно глубже вонзая кинжал в своё сердце. Караулить по ночам, вздрагивая от каждого шороха, ловить взглядом её приоткрытые губы, словно надеясь, что она вот-вот очнётся, заговорит...       Только Ханджи спала. Словно насмехаясь над его беспокойством, была тиха и недвижима, и Ривай хорошо помнил, как прежде жаждал этой тишины. Как морщился от каждого звука её голоса за дверью или на полигоне, на вылазке или в столовой, а теперь ждал… ждал, когда этот звук раздастся вновь.       Эрвин в самый первый день сообщил ему, что произошло на заседании. Хистория приняла решение позволить Зику Йегеру выступить на суде и дала на подготовку всего неделю. Командование пребывало в ужасе. Чинуши ругались и суетились, восклицая, что королева хочет их погубить, и шум стоял такой, словно в зал заседаний заглянуло стадо овец, но когда Дариус Заклай, крепко стукнув кулаком по столу, приказал молчать, все затихли. Судя по всему, старик верховный уже смирился со своим поражением. И оставил себе возможность хотя бы сохранить лицо.       — Заседание состоится через неделю, — строго объявил он, оглядывая каждого, — ни днём раньше или позже. Надеюсь, командор, что вы поспособствуете в том, чтобы обезопасить присутствующих от силы титана, — обратился он к Эрвину, пряча пренебрежение. — Мы надеемся на вашу помощь. И тех, на кого вы сами рассчитываете.       — Безусловно, — с улыбкой ответил Эрвин. Ему самому эта новость показалась неожиданным, но приятным сюрпризом, который Ханджи устроила перед своим больничным. — Я выделю весь свой ресурс на подготовку. За неделю всё будет готово в лучшем виде. Только мне нужно будет особое разрешение от вас, главнокомандующий.       — На что?       — На всё. — Он медленно оглядел окружающих. — Я хочу полностью управлять ситуацией, господа, и это будет условием. Мои люди, мои правила, мои меры предосторожности. Без лишних советов и претензий.       — А вы становитесь всё наглее и наглее, господин Смит, — хмыкнул один из сидевших, переглянувшись с соседом. — Может, вы и на место верховного сядете, а? Будете сами вести суд?       — Прекращайте цирк, — мрачно прервал их Заклай, поправляя очки, — чтобы ничего подобного не было во время суда. Слышите меня, господин Сиерра? И вы, господин Смит… кхм. Так уж и быть, ваши руки развязаны, как и мешок королевской казны. Можете брать для подготовки то, что вам понадобится.       Об этом Эрвин рассказывал Риваю с довольной усмешкой, пока тот стоял в коридоре, подперев спиной дверь. Уборка комнаты была в самом разгаре, в спальне Ханджи стояли пыль и гам, ребята трудились и двигали мебель, меняли вёдра.       — Как она? — Эрвин кивнул ему за спину, вскинув брови. — Я видел врача в коридоре. Шульц сообщил, что пара дней — и наша учёная придёт в норму.       — Не делай вид, что это пустяки, — сказал Ривай с усталым равнодушием. — Ханджи без сознания. Не ест и не встаёт. Мне надо кормить её инъекциями через кровь каждые несколько часов.       — Я понимаю твоё беспокойство и благодарен, что ты решил помочь.       — Ни хрена ты не понимаешь. Иначе бы не поступил так в тот день.       — В какой?       — Когда отправил её одну заниматься всей этой авантюрой с Хисторией Райсс, — выплюнул тот, делая шаг от двери и понижая голос, надеясь, что отряд в комнате не услышит их перепалки. — Ты знал и видел, что она была в плохом состоянии. Был в курсе, что она истощена, но тебе оказалось плевать.       — Ханджи много раз в своей жизни вставала на краю, — удивлённо сказал Эрвин, — и если ты думаешь, что у неё не было раньше проблем со здоровьем, питанием или сном, то ошибаешься. Это всегда был её выбор, её ответственность. Ханджи такой человек, что ей проще забыть о себе, чем о работе. И я даю ей эту возможность.       — Благодетель. — Ривай злостно сощурился, выплёвывая это слово, словно оскорбление. — Удобно так снимать с себя ответственность, верно? Только всякая лошадь дохнет, если её загнать до смерти. И это уж точно не вина лошади.       Они замолчали, глядя друг другу в лица. Пристально, остро — и он чувствовал, что сейчас как никогда раньше готов ударить Смита, выместить на нём своё бессилие и гнев, но понимал, что это не поможет. Там, за дверью его спальни, лежала Ханджи. И всё ещё нуждалась в его помощи, а не в бессмысленных разборках двух мужиков.       По губам Эрвина скользнула тень улыбки.       — Знаешь, что самое забавное? — с иронией спросил он. — Что, несмотря на твои усилия, первое, чем ей захочется заняться, едва она очнётся, — это работа. Можешь винить меня, считать деспотом и тираном, но к оголтелой службе наша дорогая учёная бежит далеко не за моей похвалой, — Эрвин расправил плечи и развернулся к длинному коридору, — а от своего маленького секрета, о котором ты не имеешь никакого понятия.       — О чём ты? — мрачно глядя ему вслед, спросил Ривай.       — О том, что у каждого из нас есть тёмные стороны, — уходя вдоль ряда освещённых днём окон, ответил тот, — и как бы долго мы ни прятали их, стоит помнить: чем ярче солнце, тем длиннее тень. И кое-кто, кажется, уже забыл, что иногда стоит оборачиваться на свою.

***

      К вечеру третьего дня Ривай вдруг осознал, что с этими беспокойствами даже забыл про еду. То, что приносили пару раз ребята, так и оставалось стынуть на столе, а в итоге он заметил, что теперь не может уловить конец собственной мысли, — те ускользали от него, как поводок хозяина у ретивого пса. А иногда думал, что готов рухнуть на кровать прямо рядом с Ханджи и отключиться на пару дней. И пусть колют его, чем хотят…       Оставив у кровати Браус, которая начала себя чувствовать в его комнате так вольготно, что начала даже украдкой закидывать ноги на стол, Ривай спустился в столовую. Большая кухня была закрыта, но оставался холодный погреб и парочка кладовых. Держа в руке небольшой камешек из пещеры Райсс, освещающий путь, он нашёл в ящике подсушенный хлеб и немного сыра. Соорудив себе бутерброд, который был больше похож на два грубо обрубленных куска, Ривай протёр стол, помыл нож и, жуя на ходу, вышел в столовую. И чуть не вздрогнул, услышав в темноте голос:       — А я всё думал, заметите вы меня или нет.       Он медленно обернулся. За одним из столов, причём самых близких ко входу, сидел Моблит Бернер, тускло освещаемый камнем из пещеры Райсс. Как можно было его не заметить? Ривай понял, что стоит больше спать. А то так и титана пропустит, когда тот будет перед его лицом.       — Поздний ужин? — спросил он и оглядел его нехитрый паёк: тарелка с какими-то овощами, кусок хлеба, стакан. Почти не тронутые. — Негусто. Я тебя тут давно не видел.       — Я вас тоже, — Моблит улыбнулся ему, — а мне самому сюда спускаться тяжело с этой ногой, обычно прихожу позже всех. Да и не люблю, когда люди глазеют.       — Понятно.       — Как там Ханджи? Она ведь болеет, я хотел извиниться, что не пришёл к ней. Она наверняка спрашивала, да?       Ривай вспомнил, что Бернер наверняка не был в курсе её истинного состояния. Это старались держать в секрете, не создавать шуму на фоне гриппа, но ведь и правда странно: в иное время Моблит помогал бы своей начальнице больше остальных. Выполнял бы всё, как самая настоящая нянька. И дежурил бы, и уколы делал. Наверняка такой, как он, умеет.       — Она почти всегда спит, — уклончиво сказал Ривай, решив не открывать правды. — Думаю, ей всё равно.       — А, даже так? Тогда хорошо… — Моблит как-то странно усмехнулся и помолчал. — Я вообще-то думал завтра зайти к ней. Утром, если получится. Рано.       — Ты куда-то уезжаешь? — догадался Ривай, подходя ближе. — Или вообще уходишь?       — Я… ещё не решил.       — Я слышал, что тебе предложили место в бухгалтерии.       — Да, просто… — Моблит нахмурился, потирая лоб костяшками. — Нет, я не ухожу. Дело в другом. Правда не думаю, что вам это интересно...       — Ближе к делу. — Ривай вдохнул и уселся напротив на скамью, откусывая от бутерброда. — Очкастая грохнет меня, если узнает, что её любимчик страдал в одиночестве, а я даже с ним не поговорил. Выкладывай.       — Вас так интересует её мнение? — Моблит иронично хмыкнул.       — Ближе к делу, — с нажимом повторил он, — пока я ем, во всяком случае. Сейчас мой интерес высок, как никогда.       Тот какое-то время не отвечал, покусывая губы, устремив взгляд в потолок. И спросил:       — Вы когда-нибудь понимали, что то, чему вы отдали жизнь, что имело для вас большое значение… теперь для вас не существует? Я вот которую неделю этим вопросом задаюсь.       Ривай медленно жевал, понимая, что думал недавно о том же самом.       — Вот что бы вы делали, если бы потеряли ногу? — спросил Моблит. Ответ был банальным:       — Не потерял бы.       — А если бы потеряли? Просто представьте.       Ривай молчал, осознавая, что никогда не думал о таком. Всё, что ему было привычно терять в жизни, — это других людей, близких или не очень, но вот о своих конечностях у него таких мыслей не было. Собственная неприкосновенность казалось чем-то неизменным, словно проклятие или талант. Талант жить, когда хочешь умереть. Даже забавно.       — Не знаю, — нехотя признался он, пожав плечами, — помер бы, наверное. Нахер мне одна нога, если я больше не смогу летать.       — Вот и я о том же, капитан. — Моблит хмыкнул, отводя воспалённые глаза в сторону. — Я тоже задаюсь этим вопросом. Нахера мне всё это, если я больше не смогу летать?       Ривай никогда не обладал мастерством утешения, да и не думал, что ему это когда-то понадобится. Обычно их беседы с Бернером заканчивались перебросом фраз про построение или расписание дежурств. Но каким он был, этот человек? Помощник Ханджи, её верный приспешник, любимый советник и друг. Собачка, как называл его за глаза Ривай, но сколько же он следил за ней, этой неугомонной женщиной? Пока та пыталась угробиться, влетая со смехом в пасть гиганта, морила себя голодом, сидя за ночной работой, пока тот стирал её ужасные брюки и рубашки. Убирал бардак, будил её по утрам или, наоборот, своевременно напоминал ей о сне. Всеми силами приводил в порядок суету её разума. То, чего так пока и не смог сделать Ривай.       Он всегда смотрел на Моблита Бернера с пренебрежением, ведь недолюбливал тех, кто беззаветно кому-то служил. А сейчас понимал, что сидит с этим человеком в одной повозке, хоть и запрыгнул в неё в последний момент.       Как же всё… изменилось.       — Я бы нашёл что-то другое, думаю, — вдруг сказал Ривай, и Моблит удивлённо посмотрел на него. — Не одной же разведкой круг замыкается. Есть много разных вещей.       — Каких же? — тот насмешливо поднял бровь. — Просиживать зад в канцелярии или как вы там однажды выразились?       — Да откуда я знаю. — Ривай дёрнул плечом, вновь откусывая от бутерброда. — Я в своей жизни был только преступником и солдатом, а в детстве думал, что ничего, кроме Подземного города, в мире нет. И где я сейчас? — Он оглядел тёмный потолок столовой, её сумрачные стены. — Да и это тоже херня, на самом деле. Я до сих пор не могу сказать, где через пару лет окажусь, что уж говорить о тебе?       — Удивительно. Я и не думал, что вы оптимист. — Моблит улыбнулся, словно припоминая что-то. — Ханджи говорила мне, но я не верил.       — Я… реалист. — Ривай сморщился, но сменил тему: — Куда едешь в итоге?       — А, да… — тот помедлил, но всё-таки залез в карман штанов и достал оттуда бумагу. — Мне телеграмма пришла из дома… — он медленно раскрыл её, помолчал, — в день, когда Ханджи заболела. В общем… у меня семья живёт за Розой. Я в молодости сильно поругался с отцом, ушёл из дома, поступил в кадетское, выучился и потом оказался здесь. Думал, что вообще больше никогда не встречусь с ним. Даже с семьёй почти не виделся все эти годы, новости узнавал от матери и сестёр через письма. Уже думал, что отец из наследства меня исключил, только вот… — Моблит поднял письмо в воздухе, помедлил. И вдруг протянул его через стол. — Посмотрите сами. Я слишком часто его читал.       Ривай взял письмо и раскрыл, скользнул взглядом по первым строчкам.       — Он умирает. Твой отец.       — Да, — Моблит хмыкнул так растерянно, словно ребёнок, который до сих пор не понял сути простейших вещей, и прошептал: — Умирает. Знаете, капитан, я думал, что привык терять людей на службе… но оказалось, что это не так. Не привык. А теперь ощущаю такую… пустоту. Словно скоро упущу нечто очень важное, но до сих пор не понимаю, что делать. Не понимаю, как правильно поступить.       — Нет. Ты уже знаешь. — Ривай положил телеграмму на стол, пододвинул обратно. — И понимаешь, что мог быть дома ещё позавчера.       — Но я ведь жизнь на разведку положил, понимаете? — с отчаянием продолжал Моблит. — Всё сердце ей отдал, пусть и из желания доказать отцу, что я стою хоть чего-то, что я не тюфяк, которым он меня считал, что могу стать чем-то большим... способен на большее и без него. А теперь боюсь, что вернусь туда, увижу его и… — он помедлил, добавляя почти со страхом: — прощу. И больше не найду причин оставаться здесь. Ведь того, ради чего я находился в разведкорпусе, уже нет.       Ривай задумчиво смотрел на него, понимая, что и сам когда-то был таким. Тот мальчишка из Подземного города тоже выживал только тогда, когда ненавидел высокого человека в шляпе. Когда очень хотел доказать, что способен на всё, что сумеет выжить и без его наставлений. Без горького запаха табака, которым от Кенни пасло за милю, без его прокуренного хриплого голоса и мерзкого смеха. Может, поэтому он всегда уходил? Пытаясь дать понять тому мальчишке, что в итоге, с кем бы ты ни был и кто бы тебя ни окружил, — ты можешь в любой момент остаться один? Что надо уметь выживать в этом мире, крутиться и выбивать себе место под солнцем? Под солнцем, которого тот мальчишка никогда не знал?       — Поезжай, — сказал Ривай, заставив Моблита вздрогнуть, и повторил: — Поезжай, говорю. Ты и сам знаешь, что время пришло. Но для того, чтобы двинуться дальше, надо сделать первый шаг.       Какое-то время между ними царила тишина. Не было даже привычного потрескивания свечи, ведь светящиеся камни не издавали ничего, кроме молчания, и только на улице шумел ветер, ветки тихо царапали оконные стёкла, крышу, стены. Кажется, собирался дождь.       — Да, — сказал Моблит, и Риваю показалось, что в его светло-карих глазах, словно золото, расплавилось облегчение. — Надо попрощаться с отцом. Помогу семье с похоронами... Мама там одна с сёстрами. У меня их семь штук, кстати.       — Ого. — Ривай со смешком выгнул бровь. — Не удивлён, что отец захотел наконец увидеть тебя под конец своей жизни. Может, за эти годы ему надоел их вечный галдёж?       Моблит рассмеялся.       — Возможно, — он потянулся за костылями, прислонёнными к лавке, неловко поднялся, опираясь на них. — И обязательно скажите Ханджи, что, когда я вернусь, мы с ней выпьем по пинте пива. Поверьте, эта перспектива её сразу взбодрит. Вскочит на ноги как новенькая.       Ривай покачал головой, глядя, как Бернер медленно ковыляет к выходу.       — Ты не доел. — Он кивнул на его нетронутую тарелку.       — А я и не хотел. — Моблит обернулся и изогнул губы в улыбке. — Просто искал причину побыть с собой.       — Расточительство получается. Не стыдно?       — Ну вы же оставили Ханджи с кем-то, верно? Тогда отнесите дежурному, пусть поест. Ребята хорошие у вас, способные, и я рад, что с ними сейчас именно вы.       Ривай нахмурился. Да что у всех в последнее время за привычка пошла — откровенничать с ним?       — Я не просил о похвале.       — А я не спрашивал разрешения. — Моблит смешливо прищурился. — До скорой встречи, капитан. Если будет возможность, я напишу.

***

      Саша спала на столе, положив голову на руки, и что-то бормотала себе под нос, когда Ривай вошёл в комнату с подносом не тронутой Бернером еды. Стоял почти двенадцатый час ночи, в казармах давно прогремел отбой.       — Браус, — он подошёл ближе и тронул её за плечо, — подъём.       — Не надо давать мне горчицу, мама… — пробормотала она, вздыхая, едва не пуская слюни на стол, — только хрену мне наложи да с горкой…       — Браус…       — Ой! — девчонка тут же вскочила со стула, ошарашенно огляделась. — А-а, командир, простите, уснула на посту! Больше не повторится!       Ривай без лишних объяснений сунул ей в руки тарелку с едой.       — Представим, что это компенсация за трату личного времени после отбоя. Вали к себе.       — А? — Саша удивлённо уставилась на поднос. — Овощи? Ой, и хлебушек…       — Я в ванную. А когда вернусь — чтобы тебя тут уже не было.       Браус продолжала заворожённо смотреть на еду, пока Ривай заходил в нужную дверь. Склонившись над раковиной, намочил шею, потом запустил влажные руки в волосы и встряхнул ими, поднял голову к зеркалу, рассматривая себя с несвойственной ему придирчивостью. Синяки под глазами. Морщина между бровей. Едва наметившаяся щетина. Так плохо он выглядел только во времена революции, когда почти не брился и нервничал, а теперь изменился всего за трое суток. Поразительно.       Когда Ривай вернулся в комнату, Саши не было, но тарелка оказалась на месте, — уже пустая. Девчонка успела всё съесть, но даже не соизволила убрать за собой.       — Вот ведь, — он сморщился, вдобавок ещё и заметив на краю стола песок, раздражённо смахнул его, — сказал же, чтобы даже не думала ноги закидывать. Говори, не говори… Иногда она напоминает мне тебя, очкастая. Такая же бестолочь…       И замолчал, в который раз поймав себя на том, что говорит с Ханджи вслух. Её присутствие за эти три дня стало чем-то настолько банальным и обыденным, что это начинало пугать, ведь он не хотел привыкать к ней такой.       Ривай посмотрел на время и принялся готовиться к инъекции. Ампула, шприц, лекарство. За прошедшие три дня он делал это так часто, что уже сбился со счёта. Проверив раствор, придвинулся к кровати. Перевязал руку Ханджи шнурком выше локтя, отработал спиртом и осторожно ввёл иглу под кожу. Надавил на поршень, выжимая препарат, терпя бесконечные минуты ожидания. А когда шприц опустел, вытащил иглу и бросил в уже подготовленную ёмкость со спиртом. Вытер ладони о лежащее рядом полотенце, откинулся на спинку стула и посмотрел на Ханджи. Ожидая, наблюдая. Он всегда так делал.       Это казалось… чудом. Как медленно теплели её щёки после инъекции, как возвращалась к ним жизнь, как розовели губы, а дыхание становилось спокойным. Ривай давно знал, что ему нравится цвет её кожи… но признался себе в этом только сейчас. Не очень светлый, но и не слишком тёмный, хотя она куда смуглее его самого, выходца из Подземного города. Даже румянец у неё был особенным: неярким, приглушённым… словно персик, накрытый пергаментом.       Не выдержав, Ривай протянул руку и тронул её по щеке. Тёплая.       — Ты сведёшь меня когда-нибудь с ума, — прошептал он. Убрал волосы с её лба, огладил костяшками. И вновь болезненно опустил веки, когда вглубь тела вонзился осколок. Острый и больной.       Чувство вины.       — Прости, — так же тихо сказал Ривай, а потом устало оглядел заваленный документами стол. Впереди целая ночь без сна, стоит взбодриться, а то без ледяного душа ему не продержаться и часа.       Зайдя в ванную, он отвинтил краны и позволил обжигающему холоду прокатиться по затылку, по спине и ногам, спуститься к оледеневшим ступням, уйти в сток. Мыслей не было никаких, кроме осознания своей горечи. Тишина за стеной, тишина в чувствах, такая непривычная… такая неестественная, такая оглушающая. Ривай только теперь понял, что привык к присутствию Ханджи в своём разуме, к штилю или урагану её эмоций, что окрашивали его жизнь, пусть не всегда приятно, пусть часто он не хотел этого. И всё же…       Ривай ощутил, что от угнетающих мыслей ему захотелось есть, и пожалел, что не взял с собой ничего дельного сюда, в комнату. Аппетит приходил к нему редко, и теперь этот капризный зуд вкрутился в его тело, словно винт. Он вылез из душа и принялся вытираться, вытряхивая воду из ушей, недовольный, что не насытился этим проклятым бутербродом. А теперь ждать до утра… и заливать в желудок один лишь пустой чай. Ривай думал, что ему сейчас даже кусок сахара сойдёт, как какой-нибудь лошади.        Он начал вытирать волосы и вдруг замер, услышав за стенкой звон. Его сердце так громко, так быстро забилось, что Риваю даже казалось, будто он соскальзывает куда-то вниз, вниз, вниз…       Ривай не запомнил, как выскочил в комнату, почти обнажённый, как застыл на пороге, и увидел, как она наполовину свесилась с кровати, пытаясь достать вилку, которая лежала далеко на полу. Упиралась, кряхтела, тянулась рукой. И жила.       — Ханджи? — прошептал он, дрожащими руками обвязывая бёдра полотенцем, шагая к ней, не веря, что это реальность. Может, сон? И ему всё-таки удалось вырубиться за этими проклятым столом?        Нет, это была она. Нелепо свесившись с пола, зачем-то пыталась достать вилку, которую оставила Саша в пустой тарелке. А потом вздёрнула голову… и улыбнулась. Улыбнулась!       — Я тут… намусорила немного… хе-хе…       Ривай порывисто наклонился к ней, подхватил за плечи, едва дыша от облегчения, помог забраться на постель и сесть. Радость и щемящая тоска разливались по его мышцам, затапливая всё под собой, пока… он вдруг не понял, что Ханджи отталкивает его.       Смешливо и будто шуткой. Ёрзает, вырывается, беззвучно хихикает.       — Ой… ой… как болит… — лепетала она, выворачиваясь из его ладоней, будто ребёнок, а когда Ривай отрешённо отпустил её, упала на кровать и начала смеяться, схватившись за живот. — Ох… ох… А я хотела… просто поесть…       Он понял всё. Склонился, дёргая Ханджи за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Да, это была она. Неусидчивая, взбалмошная, с самой раздражающей на свете улыбкой. И всё же была другой.       Потому что её глаз оказался чёрным озером с расширившимся до упора зрачком.