Степень безумства

      Оказалось, что доктор Шульц ушёл в город и вернётся только утром, поэтому Риваю пришлось пережить эту ночь самостоятельно. Ханджи совершенно не слушалась его, ёрзала на месте, постоянно порывалась встать с места и бредила. То смеялась, то вновь падала на кровать, ойкая и хватаясь за живот, тянулась вверх руками, а потом сразу же хихикала, прижав их к щекам, словно ребёнок. Запертый с ней наедине, без возможности выйти или отвлечься, он теперь чувствовал себя в настоящем в тупике. И лишь её расширенный зрачок безумно блестел в свете ламп, словно смазанный маслом.       — Я затрудняюсь комментировать это, господин Аккерман, — сказал врач, явившись только к утру. Осмотрев Ханджи, попытавшись пообщаться с ней и что-то выяснить, он теперь озадаченно складывал медицинские принадлежности обратно в чемоданчик. — Я рад, что госпожа Зоэ пришла в себя, но её душевное состояние… Такое бывало раньше?       — Иногда… при сильном стрессе, — тихо ответил Ривай. Он не знал, что говорить, не знал, как вести себя, поэтому просто сидел на стуле, уткнув рот в сложенные замком руки. — Обычно она быстро приходила в норму. Что-то вроде срыва. Может, дать ей какие-то таблетки? Успокаивающие или…       — Не думаю, что это поможет вернуть её в обычное состояние. И не хочу говорить наперёд, но…        Шульц отправил в сторону Ханджи натянутый взгляд.       — Возможно, тут понадобятся другие специалисты.       Ривай насторожился.       — О чём вы?       — Я о лечебнице для душевнобольных, — закончил врач, но тут же спешно добавил: — По крайней мере, они смогут определить симптомы или дать ей какое-то лекарство. Это если госпожа Зоэ не придёт в себя ближайшее время, конечно же.       Ривай молчал, глядя в одну точку, не двигаясь, даже не дыша. И вдруг встал с места, решив проводить Шульца до двери. Но едва тот оказался у порога, схватил его за плечо и холодно сказал на ухо:       — Хочу вам напомнить: она очень устала за последние полгода. А ещё является героем Шиганшины, и ваш диагноз может наделать неприятного шуму, который нам не нужен. Надеюсь, мы понимаем друг друга, доктор?       — Господин Аккерман…       — Поэтому я хотел бы попросить вас, — с нажимом прошипел Ривай, сжимая его сильнее, — подождать. Неделю или сколько понадобится. Не говорить об этом ни другим врачам, ни солдатам, ни командиру Смиту… в особенности. Без записи в личное дело. И особенно без уведомления ваших приятелей из больницы для душевнобольных. Вы услышали меня, господин Шульц?       Несколько мгновений врач молчал, а потом повернулся и хмуро посмотрел ему в глаза.       — Не нужно угрожать мне, капитан, — он резким жестом высвободил плечо, — поймите меня правильно: я не желаю сделать госпоже Зоэ плохо. Я давно её знаю и очень уважаю, но душа человека — тонко настроенный инструмент, и с нашей жизнью его легко сделать неисправным. Я не удивляюсь, когда ко мне в лазарет попадают молодые солдаты, узревшие распотрошённые трупы или настоящего титана. Но госпожа Зоэ видела всё это уже множество раз, поэтому…       — Пожалуйста, — устало повторил Ривай, прикрыв глаза, и теперь его голос стал просящим, почти надрывным после пережитого. — Всего несколько дней, прошу. Это не так… много.       Шульц какое-то время смотрел на него, раздумывая, и наконец кивнул. В конце концов, неделя — не такой уж большой срок.       — Тогда этот разговор останется между нами, господин Аккерман. — Его взгляд смягчился, стал сочувственным. — Продолжайте делать ей инъекции, но уже три раза в день. Кормите кашами и супами, чем-то жидким, её желудок отвык от твёрдой пищи. Можете наливать чай с сахаром или просто сладкую воду, она явно хочет этого, и неспроста. А через неделю поговорим снова. Если понадобится моя помощь, обращайтесь. И верьте в лучшее.       Ривай проводил его, закрыл дверь и отрешённо привалился к ней, опираясь затылком. В виске колотился пульс, раз на разом повторяя услышанное: лечебница для больных. Для сумасшедших. Для поехавших крышей. Он обернулся на Ханджи, которая по-прежнему сидела на кровати, глядя в окно и играясь с волосами, словно ребёнок. Неужели это и есть та пропасть? Край, с которого она сорвалась?       Ривай медленно подошёл к ней, стараясь сделать голос спокойным, присел на постель:       — Может… ты хочешь чего-то? — спросил он. — Поесть? Я могу принести тебе суп из столовой или кашу… Или хочешь чай? Врач сказал, что тебе лучше его пить с сахаром. Хочешь сладкого?       Ханджи повернулась к нему, радостно улыбаясь, и её лицо было таким непосредственным, таким юным, что осколок ещё глубже зашёл в его сердце. Повернулся там, в нежной плоти, словно клинок. Теперь это была не мышца… а сплошная кровавая рана. Тем не менее, в его голове тут же начала выстраиваться последовательность усилий, которые стоило приложить для достижения результата. Своих подчинённых Ривай отпустил, дав им наставление приносить еду из столовой три раза в день, а в остальном — тренироваться и выполнять мелкие поручения. В комнату он никого не приглашал, даже на стук отвечал не сразу, а если и реагировал, то сам выходил в коридор, будучи уверенным, что никому не стоит видеть Ханджи такой. Пойдут подозрения, от подозрений — сплетни и слухи. Ривай не хотел краха её карьеры и репутации. Только… не сейчас. И точно не тогда, когда она не имеет возможности всё исправить.       В первый день Ханджи чаще бодрствовала, но иногда впадала в состояние ступора, выводить из которого её приходилось, словно ребёнка: привлекая какими-то интересными вещами вроде отражения в зеркале или конфет. К ночи она стала капризной, не давала расчесать себе волосы, хныкала, если Ривай пытался протереть влажной тряпкой её лицо. А вот ела превосходно. Могла слопать порцию за троих, если никто не тормозил, и один раз её даже стошнило прямо на подушку. Очки она перестала носить совсем, а повязку сняла, и когда Ривай впервые стягивал её бинты, то удивился, что под ними уже всё давно зажило. Теперь за перекошенным шрамом веком светлела розовая полоса мышц. Зачем же она тогда носила их? Неужели… боялась показаться ему такой?       Из-за недостатка сна он теперь и сам спонтанно отключался: то за рабочим столом, днём или ночью, то даже в ванной комнате или на кровати. Его организм не мог выносить столько дней без отдыха, но эта дремота была спешной и тревожной, пугающей его. Заставляющим вздрагивать в ужасе: а вдруг, пока он спал, Ханджи куда-то ушла? Выбежала в коридор или открыла окно, высунувшись наполовину вниз? Что она могла натворить?.. Но чаще всего заставал её на прежнем месте: тихую, заворожённо смотрящую в стену или в окно, бормочущую себе что-то под нос. И в итоге решил иногда работать прямо в кровати рядом с ней. Тогда шевеление матраса, в случае чего, будет заметить легче.       В следующий же вечер, когда Ривай, очнувшись, вновь обнаружил себя на постели в окружении документов, Ханджи лежала рядом и с любопытством осматривала его лицо.       — Что такое? — рассеянно спросил он. — Я уснул? Почему не спишь?       Она какое-то время разглядывала его, а потом вытянула шею и поцеловала в лоб. Ривай моргнул, ощутив, как сердце обволокло что-то горячее, нежное… И тогда Ханджи стала такой несчастной, словно готова была тут же расплакаться. Рухнула на подушку, по-детски всхлипнула в неё.       — Что случилось? — Он беспокойно приподнялся на локте. — Эй, что произошло?       — Я… я не хочу идти туда, папа…       Ривай замер ладонью над её плечом. Папа? Он ничего не слышал про её отца, кроме тех рассказов про охоту в детстве. Ханджи повернулась, посмотрела на него сквозь пелену слёз, и её лицо было красным, таким заплаканным, как у ребёнка…       — Я не хочу идти туда, папа… — прошептала она, и тогда Ривай без сомнений придвинулся к ней, обхватывая, прижимая к себе. Ханджи уткнулась в его грудь, шмыгая носом, растерянно трогая пуговицу на его рубашке. — Не бери… меня туда с собой…       — Ты никуда не пойдёшь, — сказал Ривай, говоря единственное, что мог сейчас пообещать. Убаюкивая её, шепча какую-то чепуху. И только тогда чувство внутри его сердца становилось таким большим, что заполоняло всё до остатка. До последней его мышцы. — Ты останешься здесь, если захочешь. И я тоже… останусь здесь вместе с тобой.       О том, что по ночам ей снятся кошмары, он понял ещё в первый день. Ривай сразу почувствовал через аккерсвязь бешеное биение её сердца, её метания и страх, её смиренный, ледяной ужас. Иногда она бормотала сквозь забытье:       — Не бери… не бери нож…       Чаще это был бессмысленный бред, но иногда он складывался, создавая какую-то общую картинку, и тогда Ривай обдумывал его всерьёз. Может, её отец угрожал ей? Насиловал, бил? Он пытался расспросить об этом всякий раз, но ничего не выходило: на очевидные вопросы Ханджи молчала, улыбаясь, и сразу же начинала отвлекаться. Хихикать, тянуться к его волосам, пытаясь взъерошить, падала в смехе на кровать. И в итоге Ривай оставил эту затею. До поры до времени.       Дни шли вязко и бесконечно, тянулись друг за другом, как один большой день. Уже на третий стало заметно, что Ханджи постепенно приходит в норму, а вот организм Ривая перестал подчиняться ему совсем. Его недосып не мог взбодрить ни один ледяной душ и крепкий чай, а мир то и дело плыл перед глазами, растекался и плавился. И лишь голос Ханджи вытаскивал его из дремотного полузабытья.       — Что это?       Он в очередной вздрогнул и увидел, что она сидит на постели, протягивая руки к его столу. Её лицо казалось таким осмысленным… таким обычным, что у Ривая замерло сердце. А вдруг ей стало лучше? Дни ведь шли, но всё менялось так медленно, неторопливо… а та неделя, обещанная врачу, сокращалась с каждой секундой. Это пугало его. Срок скоро подойдёт к концу, и что тогда? Всем станет ясно, что с Ханджи что-то не так? Её определят… в больницу для душевнобольных?       — Работа, — устало ответил он, потерев веки. Голова гудела, сознание уплывало, всё казалось каким-то нереалистичным и словно мутным. — Хочешь посмотреть?       Ханджи кивнула и подтянула к себе несколько случайных документов, начала листать. И тогда Ривай понял, что ничего не поменялось: в её взгляде не было разума. Лишь растерянное выражение ребёнка, который хотел увидеть картинки, а нашёл буквы, хотя прежде… она была умнейшей женщиной, которую он когда-либо знал.       — Какая скукота… — выдохнула Ханджи, распластавшись звездой на постели, шумно раскидав бумажки по полу, — ничего не понимаю… И как ты с ними постоянно сидишь?       — Без понятия, — с усмешкой ответил Ривай, нагибаясь и поднимая листы. — А что, ты хочешь почитать что-то поинтереснее?       — М-м…       — Мне есть что тебе предложить. — Он порылся в ящике стола и вытащил несколько папок, кинул их ей на кровать. — Посмотри, рисунки и наблюдения за твоими любимыми титанами. Это пойдёт?       Ханджи с подозрением взяла одну из папок, открылась и принялась перелистывать. Внутри были картинки, схемы, беспорядочные странные записи, которые Ривай собрал во время их генеральной уборки, но даже не думал, что те пригодятся. Хотя всё равно взял с собой в спальню… как оказалось, не зря. Ханджи звонко рассмеялась.       — Ого, какие страшные рожи! А этот вообще похож на нашу соседку. Смотри, какая челюсть! — она показала рисунок Риваю, и он слабо улыбнулся, не понимая, о ком речь. — Ой, какая странная была женщина… Мы воровали её яблоки, а она лупила нас метлой…       — Я бы тебя тоже за такое отлупил, — хмыкнул он, возвращаясь обратно к рабочему столу. — Маленькая воришка.       — Ой, ничего страшного! — Ханджи деловито нахмурилась. — У неё их был целый сад! Она приходила к моей маме, а та меня за волосы драла и заставляла извиняться. Ишь чего! Лучше выдерите. Я вот потом назло приходила и опять воровала. А мальчикам нравилось, как я показываю ей неприличные жесты. Правда потом та тётка затаила обиду и завела собаку…       — Ах, какая ты задира, — Ривай иронично покачал головой, не сдержав улыбки. — А я-то думал, ты была прилежной зубрилой, книжки читала, домой оценки приносила. А ты в чужие сады лазила? Ну-ну…       — Книжки… — Ханджи досадливо хлопнула ладонью по листам. — Ненавижу читать! Мама вот постоянно мне приносила из школы табели с чужими оценками, мол, смотри, как другие учатся. Они то, они сё… Смотри, какие хорошие девочки, Ханджи, чистенькие и в волосах ленты носят… Тьфу! — Она карикатурно выругалась, и Ривай хмыкнул. — Девчонки! Ненавижу девчонок. Всех до единой. С лентами, в платьях, туфли эти их неудобные… ненавижу…       — А я-то гадал, почему ты так упорно не носишь юбки, — пробормотал он, — а ты просто любила с парнями побегать, значит…       — С ними хотя бы есть, о чём поговорить.       — И о чём же? О тараканах и лошадях?       — О тараканах! — обернулась Ханджи, и её щёки вспыхнули от восторга. — И о лошадях! Я обожаю лошадей! У меня была в детстве, точнее… — она остановилась, хмурясь, — не у меня… чужая…       Ривай задумался. Да, вряд ли в семье плотника и учительницы была отдельная лошадь для дочери. Даже в нынешние времена это было роскошью: коню ведь ещё стойло нужно и седло, овёс и вода, постоянный уход…       Ханджи растерянно молчала. Смотрела в одну точку, словно осознала что-то, что не планировала вспоминать. Ривай решил подтолкнуть её:       — Так как звали ту лошадь?       — Звёздочка…       И вдруг её глаза наполнились слезами. Ривай понял, что это плохая тема для разговора.       — Она наверное… сгорела там… вместе с остальными… — прошептала она, сминая покрывало в пальцах, — конюшня была так близко к дому… а я…       Ханджи всхлипнула. Ещё раз. И ещё. Ривай ощутил, какая большая в её сердце зародилась тоска, какая застарелая боль. Может, об этом секрете говорил Смит?       — Ты жила в том поместье, верно? — отложив перо и повернувшись, негромко спросил он. — Большой сгоревший дом на окраине. С кованными чёрными воротами, к которому мы пришли в тот вечер, после присяги королеве. Это было там, верно?       Ханджи вскинула голову, в её оставшемся глазу заплескался страх. Ривай попробовал надавить сильнее, хотя бы немного, чтобы узнать больше:       — Расскажи мне. — И хотя чувствовал, что это плохая идея, он желал узнать то, что уже знал ублюдок Смит. — Я должен узнать всё. Мне нужно знать, как тебе помочь. От чего ты скрываешься. Скажи мне, Ханджи.       Она отрешённо легла на кровать, повернулась к нему спиной, словно прячась, пытаясь скрыться. Ривай потянулся…       — Нет, стой! — Ханджи тут же выпрямилась, выставила руку. — Нет. Нет! Стой!       — Ладно… — Он торопливо приподнял ладони, осознав свою ошибку. — Прости, я…       — Не трогай меня… — она скомкала рубашку на своём плече так сильно, что могла, казалось, даже содрать кожу сквозь ткань. — Не надо меня касаться…       — Хорошо, — шёпотом ответил Ривай, стараясь успокоить её, чувствуя, как осколок в его сердце проворачивается всё сильнее, вонзается далеко внутрь. — Прости, что спросил. Я больше не подойду.       Он повернулся к столу, показывая, что сел работать, хотя знал, как Ханджи смотрит на него. Дико и боязливо, словно загнанный в угол зверь. Готовый впиться в горло, броситься наутёк, но вырвать свою жизнь из чужих лап. Ривай недоумевал: что же случилось с ней там, в том сгоревшем доме? Отчего он сгорел?       Впрочем, долго ждать не пришлось: ответ пришёл самостоятельно в ту же ночь, когда, едва уснув, Ханджи начала бормотать во сне, ёрзать сильнее обычного. А потом вдруг вскочила:       — Нет, нет, нет! — воскликнула она, почти обезумев, мечась по кровати. — Я не хотела… прости меня, прости…       Ханджи плакала и плакала, пока Ривай ловил её, укладывал на постель. Её лицо было залито слезами, искажено рыданием, а его сердце наполнялось чужой болью и тоской. Он не знал, как помочь ей. Как утешить, как стать ей лекарством. Какие вещи сказать, стараясь исцелить раны чужой души? Если им нет конца?       — Я не хотела, правда, — причитала она, крепко вцепившись в него, но словно видя перед собой кого-то ещё. — Я не хотела, слышишь? Ты сам… зачем ты это сделал, Феликс? Ну зачем?!       — Ханджи, — Ривай успокаивающе вытер её щёки, погладил по волосам, — всё нормально. Ты тут, со мной. Это я.       — Ну зачем… зачем ты сделал это?!       — Ханджи…       И тут она разрыдалась. По-настоящему, в голос, с хрипами из грудной клетки, и содрогания были такими сильными, такими мощными, что сотрясали и его.       — Ну зачем… — надрывно стонала Ханджи, — Зачем ты меня тронул, Феликс… зачем… зачем я столкнула ту лампу? Я не хотела… чтобы ты сгорел…       Ривай только тогда понял, что произошло в ту ночь, но теперь ему было всё равно. Даже если Ханджи убила того Феликса голыми руками, задушила ремнём или пырнула ножом в спину, — плевать. Не ему, убийце Подземного города, её судить. Не ему, проклятого бессмертием, обвинять в том, что она выжила, оставив смерть для других. Не ему…       А если бы и ему, он не смог бы её осудить, пусть она каждого в том доме заставила гореть синим пламенем. Риваю просто было всё равно.

***

      К концу недели он понял, что потерял осознанный счёт дням. Сколько уже прошло? Три или четыре? Когда там судебное заседание?.. Ривай отсчитывал появления кого-то из столовой, вносил засечки на бумажке, спрашивал, а потом перестал и просто молча забирал поднос с едой. Ребята хмурились, переглядывались, но ничего не говорили. И он надеялся, что «не говорили» не только ему, хотя предполагал, что со стороны можно подумать, словно на месте живой Ханджи уже её труп, а ему, обезумевшему от горя мужику, просто сложно её отпустить. Да уж, вот была бы картина…       Еда почти не лезла ему в горло, лицо осунулось и похудело, тело оставило себе лишь перевязь сухих мышц. Зато больная хорошела и цвела с каждым днём, и порой Ривай шутил, что она — как вампирша из легенд, которая по ночам высасывает его кровь. А потом, глядя на цвет собственной кожи в отражении зеркала, подозревал, что скорее сам превращается в вампира. Таким бледным он не видел себя со времён Подземного города.       К концу недели они почти не расставались. То и дело валялись в кровати, листая её старые заметки, порой он провалился в кратковременный, беспокойный сон, и тогда Ханджи ёрзала и возилась, подлезая ему под руку, словно кошка. А когда Ривай сонно открывал глаза, улыбалась ему в лицо. И хотя он всегда чувствовал себя отвратительно, слабо улыбался в ответ. Смотреть на неё такую… было приятно.       К тому моменту он понял, что её разуму легче воспринимать информацию в тесном контакте с кем-то, поэтому начал вспоминать их общее прошлое. Разговаривал и заводил знакомые темы, зачитывал что-то из её работ. Эти часы давали результаты: с каждым разом Ханджи мыслила всё лучше, а её речь становилась связанной и осознанной, хоть и не до конца. Ривай ощущал себя опытной сиделкой с огромным стажем.       — Помнишь, как ты это выяснила? — спрашивал он, зачитывая вслух очередную строчку из её записей про титанов, за эти дни даже выучившись понимать её почерк. — Ты приковала беднягу по конечностям, вбила шею в землю, а потом заставила трёх разведчиков раздвинуть ему челюсти в попытке понять, если ли у гигантов гланды…       Ханджи возмущённо пихнула его.       — Всё было не так! Никого я не заставляла! Я просто взяла два раздвижных механизма из сверхпрочной стали и вставила титану в рот, — довольно сказала она, ложась ему на плечо. — Так что не надо мне тут…       — Умничка. — Ривай хмыкнул, перелистывая страницу. Естественно, провоцировал он её специально. — Я так и знал, что ты всё помнишь.       — Слушай… — пробормотала она после долгого молчания, пока в тишине комнаты слышался шелест листов, — помнишь, ты спрашивал у меня кое-что?       — М?       — О моём отце.       — Ага. — Ривай перевернул страницу, не подав вида. — Решила, что пришло время рассказать?       — Ну… — Ханджи потеребила пуговицу его рубашки, как делала почти всегда, когда лежала на нём. — Да просто и рассказывать нечего… Он уже умер. Мне было тогда десять лет…       Ривай молчал, ожидая.       — Он любил водить меня на охоту, — после долгой паузы добавила она. — Каждые пару недель. Самый сезон, конец лета, начало осени. Прямо как сейчас…       — Разве не странное занятие для девочки? — спросил он, вспоминая, что Ханджи уже рассказывала ему об этом по пути в Шиганшину. Сразу после того, как они с отрядом наткнулись на мёртвого оленя в лесу. — Или тебе нравилось?       — Нет… — с заминкой ответила она. — Знаешь, я раньше думала, что это такие красивые игрушки. Кролики, птички. Хорьки. Потом поняла, что они живые. Истекают кровью, плачут и умирают. А если их быстро убить, то просто мирно лежат… Он часто брал меня с собой, потому что я хотела попробовать. Сначала долго учил меня стрелять, держать ружьё. Я правда старалась. И так сильно любила его! — Ривай будто увидел, как перед её взором полыхнули воспоминания. — Он был таким… холодным. Строгим и серьёзным. Я никогда не знала, что у него в голове… О чём он думает… и любит ли меня вообще. А однажды научил меня убивать. Я стреляла им в голову. Метко целилась. Папа говорил, что у меня талант. Что я прирождённая охотница. Потом научил выслеживать оленя. Сказал, что тот, кто сам сумеет убить его с первого выстрела, исполнит любое своё желание. Не знаю, зачем он так говорил…       Ривай погладил её плечо, чувствуя через связь, как тяжело становится в её груди, как тесно.       — Мы следили за ними два дня, — с дрожью в голосе продолжала она. — Я первая увидела ту олениху. Красивая и молодая, и я даже на миг подумала: а вдруг тут где-то бегают её детки? Я не смогла убить её сразу, уже плохо тогда видела без очков. Папа сказал целиться, я целилась. Сказал щуриться, я щурилась… Так тихо, и холод в жилах. Ничего нет страшнее этой тишины. Тишины одинокого, страшного леса… А потом…       Ривай словно услышал, как в воздухе раздался выстрел. Как птицы с шумом вспорхнули в небеса, петляя меж крон, а маленькая девочка опустила большое ружьё, из которого валил дым, и тщетно пыталась увидеть, убила ли ту олениху…       — Она так плакала, — сказала Ханджи, и голос её стал совсем слабым, тихим, — так кричала. Я попала ей в живот, и она умирала, словно умоляя оставить её в живых… Папа заставил меня спуститься, ткнул на неё: «Что ты наделала? Земля вся чёрная, трава красная…» Я не могла держать ружьё, держать нож, который он мне дал. Папа сказал: «Ты помнишь, как я тебя учил…»       — Ханджи… — Ривай вздохнул, видя, как катятся по её лицу слёзы прямо к подбородку. — Я понял. Не надо…       — Я не помнила… я ничего не помнила… но…       Она разрыдалась, в который раз за эти дни, хотя, на его памяти, никогда так много не плакала.       — Иногда мне кажется, что я и его ненавижу… — бормотала Ханджи со всхлипами, вцепившись в его рубашку. — Ненавижу за то, что он не любил меня. Только тогда, когда я угождала ему. Когда считала его богом. А потом он умер. Его загрызли волки в лесу. В тот раз, когда я отказалась идти вместе с ним…       — Ты поэтому так боялась во Вланеске, верно? — спросил Ривай, утешая её, поглаживая по щекам, понимая теперь слишком многое. — Потому что там был лес и там ты была одна?       Ханджи кивала, и зрачок её стал таким большим, что заполонил всю радужку.       — Ты думаешь, что я плохая, верно? — спросила она едва слышно. — Наверняка думаешь. Но я не плохая. И не хочу никому причинять боль.       — Я знаю, — ответил Ривай, приподняв её лицо за подбородок. — Ты не плохая, Ханджи. Взбалмошная, неряшливая, немного сумасшедшая, но точно не плохая. — Он оглядел её лицо так, словно только что осознал это, хотя всё было очевидным — то, какими достоинствами на самом деле были её недостатки, как выделяли её среди других. — Ты… особенная. Это понятно каждому, кто с тобой знаком.       Она подняла голову ещё выше.       — И тебе?       Ривай замер от удивления, и тогда она приподнялась немного, подалась к нему ближе. Так, что замерло в глотке.       — Поцелуй меня.       Он скривил рот в усмешке, поначалу попытавшись отбросить это: так нельзя. Ханджи ведь такая сейчас, такая…       А потом вгляделся в её смущённое, пылающее щеками лицо. Думая о том, что всё это — пустое. И хотя она была сейчас такой сумасшедшей, все эти препятствия, грани её личности и её безумие… может, просто были сторонами одного целого? И их изначально не стоило делить?        Ривай подался к ней, их губы встретились. Приоткрылись, впуская друг в друга выдохи, медленно смешались языками, пальцы запутались в волосах. Его ладонь скользнула под её рубашку, к тёплому изгибу поясницы, и Ханджи простонала, прижимаясь к нему. Скользя по его шее вверх и вниз, руками ласковыми и прохладными, как касания матери.       Ривай нежно тронул губами её закрытое веко. Пальцем скользнул вдоль второго, пересечённого ярким шрамом.       — Мне жаль, что это произошло, — прошептал он. — Я так ни разу тебе этого и не сказал.       — Не страшно, — ответила Ханджи с улыбкой. — Мама говорила мне в детстве, что многое в нашей жизни — расплата за старые грехи…       Ривай не стал спорить, не сейчас, не здесь. Он вновь поцеловал её, а потом перевернул на спину, и Ханджи захихикала. Откинула голову, окрашивая тишину стоном, когда его язык забрался под её ухо, скользнул ниже, в ворот рубашки, в ямку между ключиц. Чуть прикусывая, оттягивая кожу. И это было правильным. Самым верным, самым ясным на свете. То, как она бессвязно шептала в его губы, как обхватывала его ладонями, как позволяла вторгаться в её рот, упоённо постанывая, изнывая от желания. Риваю казалось, что вновь погружается в омут, которого прежде боялся. Ныряя, хотя совсем не умел плавать. Отдаваясь без остатка — до последней своей конечности.       В этой женщине было слишком много «не» — он повторял это себе из раза в раз. Неопрятная, неусидчивая, неуклюжая… Эти «не» множились, заполняя мысли, отчаянно пытаясь вытеснить из головы её лицо. Подпитать убеждение в неправильности его чувств. В очередном «не» в длинном списке отрицания.       Несуразная, неловкая, неадекватная.       Нелепая, неряшливая, ненормальная.       Небрежная, нерасторопная, невыносимая.        Только теперь… все они не имели значения.       — Ханджи… — повторял и повторял её имя, и оно звучало признанием на его языке. — Ханджи…        Его голос вползал в её голову. Упрямо и беспощадно разгонял тени, словно клинками, рывком вытаскивая наружу, как заблудившегося в чаще зверька. Ханджи так давно не была живой, что совсем забыла, каково это. Каждый день казался ей повторением, и не было выхода из этого вечного лабиринта. Загнанная самой собой и другими, призраками прошлого и настоящего, ей только и оставалось, что бежать от них, боясь споткнуться. Бежать, бежать, бежать. Удаляясь туда, откуда не было выхода.       А теперь она делала новый глоток — и воздух разрывал лёгкие, словно после вечности, проведённой на дне. Заставляя изнемогать от накопившегося в теле жара, так долгожданно разрешившегося, от этой неумолимой тоски. Ханджи вдруг рассмеялась, насколько была способна. Сила наполняла её тело, огибая мышцы и насыщая кровь, перетекая от человека, что находился рядом. Который настигал её везде, куда бы она ни последовала. Словно молния, заставшая путника на пустыре. Навсегда впечатавшая его в землю с глупым от удивления лицом. И как же так произошло?       — Чего смеёшься? — с усмешкой спросил Ривай. — Опять свихнулась?       — Нет, — улыбнулась Ханджи, обхватывая ладонями его шею, крепче прижимая к себе. — Мне хорошо. Мне так хорошо… что ты и представить себе не можешь.

***

      Когда Ривай проснулся, из окна слышались пение птиц, солдатские голоса на корпусном дворе. Он медленно перекатился на спину и нахмурился, увидев пустую кровать. А потом услышал скрип двери, подняв голову, и обнаружил Ханджи, которая настороженно застыла в проёме ванной. На теле халат, на голове полотенце, на лице — повязка. Взгляд испуганный и осторожный. Ривай вновь оглянулся, пытаясь понять, который час. Судя по состоянию солнца, уже обед, но это же невозможно. Нельзя просто так проспать до обеда, верно?       — Ты… что ты… — Он вздохнул, не в силах составить звуки в слова. — В общем… почему не в кровати?       Ханджи прошла к стулу и уселась, подгибая под себя босые ноги.       — Я вообще-то хотела спросить это у тебя, — сказала она, — только немного иначе. Почему ты в кровати? У нас что, был секс, а я забыла?       Ривай попытался вспомнить прошлую ночь. Нет… секса у них точно не было. Несмотря на смятые простыни, волосы и одежду.       — Мгм… нет. Больных не совращаю. Сколько времени?       — Два часа дня вообще-то, — с иронией ответила Ханджи. — Я была в шоке, когда проснулась, смотрю — ты на мне лежишь, причём одетый. Сначала подумала, что это какой-то странный сон. Потом испугалась, пыталась тебя разбудить, но ты спал как убитый. Потом…       — Так, стоять… — Ривай вскинул руки, тяжело поднялся с места и направился в ванную. Нужно умыться. — Я ни слова не понимаю. Иди в кровать.       — Ты что, второй раз предлагаешь мне пойти в постель? — иронично спросила она ему вслед. — Это рекорд для наших отношений, коротышка!       Хлопнула дверь, в кране зашумела вода. Ривай пытался всё обдумать, привести мысли в порядок. Он вспомнил их разговор накануне. Об отце, о убитой оленихе, о том, как попросил её проснуться… И то, как Ханджи вела себя теперь. Нет, вряд ли. После недели, полной стрессов и изоляции, перспектива того, что она вот так вот очнулась, казалась почти невозможной.       Ривай хмуро вернулся в комнату, обнаружив, что Ханджи стоит у его шкафа, растворив обе дверцы, и изучает содержимое.       — Нет, это не моя комната, — недовольно констатировала она. — Хотя это сразу было понятно. Слишком чистенько. Так какого хрена я у тебя в спальне, коротышка? Или это очередное «нарушение субординации»?       — Садись. — Он кивнул ей на кровать, а сам опустился на стул неподалёку. — И не волнуйся, в твоей комнате ещё чище. У тебя есть удивительная способность захламлять пространство даже тогда, когда спишь. А там ты не спала уже давно.       — Не поняла…       — Садись, — с нажимом повторил Ривай, и Ханджи недоумённо уселась на край кровати, сложив ладони между колен. — Сейчас отвечай: что ты помнишь?       Она растерянно повела плечами, ответила не сразу.       — Не знаю. Ничего особенного… Я сначала думала, что проснулась наутро после того, как хотела попить с тобой чай, но ты отказался.       — С того вечера прошла почти неделя.       — Что?..       Ривай тяжело вздохнул, запустил пальцы в волосы. И принялся объяснять:       — Ты отключилась на следующий день, как я тебя нашёл. Спала, вообще не вставала. Не реагировала. Врач сказал, что у тебя истощение, что ты без сознания. Это длилось… почти три дня. Немного меньше.       — Три дня… — повторила Ханджи так, словно всё это было продолжением сна, в который она пока не верила. — Погоди, но если прошла почти неделя, тогда почему…       — Ты проснулась какое-то время назад. И не просто очнулась, а свихнулась. Так, как у тебя однажды было со мной.       Ривай рассказал ей всё. О том, что говорил ему врач и как она лежала без сознания несколько дней, как бредила и сходила с ума. О лечении, об уколах, о том, как вела себя с ним, как ничего не могла вспомнить, почти заново училась говорить и рассуждать. И постепенно выражение лица Ханджи начало давать трещину. Сквозь глупое непонимание в нём начал проглядывать настоящий ужас и шок. На миг Риваю даже показалось, что она грохнется в обморок — так побледнели её щёки, — но едва он подался вперёд, Ханджи выставила руку.       — Погоди-погоди… — Она медленно прикрыла веки. — Сейчас… минуту… Ч-черт. Я… свихнулась? Что же я рассказывала? Что говорила?!       Ривай решил не раскрывать всей правды. Пусть некоторые секреты останутся секретами и для неё.       — Да ничего особенного. Бред несла, что конфету хочешь, суп есть отказывалась, капризничала. В общем, испытывала мои нервы по полной.       — Это ужасно… — Ханджи стянула с головы полотенце, оно тяжело упало на пол, и мокрые волосы рассыпались по её плечам. — Как же так…       — Потому что ты не слушала меня и не следила за собой, — сердито ответил Ривай, только теперь позволив себе гнев. — Доводила себя до состояния, когда мне пришлось тебя с того света вытаскивать. Понимаешь, что это не нормально? Я за тобой блевотину с подушки счищал, чтобы ты понимала!       Ханджи всё ещё молчала, пока Ривай смотрел на неё, не до конца понимая, в порядке она или нет. Вдруг это просто помутнение? И через десять минут она станет прежней, как и вчера? Ему сложно было поверить, что всё закончилось так легко и будто без последствий. Прошедшая неделя казалась сном, где не было места реальности: солдатской жизни, рабочим заботам и предстоящему заседанию. Не было места никому, кроме них двоих, запертых в этой комнате. А теперь настоящее вновь сносило двери с петель, и он не знал, готов ли к этому в принципе.       — Ладно. — Ривай решил, что это ей стоит обдумать в одиночестве. Он с готовностью поднялся с места и надел пиджак, взятый со спинки стула. — Схожу в столовую. Тебе нужно поесть. В ближайшее время будешь питаться только кашами и пюре: врач сказал, что тебе нельзя никакой твёрдой пищи. И мне нужно будет ещё пару раз сделать тебе укол.       Ханджи посмотрела на сгиб своего локтя, где расцветали синяки и отметины от иголки. Помолчав, спросила:       — А могу я… пойти с тобой?       — Куда?       — В столовую.       — Нет, — обуваясь, Ривай даже хмыкнул. — Ты вчера вела себя как маленький ребёнок, а сейчас уже в столовую собралась? Ну конечно. — Он выпрямился и вышел в коридор, строго говоря напоследок: — Сиди спокойно и жди. А если увижу, что решила заняться какими-то делами, — пеняй на себя.       Дверь хлопнула, заставив Ханджи покрываться мурашками ужаса. Она мало что помнила из периода, о котором говорил Ривай. Только то, как плыла в темноте, как под её ногами зияла пустота. И чем дольше Ханджи смотрела в неё, тем сильнее та затягивала, позволяя увидеть весь страх, что хранился на глубине. Крики и стоны. Кошмары и смерти. Все они были прямо перед лицом, хватали Ханджи за ноги и за руки. И за миг до того, как этот мрак утащил её, вокруг раздалось:       «Ханджи…»       И её выдернули за шкирку на свет, будто едва родившегося котёнка.       «Ханджи…»       Что это был за голос? Она выплыла на солнце, слепящее и яркое, а после упала в тёплую, уютную полутьму, где чувствовала тяжесть чьего-то тела на своей груди, дыхание на ключице, а губы так сладко ныли… Вспомнила, что лежала в кровати с мужчиной, в которого была влюблена, и его руки обжигали её тело. Залезали под одежду, заставляли выгибать шею, а язык ласкал нежную кожу под её мочкой, и везде звучал тихий, полный нежности шёпот… Кажется, её имя…       И тогда Ханджи погрузилась в сон. Настоящий, живой, спокойный. Без пустоты под ногами, без пропасти и криков. Без сновидений. А утром очнулась, увидела Ривая, спящего на её груди, и испугалась. Пыталась вспомнить хоть что-то, но в голове царил хаос. Неужели после того вечера он всё-таки пришёл к ней? Неужели остался? И как она умудрилась это забыть? Ривай не пробуждался, словно не спал целую вечность, и тогда она аккуратно стащила его с себя, почти скатилась с кровати от слабости мышц. Как во сне увидела шприцы и бутыльки с лекарствами, стоящие на столе, но не поняла, откуда те взялись. Проползла в ванну, но полотенца, мыло и другие принадлежности были ей не знакомы. А потом увидела мужской халат, висящий на крючке ванной, и догадалась, что находится не в своей комнате. А теперь догадалась и о том, что прошлая ночь со всеми этими поцелуями и объятиями скорее всего не была иллюзией…        Ривай следил за ней целую неделю. Караулил у постели, почти не спал и не ел. А вчера они… Ханджи вспыхнула, хватаясь за щёки. Они… целовались! Лежали в одной кровати, как и тогда, в Шиганшине! Второй раз за всё это время!       Или?..       Когда Ривай открыл дверь комнаты, неся в руках тарелку с приборами и компот, Ханджи смотрела на него так, словно её поразила молния.       — Мы уже ночевали вместе, — сказала она. — После присяги королеве. Вдвоём. В моей комнате. И целовались. И ты забыл мне об этом рассказать.       «Блядь», — единственное, что пронеслось в его голове. Просветлевший разум этой женщины был как ледяной душ после постели: всегда ошеломляющий и неожиданный, даже если ты к нему готов.       — Да, — с заминкой сказал Ривай, пройдя внутрь и поставив на стол поднос. — Было дело.       — И ты решил просто не упоминать?! — поражённо спросила Ханджи. — Ты уже ночевал у меня! А я забыла… Значит, снова тогда сошла с ума? Приставала к тебе? Заставила? Рассказывай!       — Нечего тут рассказывать, — он хмуро уселся на постель, запустил руку в волосы. — Ты тогда отключилась прямо во время прогулки. Я притащил тебя сюда, ну и… как-то само всё произошло. Утром ты всё забыла, а потом вообще уехала за Розу, погрузилась в свои разработки и опыты. Считаешь, я должен был приехать и сразу сообщить? Да я вообще не знал, что думать. Это произошло спонтанно, незапланированно. В общем…       — Так ты поэтому потом туда так зачастил? — недоверчиво спросила она. — А я ещё голову ломала, с какой стати ты стал вдруг таким спокойным…       — Ну, — Ривай хмыкнул, — я хоть и пытался, но не мог выбросить это из головы. А потом завертелось… Да ты и сама знаешь, что было потом.       Ханджи хмуро кивнула, какое-то время обдумывая эти новости, кусая ногти. Значит, они… целовались. Ещё тогда, очень давно, когда она даже не могла подумать об этом.       — Знаешь… — протянула она, вставая с места, усаживаясь за стол, на котором стоял поднос, — мне кажется, что если бы ты был честнее со мной с самого начала, возможно, сейчас всё было бы проще. — Ханджи потихоньку начала есть, ковыряясь в каше. — И скажи честно: есть ли что-то, о чём мне ещё стоит знать?       Ривай отрицательно повёл головой.       — Из того, в чём участвовал я, нет.       Ханджи продолжила есть, потихоньку и добросовестно. И только сейчас он понял, что она по-настоящему пришла в себя. Ривай свыкался с этим удивительным осознанием по пути в столовую, пока стоял в очереди новобранцев, по дороге обратно. В коридорах, на лестницах и поворотах. И даже сейчас, глядя на её спокойное лицо, что склонялось над тарелкой, он испытывал облегчение и едва скрываемую, плохо знакомую ему… радость.       И покой. Покой, так давно уже позабытый им.       Ривай не знал, как описать то необъяснимое тяготение, что наполняло его рядом с ней. Как это вообще произошло, каким образом сошлись небесные светила, создав столь несуразное созвездие. Ненормальное. Нелогичное. Неизведанное даже им двоим. Слишком много новых «не». Но теперь они ему даже нравились.       А размышлять о прошедшем, — всё равно, что перекапывать поле ржи, стараясь найти росток, с которого всё началось.

***

      Эрвин Смит завершал последние приготовления перед судебным заседанием. Дел оказалось много: стоило проверить изменения в системе безопасности, а ещё выполнять обыкновенные обязанности командора разведкорпуса, которые за неделю никуда не исчезли. В остальном он был преисполнен хорошим настроением. Всё протекало так, как планировалось. И если суд пройдёт гладко, можно будет выкинуть свой новый козырь, — тот трофей, которым ему хотелось похвастаться уже давно.       Стук в дверь.       — Сэр. — Флок Форстер заглянул в кабинет и отдал честь. — Вы звали меня. Чем могу помочь?       — Ты сделал то, о чём я тебя просил? — небрежно спросил Эрвин, перелистывая страницу блокнота с заметками, и мальчик кивнул. — Хорошо. Тогда завтра без двадцати девять принесёшь ко мне в комнату, а потом поедешь сразу туда. Остальное я тебе объяснил. Ребята будут ждать. Надеюсь, тебя никто не видел?       — Я выходил ночью, сэр.       — Хорошо, — помолчав, Эрвин поднял голову и заинтригованно улыбнулся. — Завтра всё изменится, Флок. И ты станешь тем, кто примет в этом непосредственное участие.       — Так точно, сэр, — ответил тот, не меняя спокойного выражения лица. — Это событие широчайшего масштаба, я согласен с вами.       Эрвин вздохнул, а потом поднялся с места, разминая затёкшую от долгого сидения спину. Накинул на плечи висевший рядом пиджак, с неудобством просовывая в него обрубок руки, застегнул пуговицы.       — Мне нужно будет сейчас ещё раз съездить в суд, вернусь через пару часов. Ты можешь… — он неуверенно оглядел заваленный бумагами и книгами стол. — Разбери тут всё немного, пожалуйста. Как в прошлый раз. Я вернусь поздно, мне будет некогда.       В последнее время Эрвин работал больше обычного, поэтому просил кого-то раскидывать папки в ящики стола, а книги убирать на полки. В последние пару раз этим занимался Флок Форстер.       — Конечно, сэр, — ответил тот, пропуская его из кабинета, и когда Эрвин вышел, принялся за дело. Поставил у стены ружьё и подошёл к столу, за которым решались большие дела, принялся наспех разбирать бумаги. Синие папки в верхний левый ящик, тёмно-бордовые — в нижний правый. Флок запомнил. У командора всё было разложено и рассортировано, а документы высокой важности хранились в сейфе, потому позволить рядовому копаться тут было не страшно.       Сложив книги в стопку, Флок подошёл к книжному шкафу. Ни один из корешков, заполняющих полки, не был ему знаком, поэтому он принялся расставлять их без всякого выражения. Теснил соседние тома, пытаясь вместить недавно убранные. Ряды были плотными, а одна толстая книжка не проходила совсем. Встав поудобнее, он рывком впихнул её вглубь, ударив ладонью по полке, и тут… раздался щелчок.        И от стены отошла небольшая панелька.       На мгновение Флок замер, подумав, что что-то сломал: шкаф, судя по всему, дорогущий, раз такой большой. Но когда он попытался исправить ошибку, то быстро понял, что ничего не испортил. Отошедшая панель оказалась лишь скрытым отделением для бумаг.       Тайником.       Несколько мгновений Флок стоял в нерешительности, ведь не хотел проблем с командором. А с другой стороны… всё произошло случайно, верно? Он оглянулся на дверь и осторожно отодвинул панельку, открывая узкое углубление в шкафу. Сунул туда руку, покопался. Внутри лежала старая тетрадка и потрёпанная папка с небрежной надписью:       «Зои».       Осторожно вытащив их, Флок принялся читать. И чтиво оказалось исключительно любопытным.