Степень безумства

      Они пришли на следующий же день, когда солдаты ещё спали, уставшие после похода, свернувшись на своих койках в тонких простынях. Поварихи уже поднялись, принявшись разогревать печь, а где-то в тёмных углах намывала полы одинокая уборщица. Эрвин Смит тоже спал; он не сразу уснул, ожидая чего-то, бесконечно глядя в темноту ночи, но всё-таки день утомил и его; спали и Ривай с Ханджи, и между ними, проникая из щели приоткрытых штор, ложился на кровать белесый луч. Всё шло как обычно. Шестой час утра — скоро подъём.       Это произошло резко, почти бесцеремонно. Отряд полиции во главе с Найлом Доком и ещё парой десятков людей Дариуса Заклая ворвались в корпус, выбив дверь — хотя та и не была заперта на засов. Распределились по всему зданию отрядами по пять-десять человек. У многих — ружья и пушки, у других — наручники и зажимы для челюсти. Эти вещицы прихватили для обладателей титанов — кто знает, как отреагируют на арест носители монстров?       Ривай открыл глаза за мгновение до того, как очередной отряд поднялся в коридор, ведущий к их комнатам; он проснулся, уставившись в потолок, и на дне сердца заскреблось что-то… трудно сказать, что. Но Ривай всегда чувствовал запах надвигающейся грозы.       Ханджи спала. Он посмотрел на неё, обнявшую подушку, с дрожащими во сне ресницами, с взъерошенными волосами, сбитыми на затылке. Слегка улыбнувшись, протянул руку и убрал пару прядей с её щеки. Так лучше. И ничего не мешает мирному, спокойному сну.

***

      Корпус задержали быстро. Почти никто не сопротивлялся, все были ошарашены внезапным пробуждением. Тех, кто пытался возражать, били дубинками, и на лицах некоторых из солдат появились синяки. Эрвин Смит даже не пытался — он лишь попросил время, чтобы одеться, потому что с одной рукой это давалось ему труднее. Ривай и Ханджи… Что ж, тут полиции пришлось туго: чтобы утихомирить взбешённого Аккермана, который готов был сорвать скальп с тех, кто ворвался к нему в комнату, понадобилось пятнадцать человек, да и те не справились. Кажется, одному он сломал руку. И только когда на них наставили дула ружей, а в помещение медленно, чеканя каждый шаг, зашёл главнокомандующий Дариус Заклай, Ривай остановился. Его лицо было алым от ярости.       — Что здесь происходит?! — прошипел он, закрывая испуганную Ханджи собой.       Дариус равнодушно осмотрелся, поправил очки. Рядом с ним, окровавленные и запыхавшиеся, стояли солдаты полиции.       — Одевайтесь, капитан. Вас всех проведут под стражей в корпус полиции.       Ханджи почти пискнула:       — Почему?!       — Потому что настали времена, о которых я вам говорил, господин Аккерман, — ответил Заклай, вновь осмотревшись, а потом вышел из помещения. — И делайте это мирно. Не хотелось бы причинить вред кому-то из вас.       Ханджи и Ривай переглянулись. Сглотнув, она нервно кивнула, и он бросил суровый взгляд на отряд полиции:       — Все. Вон. Нам нужно одеться.       — Но… — недовольно начал один из них, и Ривай пророкотал:       — Я сверну тебе голову быстрее, чем ты вздёрнешь пушку. Готов рисковать?       Полицейские помолчали. Наконец один из них, судя по всему, главный, сказал:       — Хорошо, мы дадим вам время. Только не думайте сбежать, господа, — он кивнул в сторону окна. — Снизу патруль. Если, конечно, не хотите осложнить жизнь своим сослуживцам.       Они по очереди вышли, закрыли дверь. Ханджи часто задышала — на неё свалилась паника.       — Ривай… что… — она смотрела на трясущиеся руки. Ривай аккуратно присел на край кровати, положил ладонь на её запястье. — Что… Дариус говорил? Какие времена?!       — Не знаю, Ханджи, — удручённо ответил он, — но, видимо, этот финт старик планировал давно. Неспроста они забирались в корпус… неспроста пытались тут что-то искать. Видимо, давно под нас копали. И под Смита.       — Но… Магат! — она почти вскочила с места, ошарашенная, затараторила: — Они ведь найдут его!       — Если уже не нашли, — мрачно сказал Ривай. — Не думай об этом. Решим всё потом.       Они быстро одевались, пока Ханджи думала: значит, это правда?! То, что предрекал им Смит… то, что готовили против разведки… копали под них, подставляли… А ведь строили из себя таких дурачков! Делали вид, что они заодно, даже вместе с ними ходили к морю! Теперь ей хотелось сходить в душ и смыть с себя эту грязь — острое, липкое отвращение. Они все ей были мерзки… все…       Когда Ханджи и Ривай спустились, ведомые вооружёнными солдатами, на первом этаже, в вестибюле, уже собрали часть корпуса — около пятидесяти человек. И, конечно же, во главе с Эрвином Смитом. Он стоял, выпрямив спину, холодный и непоколебимый под возмущённым взглядом Найла Дока.       — Ты же понимал, чем рискуешь, когда делал это? — тот тряс перед ним какой-то бумажкой. Сморщившись, отвернулся. — Ты безумец, Смит…       — О, вот и остальные, — стоявший неподалёку Дариус обратил взгляд на приближающихся к ним Ханджи и Ривая. — Знал, что всё пройдёт спокойно. Надеюсь, вы больше не будете никому ломать руки, капитан?       Ривай смотрел на него с нескрываемой мрачностью. Их поставили рядом с остальными солдатами — растерянными, испуганными, ошарашенными, — и Дариус, чувствуя себя, словно тенор на сцене, принялся озвучивать обвинение:       — Я хотел бы, чтобы всё случилось иначе, господа. Хотел бы, чтобы после нашей общей поездки, сплочённой и закончившейся столь успешно, мы стали более честны друг перед другом — как минимум как соратники и люди, что преследуют общую цель. Но… — он остановился, пощипывая пальцами кончик бороды, — как говорится, рыба гниёт с головы.       — Можно хотя бы узнать, за что нас арестовали? — воскликнул кто-то особо наглый, и, повернувшись, Ханджи увидела у этого солдата синяк под глазом и разбитый нос — уже наказан за свою наглость. Дариус снисходительно хмыкнул.       — Конечно. — Он вырвал из рук Найла тот самый листок и, выставив его перед собой и поправив очки, торжественно прочитал: — «Со всем уважением заявляю, что в корпусе разведки содержится марлийский командир высокого ранга Тео Магат. Эрвин Смит тайком приказал доставить его в разведкорпус, игнорируя прямое указание главнокомандующего, и до сих пор не выдал врага полиции. Все старшие командиры были в курсе этого предательства, в том числе Ханджи Зоэ, которая является соучастницей. Эрвин Смит неоднократно обманывал власть, в том числе во время суда над Зиком Йегером. Появление Флока Форстера с доказательствами было обговорено заранее и являлось частью общего заговора. По моему мнению, Эрвин Смит — опасный для общества человек, преследующий свои цели, и его нужно наказать по закону», — закончив, он методично сложил листок. — Это пришло вчера вечером в корпус полиции. Есть что сказать?       Все неуверенно переглянулись. Ханджи стояла бледная, словно призрак.       — Это правда, госпожа Зоэ? — спросил Дариус, и она вздрогнула. — Вы действительно удерживаете у себя в корпусе командира марлийцев Тео Магата?       Ханджи было начала качать головой — отрешённо, почти в неверии… но поняла, что это бессмысленно. Выпрямившись, сглотнула. И ответила не своим голосом:       — Да. Он болен. Во время задержания его ранили, я оказывала ему медицинскую помощь.       — Почему вы не сообщили о его присутствии… сразу? — сделав выразительную паузу, спросил Дариус. — Вы же знали, что его стоит доставить в корпус полиции.       — Я… я… — начала было она, но её перебил громогласный ответ:       — Потому что я отдал ей приказ.       Эрвин. Он стоял, не шелохнувшись, глядя перед собой спокойно и гордо. По губам Заклая пробежала нервная улыбка. Он хмыкнул, ступил к нему ближе. Они были до смехотворного разные ростом: командор возвышался над ним едва ли не на две головы. И всё же, кажется, Дариусу было наплевать.       — И почему же, Смит? — елейным шёпотом спросил он. — Что сподвигло тебя отдать этот приказ?       Тот молчал, даже не опустив взгляд. Заклай усмехнулся, поправил очки, будто желая уйти… а потом так резко, неожиданно и сильно ударил его в живот, что Эрвин закашлялся и согнулся. Ханджи охнула, остальные зашептались: кулак у главнокомандующего был крепкий. И все знали, что он может стать ещё крепче, если тому захочется.       — Давно мечтал это сделать, — сказал Дариус, дружески похлопав Эрвина по плечу, а потом развернулся и объявил: — Пакуем всех. В том числе пленников. Будем разбираться на месте.       Началась суматоха. Кто-то ещё пытался сопротивляться, кто-то метался, кто-то просто был поражён. Ханджи сказала всем, чтобы они слушались и дали спокойно увести себя: это временно, всех просто поведут на допрос. Хотя самой было так страшно, что дрожали ноги.       Она уже проходила мимо Найла Дока, ведомая кем-то из полиции, когда вздрогнула и окликнула его:       — Стой! Погоди! Я скажу!       Найл дал сигнал сопровождавшему, чтобы тот притормозил, подошёл ближе. Его лицо было и мягким, и суровым одновременно.       — Что, Ханджи?       Так странно. Он назвал её по имени.       — Вы… — она попыталась отдышаться. — Там пленники. Вы знаете, кто.       — Мы заберём их, — сказал Найл, но Ханджи мотнула головой.       — Я не об этом. Магат правда болен — у него заражение тканей, нужен хороший врач, чтобы он продержался ещё немного. Нужно колоть ему обезболивающее… и…       — Ханджи, — Найл тронул её за локоть, словно пытаясь успокоить, — мы разберёмся. У нас знают, что делать с больными.       — Нет! — со слезами на глазах сказала она. — Иначе он скоро умрёт!       Найл смотрел на неё… с сожалением. Кажется, он и правда не хотел, чтобы всё так произошло. И про то возмутительное, полное бахвальства письмо от неё уже забыл — всё это глупости, глупости…       Все они — рабы системы.       — И ещё! — воскликнула Ханджи, когда её начали уводить к дверям. — Пик Фингер! Она!..       — Мы разберёмся, — сказал Найл, и её слова потонули в общем гуле возмущённых голосов.       — Как хорошо, что это письмо пришло к нам вчера вечером, — сказал Дариус, задумчиво перечитывая написанное, когда почти всех уже увели. — А то мы ещё нескоро придумали бы, как их прижать.       — И всё же я считаю это решение… поспешным, — устало ответил Найл, потирая лоб. — Может, стоило решить всё спокойно? Сначала попробовать поговорить?       — С кем? С ними? — Дариус насмешливо указал в сторону уводимых из корпуса разведчиков. — Или с ним? Не смеши меня, Док. Смита давно стоило поймать за руку. И нам представился отличный шанс.       Он ушёл, довольно ухмыляясь, и Найл какое-то время смотрел ему вслед. А потом оглянулся, ощутив тоску: вестибюль здания разведкорпуса был оглушительно, неестественно пуст.

***

      Ханджи нервно мерила шагами небольшой закуток тюремной камеры, в которую её определили, и прислушивалась к каждому скрипу двери, к каждому шороху: она не знала, где остальные, куда определили Ривая или ребят… Ничего, ничего не знала. Её держали в унизительной, пугающей тишине. Но когда вдалеке хлопнула дверь, Ханджи подбежала к решётке и, просунув между прутьями лицо, закричала:       — Эй! Кто-то может со мной поговорить?!       Эхо. И сырая капель по стене.       — Чёрт… — выругалась она, а потом топнула ногой. Ещё, ещё раз. Хотелось плакать — но страх был сильнее.       Из раза в раз в её голове звучали слова, прочитанные Дариусом из того злополучного письма. Но кто мог его прислать?! Тот, кто был в курсе и про Магата, и про ситуацию с судом… По сути — всего несколько человек, но если Флок Форстер оказался достаточно болтлив, то об этом мог узнать кто-то ещё. Неужели те ребята, которые оставались с ней во времена экспедиции к морю, могли так легко подставить свой корпус? Предать их?.. Голова шла кругом. Ей хотелось схватиться за волосы, сесть на корточки и качаться из стороны в сторону, только бы унять этот выматывающий зуд беспокойства. И безвестие. Безвестие убивало сильнее всего…       Она встрепенулась, когда вновь услышала стук двери, а следом — шаги нескольких человек. Закричала:       — Эй, эй! — Шаги приближались. Ханджи облизнула высохшие губы, готовясь разразиться гневной тирадой, требовать аудиенции, разговора с начальством, но… Оторопела, когда увидела, как двое вооружённых солдат ведут мимо её камеры Жана. Угрюмого, с ссадиной на подбородке. — Кирштайн! — зашептала она, но её проигнорировали. — Ты в порядке?!       — Молчать, — грубо сказал один из охранников, а потом завёл парнишку в соседнюю камеру и закрыл за ним дверь. — И не рыпайся, наглец. Если будешь — получишь ещё. Понял?       Ханджи не видела, как отреагировал Жан, но затихла, едва солдаты прошагали мимо. Подождала, когда они с концами уйдут, когда на той стороне длинного коридора хлопнёт тяжёлая дверь…       — Жан, Жан! — она бросилась к краю камеры, вцепилась в решётку. — Как ты?!       Какое-то время слышалось только молчание. Наконец мальчик ответил:       — Нормально… нормально.       Ханджи облегчённо вздохнула. Она не знала почему, но голос знакомого человека утешил её — хоть с кем-то можно перекинуться парой слов.       — Что там происходит?! Я никого не видела. Видимо, меня сюда привели первой. Как остальные? Где ты был? Чем вы занимались? Тебя сильно били?       Казалось, её торопливые вопросы давят ему на мозг, но Жан всё-таки ответил, пусть и с трудом:       — Да не знаю я, госпожа Зоэ… Сам мало чего понимаю. Нас сначала, обычных солдат и офицеров, сгрудили в какую-то комнату, где дышать было нечем, потом начали по несколько человек выводить, распределять. Вызывали по именам. Наших… — он запнулся, начал заново, — наших — я имею в виду Конни, Микасу и остальных — первее вытащили. Я их больше не видел. Армина и Эрена сразу куда-то увели, видимо, побоялись, что те могут превратиться. Потом меня вызвали. Допрашивали около получаса. Кричали, требовали… В общем, ничего толкового я им не смог рассказать. Но слышал, что тех, кто совсем не при делах, просто допросят и отпустят. Всех нас держать тут им невыгодно. Места нет, да и кормить нечем.       Жан замолк. Присев около стены, Ханджи тоже затихла. Она не могла поверить, что со всеми ними так поступят… как со скотом. И ладно ещё — командиры. Те, кому есть, за что отвечать. Но рядовые солдаты… офицеры… За что им это всё?       — Ребята в порядке? — сглотнув, спросила Ханджи. — Я видела у некоторых синяки…       — Не все были рады такому… бурному пробуждению, — невесело хмыкнув, сказал Жан. — Многие вообще не поняли, что от них хотят, начали сопротивляться. Особенно из тех, что оставались тут с вами. Видимо, вспомнили ваш бойкот. Протестовали…       Она не поняла, с какой интонацией он это сказал — насмешливой или печальной. Впрочем, уже не важно. Ханджи откинула голову, потёрлась затылком о холодную стену, пытаясь унять пульс под веками. Нужно верить в лучшее… верить…       На той стороне вновь хлопнула дверь: снова вошла охрана. Но тот, кого они вели, возмущался куда громче.       — Эй, да отпусти ты меня, ублюдок, я тебе не тряпка половая!       Она вытянула шею. По голосу сразу узнала — Конни. Ещё один!       — Да… твою мать! — чертыхался и спотыкался тот, пока его не завели в камеру с другой стороны и захлопнули дверь. — Я буду жаловаться! Тогда вы, придурки, поймёте, что к чему. А я вас запомню!       Солдаты ушли, и Ханджи поспешила к противоположной стене, вцепившись в прутья.       — Конни? Как ты?       — Ой, госпожа Зоэ! — охнул тот, а потом рассмеялся. — Не знал, что вы тоже здесь! Да нормально. А вы?       — Нормально, — она грустно улыбнулась, а потом, сама не зная кому, кивнула за спину. — Тут ещё Жан.       — Ого! Привет, Кирштайн!       — Привет…       — Вот это у нас тут компания, — с неловкостью хмыкнул Конни, явно стыдясь, что только что ругался при своём командире… но быстро забыл об этом. — Вот черти! По шапке бы им всем!       — Да успокойся ты, — неприязненно отозвался Жан. — Толку от твоих криков, только голова болит. Что тебе сказали?       — Ой, да… — Конни пустился в пространный пересказ того, что с ним произошло: описал каждого солдата, которого видел на пути, дал довольно яркую характеристику допросной и «морде того полицейского», что проводил сам допрос, сетовал на их глупость, на сам факт сомнения в разведкорпусе и в каждом из его командиров… Речь лилась ровно, с отчётливым возмущением, и Ханджи становилось стыдно, что они заставили ребят пережить такое. Да, это не выход за стены к титанам, конечно, но всё же…       — Так это правда? — глухо спросил Жан, когда Конни закончил. — Госпожа Зоэ. То, что сказали в том письме про уловку на суде — это так? Флок прибежал, потому что ему приказал господин Смит? И всё остальное…       Ханджи помялась. Она не знала, насколько может быть откровенной со своими солдатами, как подробно вводить их в курс дела, но подозревала, что должна успокоить ребят, поэтому ответила уклончиво:       — У господина Смита всегда был свой план на всё, что происходит. Я уверена, он знает, что делать и теперь.       — Нас будут судить?       Ханджи задумалась.       — Зависит от того, в чём будет состоять обвинение и найдутся ли у них для этого доказательства. Но какие-то разбирательства будут, конечно же…       Все удручённо замолкли, утопая в неутешительных выводах — она не хотела говорить этого, но подозревала, что дело затянется. Кто знает, как долго их тут продержат… и что будет с корпусом. Ребят, которых отпустят домой — куда им? Обратно, туда, где сейчас нет никого из командиров? Или временно разъедутся по родным домам? Хотя вряд ли им позволят выехать из города…       Прошло ещё около часа. Мальчики почти не разговаривали, лишь иногда перекидываясь ленивыми фразочками, а Конни в итоге и вовсе уснул. Теперь подземелье наполнял храп. Ханджи нашла на полу какой-то камешек и, сидя у стены, то и дело кидала его в противоположную, заставляя отскакивать и подкатываться к её ногам. Потом подбирала, кидала снова. Размеренное, последовательное действие успокаивало — помогало упорядочить мысли. Хотя думать пока было не о чём.       Хлопнула в очередной раз дверь, ребята зашевелились, думая, что вновь привели кого-то из своих. Но им пришлось разочароваться — напротив решётки остановился Найл Док. Он огляделся и кивнул стоящим около него охранникам:       — Откройте.       Ханджи вскочила, не зная, что ей делать — она вообще не понимала, как ей вести себя, как общаться с этими людьми. Защищаться, говорить правду? Выгораживать Эрвина? Или нет?       — Выходите, госпожа Зоэ, — Найл указал ей за собой. — И спокойнее. Мне не хотелось бы надевать на вас наручники, поэтому надеюсь на ваше благоразумие. — Ханджи всё ещё нерешительно стояла, и он вздохнул: — Мы просто поговорим.       Поняв, что деваться некуда, она осторожно вышла. Дверь за ней с шумом закрыли, а потом повели, держа под руки, в сторону коридора. Ханджи на миг оглянулась, проверяя, как там Конни — мальчик сидел на койке, только-только проснувшись, и сверкал из полутьмы осоловелыми глазами.       Её проводили по этажам полицейского корпуса к кабинету Дока, в котором она была всего неделю назад, и завели внутрь. Солдаты остались снаружи. Ничего не поменялось: тот же ковёр, дорогой дубовый стол, большой семейный портрет на стене… Только теперь Ханджи чувствовала себя здесь неуместно. Особенно сейчас, когда содержалась под заключением.       — Прошу, проходите, — Найл указал ей в сторону своего стола, убрал от лица волосы: он выглядел уставшим, но всё-таки сдержанным. — Хотите чая? Я могу распорядиться подать.       — Нет, нет… — Ханджи покачала головой, усаживаясь в мягкое, чего не сказать о тюремной койке, кресло. — Только если воды. Мучает жажда.       Найл налил ей из графина — вода зажурчала по прозрачному стеклу стакана, и Ханджи облизнула губы. Она не пила с самого утра.       — Итак, — Найл подал ей стакан, а потом уселся за стол, расстегнув камзол — словно подчёркивая неформальный тон разговора. — Думаю, вы понимаете, о чём пойдёт речь, госпожа Зоэ.       Жадно поглощая воду, она хмыкнула.       — О, я уже догадалась.       — Тогда должны догадаться и о том, что ситуация серьёзная.       — Просто я не знаю, чего вы от меня хотите, — убрав стакан в сторону, Ханджи откинулась в кресле и пожала плечами. — Вы и сами всё слышали там, ещё в корпусе: Эрвин отдал мне приказ, который я исполнила. Только и всего. Разве вы сами не делали сегодня то же самое? — она выгнула бровь. — Когда исполняли приказ главнокомандующего, чтобы утром застать нас врасплох?       Ей казалось, что укол метил в цель, но Найл даже не шевельнулся.       — Я понимаю ваше негодование, госпожа Зоэ, — аккуратно начал он, — но думаю, вы можете понять и меня: все мы дети системы, но у каждого своя задача. Ваша — вести нас к победе над титанами, моя — сохранять порядок внутри стен.       — И вы добиваетесь этого тем, что копаете под Эрвина? — едва не выцедила она. — Даже пробрались к нам в корпус! Это подло!       — А разве у нас не было на то причин? — он испустил смешок. — Давайте будем честны друг с другом, госпожа Зоэ. Эрвин Смит — опасный человек, который уже давно бросает вызов системе. Разве вы забыли про тот случай, когда он на своих условиях связал нас с Еленой по рации, никого не предупредив? Или случай на суде с сумкой Йегера? Или ещё несколько десятков мелких, но таких показательных примеров его неповиновения? Думаю, вы не настолько наивны, чтобы не понимать — Эрвин ведёт свою игру, и итог её может оказаться непредсказуемым.       — Эрвин просто… стремится к победе, — с заминкой сказала Ханджи, — хочет лучшего. Для нас всех. Для каждого.       Найл выгнул бровь.       — Вы в этом уверены? Или просто хотите верить?       Она поджала губы, и он встал с места, принявшись неторопливо прохаживаться по кабинету. Выглянул в окно — прямо как в тот день, когда позволил ей включить рацию, а сам наверняка ждал знака или сигнала, чтобы её отпустить, чтобы скрыть свой подлый план по проникновению в разведкорпус. Не помогло. И где они все сейчас?..       — Эрвин… всегда был таким, — неожиданно начал Найл, и Ханджи насторожилась, потому что услышала в его голосе нечто личное. — Мальчишка из бедной семьи, которого взяла на воспитание богатая тётка: высокомерная, чопорная женщина, которая относилась к нему как к коврику под ногами, что постоянно задевает каблук, стоит на него наступить. Порой я жалел его, — Найл усмехнулся, размеренно отходя от окна, — поражался его храбрости, его целеустремлённости, силе воли. И только иногда задумывался, что в нём хранится нечто иное… Затаённое, тёмное, — он вернулся за стол, опустился в кресло. — Но впервые я осознал, что Эрвин не тот, кем кажется, в конце нашего обучения в кадетском корпусе. Когда мы разругались в пух и прах.       — Я помню, — удручённо сказала Ханджи, — из-за того, что вы заняли первое место в десятке лучших.       — Да… И всё ради неё. — Он обернулся и посмотрел на семейный портрет: там, где его жена в сапфировом платье и с широкой улыбкой на румяном лице держала на руках их ребёнка. Найл тоже улыбнулся. — Я был безумно влюблён. Знал, что готов сделать всё, чтобы добиться хорошего положения и дать Мари то, чего она заслуживает. Эрвин тоже был на прекрасном счету, — он пожал плечами, отворачиваясь и пододвигая к себе какие-то бумаги. — Его бы отхватили с ногами и руками везде, куда бы он ни подался. Я же был номером два — прилежный ученик, способный боец, отличный кадет, но в чём-то не доставал до него. В чём-то не доставал… — Найл усмехнулся, но без зависти или злобы — то, о чём он рассказывал, уже давно прошло. И вдруг спросил: — А вы уже испытывали на себе последствия его мести?       Ханджи замерла. По телу прошёлся холодок.       — Я… — горло сжалось. И от воспоминаний, и от того, что её вынуждали о них говорить. Но отвечать не потребовалась:       — Вижу — испытывали. Так испугаться от простого вопроса может только тот, кто знает, о чём речь. Эрвин безжалостен, верно? — Найл иронично глянул на неё. — Просто неумолим. Ему не мешает ничего: ни мораль, ни дружеские связи, ни общее прошлое. Он сделает всё, чтобы втоптать своего недруга в грязь, и даже не отряхнёт руки, когда закончит — ему приятнее видеть последствия своих действий, чем остаться чистым. И всё же это ему удавалось…       Он замолк, и взгляд его опустел. Ханджи решила подтолкнуть:       — И Эрвин… взялся мстить вам?       — О да, — моргнув, ответил Найл, вновь возвращаясь к бумагам, — попытался. Ему было сложно меня достать — кроме нашей дружбы, я всегда был одиночкой. Я, знаете ли, тоже человек расчётливый: могу извлечь пользу из многого, в том числе и из хороших знакомств, но не стану никого впускать в душу. Иначе не оказался бы там, где сейчас нахожусь.       Ханджи хмыкнула: это правда. Без цинизма вершин не достичь.       — И что было дальше? — с долей насмешки спросила она. — Как же Эрвин вам отомстил?       — О, он решил зайти с другой стороны. Взялся за Мари.       Ханджи замерла. Она чувствовала: рассказ принимает неприятный оборот. Найл какое-то время молчал, глядя в никуда, но продолжил спокойно и сухо:       — Я уже говорил, что они были знакомы? Мари в молодости служила гувернанткой в том доме, где он жил со своей тёткой. Я не знал их отношений, не знал, что их связывало, но надеялся, что ничего: ведь Эрвин так легко отдал мне её, даже не стал бороться, хотя мне казалось, что он человек азартный, — он ностальгически улыбнулся. — И тогда Мари, настоящая красавица, стала мне подарком: я погрузился в нашу любовь как в омут, из которого не пытался выбраться. Она стала моим всем: и жизнью, и причиной жить, и её наполнением. Знаете, как это? Когда всё, что имеешь, ты вкладываешь лишь в одно… все свои помыслы, надежды, мечты… И готов отдавать их только одному: тому нежному и хрупкому чувству, что между вами.       Найл говорил и говорил, пока Ханджи настороженно сидела на краешке стула — ей казалось, что скоро случится нечто непоправимое.       — Эрвин понимал, куда бить, — продолжал он. — Я не знаю, что именно случилось между ними, но в какой-то момент Мари перестала встречаться со мной и отвечать на письма. Сколько бы я ни караулил её в увольнении — она не приходила. Я пребывал в отчаянии. Сходил с ума. А Эрвин просто ушёл в разведкорпус, ничего не сказав мне, не сообщив о том, что сделал… — Найл замолк, и Ханджи увидела, как он стиснул перо — пальцы его побелели. — Оказалось, что когда Мари работала в том поместье, хозяин дома воспользовался ей в её шестнадцать лет — и она понесла от него ребёнка. А когда тот родился, его отдали куда-то на попечение, и Мари его больше не видела. Её с позором выгнали — и с тех пор на ней лежало клеймо. Эрвин знал об этом. И, конечно же… чисто по-дружески… намекнул ей, что если кто-то сообщит мне о том «неприятном происшествии»… то кто знает, как я отреагирую? Никто же не хочет жениться на порченой, верно?.. Само собой, Мари испугалась и решила порвать со мной, а Эрвин получил то, что хотел: и мои, и её страдания.       — И как же… вышло иначе? — едва слышно спросила Ханджи. Поступок Эрвина казался ей ужасным, просто невыносимым. Впрочем, и неудивительным от такого человека. — Вы встретились снова?       — Да. — Только теперь лицо Найла немного расслабилось. — Один знакомый рассказал мне, что видел в тот период Мари и Эрвина вместе — что они сидели где-то, а она плакала. Я сначала подумал, что у них роман, само собой, — он усмехнулся, — и решил узнать всё лично. До Эрвина дотянуться сложнее — да и говорить с ним, не узнав всего от неё, я не хотел. Пришлось караулить Мари около работы в течение нескольких дней. Я даже взял отпуск. Было и много криков, и слёз, и всё равно… — Глаза его посветлели, стали нежнее. — И всё равно любовь оказалась сильней. В тот момент, как я увидел её, Ханджи, я понял, что в душевной слабости готов простить ей даже предательство. А потом Мари рассказала мне, как всё случилось. И я в тот же миг сделал предложение.       Найл откинулся в кресле, а Ханджи улыбалась, хоть ей хотелось и плакать. Здесь, в этот краткий миг, она ненадолго забылась и увидела чужую судьбу: и её падения, и её взлёты… И страшную лепту, которую внёс туда Эрвин Смит.       — Я рада, что всё так сложилось, — искренне сказала Ханджи, но потом качнула головой. — И всё же вы не заставите меня свидетельствовать против Эрвина. Не потому что я хочу его выгородить — хотя и это, само собой. Но ещё и потому что я ничего не знаю.       — Совсем? — Найл выгнул бровь.       — Совсем, — она пожала плечами. — И если вы помните, что за человек Эрвин Смит, значит, помните и то, что все самые тёмные уголки своего разума он держит под замком — все мы его марионетки, его рычажки. Он никогда бы не рассказал мне о том, чего хочет. Даже если бы я была самой близкой из его соратниц.       — Но кому-то рассказал бы? — Найл сложил на столе руки, подался к ней. — Поймите, госпожа Зоэ, мы хотим только лучшего: нельзя сохранять систему, не зная, как работает каждая из её частей. Случайно выпавший винтик может вызвать катастрофу во всём механизме.       — Я знаю, — Ханджи устало вздохнула, потёрла переносицу, — просто…       Её прервали — дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся солдат, который воскликнул:       — Командор Док! Пленница, в камере! Которая… — он замялся. — Как её… В общем, титанша! С ней что-то не то!       — Перевозчик? — Найл вскочил с места. — Разве вы её не усыпили?!       — Фингер? — следом вскочила и Ханджи. Следуя скорее инстинкту, чем благоразумию, обернулась: — Отведите меня к ней. Я знаю, что нужно делать.       — Но… — солдат неуверенно глянул на Найла, и тот помолчал, хмуря брови. А потом, видимо, взвесив все «за» и «против», кивнул.       — Так и правда будет лучше. Госпожа Зоэ работала с ней. Отведите нас туда.       Солдат убежал, и Найл вместе с Ханджи двинулись за ним — а она вмиг забыла и то, что арестована, и то, что их всех ждёт суд, и что её пытаются заставить свидетельствовать против Эрвина… Ничего, ничего не имело значения, когда на кону стояло подобное. Титаны опасны, а вражеские титаны — разрушительны.       Вскоре они спустились в специально отведённое для титанов помещение в подвале — Ханджи не понимала, почему всех держат в этом здании, но догадывалась, что дело в спешке: письмо пришло вчера вечером, полиция просто не успела решить, куда определять солдат с командирами, а куда — титанов и пленников из Марли. В итоге всех запихали в одно место, но скоро наверняка рассортируют по разным — когда поймут, что к чему. Пробегая мимо решёток, почти ничего не видя, она услышала голос Армина и Эрена, но решила, что посмотрит на них потом. Сначала — Пик Фингер.       Их завели в тёмную, душную камеру, которая пахла рвотой. Ханджи прикрыла нос, видя, как на узкой койке, скованная по рукам и ногам, с зажатым в зубах кляпом, лежит девушка, которая носила в себе Перевозчика. И хотя наблюдала её почти каждый день, не могла не сравнить, как пленница изменилась: тело её похудело, щёки провалились под скулами, волосы — грязные, спутанные комком на затылке. Само собой, никто её не мыл, только иногда переодевали в чистое — боялись трогать. А теперь…       — Чёрт, — Ханджи подскочила к ней и вздёрнула руки, видя, как та брыкается, а между зубами, из кляпа, капает на постель кровавая пена. — Что с ней? Что вы ей дали?       — Не знаю, — солдат неуверенно оглянулся на Найла, который с едва сдерживаемым отвращением смотрел на Пик Фингер — тонкие ноги, руки-веточки, серая кожа. Настоящий кошмар. — То, что дали местные врачи… вроде сказали, что это то самое… А как надо было? Мне никто не говорил…       — Я же сказала вам! — забывая про своё положение, рявкнула Ханджи. — Сказала, что ей нужен особый уход! Вы меня не слушали, командор! Теперь её тело привыкает к новому наркотику, если вы не давали ей то, что давала я, и у неё интоксикация!       Найл мрачно смотрел на дрожащее тело Фингер. Помедлив, ступил в камеру. Осторожно, будто та могла взорваться.       — Что мы можем сделать?       — Дать мне выполнять свою работу, — процедила Ханджи, быстрыми, отточенными действиями проверяя и пульс пленницы, и её закатившиеся зрачки, и температуру кожи — холодная. — Ничего не можете! Только раздавать приказы. Да откуда вам вообще знать, как управляться с титанами?! — не сдержавшись, затараторила она. — Вы видели их только на картинках и тогда, когда один из них разевает над вами рот — ничего больше!       — Госпожа Зоэ, — мрачно сказал Найл, — вы забываетесь.       — Нет, это вы забываетесь! — вскочив, она бросилась к нему. — Забыли, что мы сделали! Все вы! Только и умеете, что отдавать приказы, говорить о морали и чести, но никто не вернёт нам то, что мы потеряли! Пролитую кровь, невинных солдат, их жизни! Вы ничего не знаете о нас, Найл Док, — выцедила Ханджи, и лицо её стало алым от гнева, — и можете сколько угодно рассказывать мне слезливые истории о своём прошлом и о том, как плох наш командор, но никто не отнимет одного: если бы не мы, если бы не разведотряд, если бы не проклятый Эрвин Смит, вы бы все подохли к чёртовой матери, — она понизила голос до рокота, и напряжённое лицо Найла стало для неё наградой. — Так что, говоря о том, что кто-то нарушает систему или ступает за рамки, вспомните: вы сами нас такими сделали. Мы единственные, кто имеет право выходить за границы — не только общества, но и стен. И я никогда, — Ханджи сделала нажим на этом слове, — никогда не пойду против того, кто стоит у нас во главе. Даже если он застрелит саму королеву.       Она замолкла, и сквозь шум крови в ушах уловила далёкое улюлюканье — видимо, её тирада была слышна всем, кто находился в подземелье, в том числе мальчикам, Эрену и Армину, которых содержали неподалёку. Они гоготали:       — Так их, госпожа Зоэ!       — За разведкорпус!       На её губах мелькнула торжествующая улыбка. А Найл мрачнел — глаза его потемнели, сузились.       — Уведите её, — холодно сказал он, кивнув солдату, что стоял рядом. — И заприте в камере. Больше нам от неё ничего не нужно.       — Ещё как нужно, — насмешливо ответила Ханджи. — Я не хочу, чтобы этот корпус разорвало к чёртовой матери, но готова пойти на уступку: я подробно объясню вам, как ухаживать за пленницей и что делать, чтобы она не приходила в себя. А вот от вас мне нужна… сущая мелочь.       — Какая же? — Найл нахмурился, удивлённый, что она ещё и имеет наглость выставлять условия.       Ханджи хмыкнула, чувствуя, как солдат закрепляет за её спиной наручники.       — Всего ничего. Просто встретиться с одним очень важным для меня человеком.

***

      Ривай размышлял о том, когда в последний раз сидел в тюрьме. Наверное, ещё во времена Подземного города, когда был совсем ребёнком: он украл тогда какую-то сухую булку, и продавец бежал за ним, а потом, поймав в подворотне, жестоко отлупил, да ещё и сдал местному ублюдку-полицейскому. Тот решил, что подержать за решёткой ободранного пятилетку будет забавно, и на шесть часов посадил в камеру вместе с бродягами и карманниками. Ривай до сих пор помнил их пропитые лица, их неприятный запах, их гнилые ухмылки — они смеялись над ним, говоря, что у мальца ещё всё впереди, раз он так рано сюда попал, и что окажется здесь ещё не один раз…       И тогда Ривай дал себе обещание: даже если придётся переломать ноги, удирая от погони, если нужно будет кого-то убить, защищаясь от ареста, он туда не вернётся. В эти грязь, смрад и горечь. А теперь сидел в кабинете главнокомандующего, чувствуя, как тяжёлые цепи кандалов оттягивают запястья, и не знал даже того, что случится завтра. Потому что за решёткой провёл уже целых два дня.       Ривай моргнул, когда хлопнула дверь, и в кабинет наконец вошёл Дариус Заклай. Ступил мимо, шурша документами, уселся за стол.       — Вы хотели меня видеть? — спросил он, подняв на Ривая прямой и спокойный взгляд. — Мне сообщили, что вы требовали моей аудиенции.       Тот хмыкнул.       — Да. Два дня назад.       — У меня было много дел, — Дариус убрал бумаги в сторону. — Пригласил, как выдалась возможность. Может, вас что-то не устраивает в камере? Еда, охрана? Удобства?       Еда, удобства? Смешно. Ривай хотел только одного — свободы. Чтобы всё это дерьмо кончилось, и его, и Ханджи, и весь их проклятый отряд отпустили — вплоть до Эрвина Смита, чёрт бы его побрал, но только бы оказаться дома. Но он понимал, что это невозможно. Поэтому спросил другое.       — Вы предупреждали меня о том… что это случится, — стараясь подбирать слова, аккуратно начал Ривай. — Там, на море. Во время переговоров с марлийцами. Сказали, что скоро наступят иные времена, и вы надеетесь, что я сделаю правильный выбор. Зачем? Почему сказали об этом именно мне?       — А вы правда не понимаете? — Дариус приподнял брови. — Я хочу, чтобы вы стали моим союзником, господин Аккерман.       Ривай понимал, но считал, что этого мало. Тот выдержал его испытующий взгляд и, вздохнув, поднялся с места.       — Видите ли… — Дариус принялся прохаживаться по кабинету, заглядывая в какие-то ящики, — я уже давно приметил в вас то благоразумие и собранность, которые нужны мне в моей работе. Разведкорпус — субстанция непостоянная, плохо контролируемая. Люди идут туда или от отчаяния, или за мечтой… и вторые опаснее всех. Мечта приводит к помешательству, помешательство — к радикализму, радикализм… сами знаете к чему. Впрочем, всё это вы можете увидеть на примере Эрвина Смита. — Найдя что-то в ящике, он вытащил оттуда и перелистал, облизнув палец. — И потому мне нужна помощь такого человека, как вы. Рационального, прагматичного. И способного выполнять приказы.       — И раз я умею исполнять приказы, то вы решили, что я смогу сдать вам Эрвина Смита? — насмешливо спросил Ривай. Его забавляло, что им кажется, будто ему действительно доверяют что-то важное. Особенно то, что потенциально можно предъявить на суде. — Вы забыли про ещё одно моё качество — принципиальность. Я не стану крысой для своего корпуса.       — Не для корпуса. — Дариус вернулся к столу, его тело грузно ухнуло в кресло. — А для человека, который подвергает жизнь всех, кем вы дорожите, большому риску, — он внимательно глянул на него. — Вы ведь представляете, чем грозят эти обвинения? Не только командору, но и остальным причастным.       — Да, — сухо ответил Ривай. — От двадцати лет до пожизненного. В крайнем случае — казнь.       — Верно, — сложив на столе руки, Дариус подался к нему. — И вы понимаете, что под этот риск попадает и госпожа Зоэ. Я не о казни, конечно, — предупредил он, — но о долгосрочном заключении — точно. И, как следствие, крахе её карьеры, её перспектив. Для такой женщины, как Ханджи, это разрушительно, вам не кажется? Она гений. Её разум может ещё пригодиться человечеству. Неужели вы готовы так легко дать ей проиграть?       Ривай молчал, угрожающе глядя на него. Выдавил:       — Игра ещё не началась.       — О, началась, да ещё как, — хохотнул Дариус, поправив очки. — И уже давно. Но самое главное, что начата она не нами. А тем, кого мы с вами, будем честны, ненавидим.       Он кинул на стол ту самую папку. Глядя на неё, Ривай сглотнул.       — Что это?       — Вещь, которую мы нашли в столе нашей драгоценной учёной, — Дариус довольно улыбнулся. Медленно открыв папку, перелистал. — Мы обыскивали корпус в поисках тайных переписок или улик, пришлось обыскать и её комнату — уж извините, таков протокол. Сначала я подумал, что это простой женский дневник, — небрежно добавил он, — но всё-таки решил поискать упоминания командора. В остальное не вчитывался — искал по ключевым словам… И набрел на нечто интересное. Вот, посмотрите.       Ривай отвернулся, стискивая зубы. Он не хотел смотреть. Его приводил в бешенство тот факт, что кто-то копался в её личных вещах, влезал в её мысли, в её чувства. Но Дариус не собирался отставать от него и зачитал:       — «Иногда я думаю, как могла простить Эрвину то, что он сделал со мной. Как попытался отомстить мне, найдя на меня то, что не следовало находить. Лишь тогда я задалась вопросом: неужели он так ужасен? И готов на всё, только бы втоптать меня в грязь?» — Он перелистнул страницу и продолжил: — Вот ещё, недельной давности: «Эрвин сказал мне, что уничтожил те записи из полиции, и я так легко ему поверила, но недавно они всплыли вновь. Моё прошлое… Мир, покрытый пламенем. Неужели оно никогда не оставит меня? Всегда будет идти по пятам?»       — Прекратите, — выдавил Ривай, мучительно прикрыв глаза. — Это… её тайны. Её дело. Вы не должны были туда влезать.       — Возможно, я создал неправильное впечатление о том, что хочу донести до вас, господин Аккерман, — многозначительно ответил Дариус, закрывая папку. — Это не угроза. И не шантаж. Я не собираюсь давить на госпожу Зоэ и копаться в её прошлом, а потом использовать как рычаг влияния — мне это ни к чему. Но вы должны понять, — он понизил голос, — что ничто не свято для Эрвина Смита. Я разузнал: несколько месяцев назад он и правда просил Найла дать ему доступ в полицейский архив со старыми делами, и тот, конечно, дал, добрая душа, не придал значения, ведь те бумаги давно забыты — какая разница, что за справки наводит Смит? Но вы, я вижу, понимаете, о чём речь?       — Да, — с тяжёлой заминкой ответил Ривай.       — И понимаете, что Эрвин, скорее всего, нашёл, что искал? И предъявил это госпоже Зоэ? — Дариус прищурился за стёклами круглых очков. — Шантажировал? Возможно, угрожал?       — Я не понимаю, для чего вы всё это мне говорите, — повернувшись, едва не рявкнул Ривай. Глаза его полыхнули гневом. — Я не знал, ясно? Она мне не рассказывала!       — Я лишь хочу убедить вас в том, что покрывать некого, капитан, — мягко ответил тот. — Госпожа Зоэ так много лет была предана ему, а что в итоге? Предательство, шантаж. Кто знает, что будет его следующим шагом? Чем он пожертвует? Вами? — Дариус усмехнулся. — Или ею?       Ривай опустил голову в руки, медленно покачал ей. Виски пронзала боль.       — Я не могу… свидетельствовать против него, — прошептал он. — Она… она мне этого не простит.       — Не свидетельствуйте, — Дариус дёрнул плечом. — Говорите правду. Такой, какой её видите. Уверен, у вас есть полноценное мнение на этот счёт — и оно может помочь нам в суде, сформировать мнение присяжных и посадить такого человека, как Эрвин Смит, в тюрьму. Да, казнить, скорее всего, его не получится. А вот навсегда запереть… — с предвкушением протянул он. — Пусть составляет свои гениальные планы, сидя в четырёх стенах. Возможно, мы даже возьмём у него некоторые консультации, если понадобится. Но в остальном он перестанет портить всем жизнь. И вы, и госпожа Зоэ будете свободны.       Ривай какое-то время не шевелился, сгорбившись, глядя на цепи своих кандалов, что качались между колен. Выдавил:       — А… Ханджи? Её свободу… вы можете гарантировать?       — О, это зависит от её показаний, само собой, и от ваших, — насмешливо ответил Дариус, — хотя, конечно, у меня нет желания сажать её за решётку. Да, она проштрафилась, укрывая в вашем корпусе Тео Магата, и наказание за это может быть значительным, но она нужна нам здесь. И если мы выставим всё определённым образом… — он задумчиво качнул головой, — то сможем представить её невинной жертвой манипуляций. И ограничимся условным сроком и понижением в чине.       Ривай долго молчал, потом кивнул. Медленно встал с места. Цепи звякнули — неподъёмные, тянущие его к земле.       — Мне нужно… подумать, — хрипло проговорил он. — Когда суд?       — Где-то через неделю, — вновь возвращаясь к бумагам, отвлечённо сказал Заклай. — Я не хочу слишком затягивать. Возможно, понадобится не одно заседание, а я не хотел бы делать из этого карнавальное представление на несколько месяцев. Нужно закончить всё быстро — так, чтобы не оставить Смиту возможности провернуть свой ход. Каким бы… — он саркастически хмыкнул, — тот ни оказался. Ясно вам?       — Ясно, — слабо улыбнулся Ривай, направляясь туда, где его уже ждала охрана — за дверь. Остановился у самого порога. — А с остальными? Мальчишками-титанами? Офицерами? Что будет с ними?       Он чувствовал, что Дариус удивлённо смотрит ему в спину, будто недоумевая, что тот вообще об этом спросил — разве Аккерману важен ещё кто-то, кроме него самого? И его женщины?       — Будем судить по их ответственности, капитан, — удивлённо ответил Дариус. — А теперь идите, капитан. Вам нужно многое обдумать наедине с самим собой.

***

      Ривая долго вели по коридорам полицейского корпуса — мимо бесконечных лестниц, залов, поворотов и дверей… Он ничего не чувствовал: внутри совсем опустело, и осталась лишь тишина, прерываемая криками чаек.       Чайки… они были там, на море. Шум волн. Свист солёного ветра, запахнутый ворот пальто. Ханджи тоже хотела увидеть всё это, верно? Очень хотела. Стоя на том берегу, Ривай не раз представлял её рядом: восхищённый взор, горящие от восторга щёки. Как она, поправляя пряди, что упрямо лезут в лицо, смотрит на этот горизонт — в его безразмерную, туманную даль… Смотрит потом на него — она счастлива, а значит, и он счастлив тоже. А теперь… будет ли Ханджи счастлива, если ему придётся сделать это? Сдать Смита? Пойти против разведкорпуса? Но будет ли она счастлива, если никогда не увидит моря? Нет. Этого Ривай позволить себе не мог. Не мог… Даже если она возненавидит его.       Грудь сдавило тяжестью осознания — решение уже принято. Он пойдёт против Эрвина, если это будет означать свободу. Свободу для неё. Свободу для них…       Его проводили вниз, к тюрьмам, где пахло сыростью и грязью чужих тел — в соседних камерах сидел ещё кто-то, кого Ривай не знал, да и не имел желания знать. Он смотрел в пол, пока его вели по длинному узкому коридору, освещённому факелами, пока подводили к нужной двери…       — Господин Аккерман?       Ривай поднял лицо. Найл Док.       — У вас десять минут, — сказал тот, небрежно кивая в сторону камеры. — Ни минутой больше. И скажите госпоже Зоэ, что теперь мы в расчёте.       Ривай не успел даже ответить: с него сняли кандалы, завели внутрь, захлопнули дверь, и он, растерянный, увидел перед собой Ханджи, которая взволнованно поднялась с койки — ждала его. Её лицо осенила радость. Она кинулась к нему, нарушив тяжесть его отчаяния своим ароматом — таким знакомым, таким… близким. Не медля, погружаясь в него, словно в омут, Ривай обхватил её, шумно втянул воздух у её волос — и снова начал падать, опадать куда-то вниз…       — Как же я скучала, — прошептала она, и Ривай услышал в её голосе слёзы, а потом сдавленный, горький смех. — Мне пришлось чуть ли не шантажировать этих ублюдков, чтобы нам позволили встретиться. Ривай, Ривай…       — Ханджи, — выдохнул он, ещё сильнее прижимая к себе, надеясь не сломать рёбра, а потом отстранился и оглядел. — Ты в порядке? С тобой ничего не сделали?       — Нет, нет конечно, — усмехнулась она, вновь прижавшись к нему. — Всё хорошо… Я просто хотела встретиться. Мы даже не успели толком попрощаться тогда, когда нас забрали, и я так волновалась, так волновалась о тебе…       — Не стоило. Давай сядем, — Ривай повёл её к койке, чувствуя, как её тело дрожит — от возбуждения, от переживаний. А эмоции, такие болезненные и сладкие, наполнили его камеру, как удушливый аромат. — Скажи мне, что происходит. Тебя уже допрашивали?       — Ага, — закивала Ханджи, такая довольная, словно не находилась с ним в тюрьме, словно их не ждало неизвестное, страшное будущее — и тем страшнее было от того, что Ривай теперь знал, чем оно им грозит. — Даже несколько раз, но я им ничего не сказала. Пошли к дьяволу, ублюдки. А тебя? Ты откуда-то пришёл?       Ривай замолчал, чувствуя опасливый холодок. Он не знал, что сказать. Да и как? Неужели выдать правду, признаться? Нет, это может всё испортить. Кто знает, на что она способна в желании защитить Смита. А солгать… Ривай ощутил боль и, хотя не один раз лгал ей, сейчас понимал, что эта ложь — самая важная, самая особенная, и потому Ханджи ему этого не простит.       Не простит…       — Всё в порядке? — она осторожно коснулась его щеки. — Ты бледный…       — Всё хорошо, — он тряхнул головой, потом посерьёзнел. — Что ты будешь говорить на суде?       — Как что? — Ханджи хмыкнула, словно это был самый лёгкий на свете вопрос. — Ничего, конечно. Ну или то, что нам не навредит. Буду отрицать свою вину и всё такое… — она загадочно улыбнулась. — Я уверена, что у Эрвина есть план.       Это имя ударило по нему, словно хлыст.       — План? — Ривай недоуменно сморщился. — План... О да, у этого ублюдка всегда есть план. — Его взгляд заметался по камере, маниакальный, почти помешанный. — План, план… Как же ты не понимаешь? Его планам нельзя доверять. Ты даже не знаешь, чего он хочет…       — Почему?.. — Ханджи моргнула. — Не знаю, конечно, но в этом и смысл тайного плана. Эрвин всегда его имеет. Он вытащит нас отсюда. Можешь не переживать.       Она погладила его по щеке, но Ривай, потрясённый тем, что услышал, не мог усидеть на месте — встал. Заходил по камере, пока Ханджи настороженно наблюдала за ним, как за мечущимся в клетке зверем.       — Всё… в порядке? — аккуратно спросила она. — Эти ублюдки что-то говорили тебе? Угрожали?       — Угрожали? О нет, — он хмыкнул и остановился, замерев взглядом в одной точке. В его глазах мелькнуло безумие: подконтрольное ему, тихое, но всё же оно рождалось — как червоточина, как сорняк. — Они не могут мне угрожать. Я слишком им нужен. Слишком важен. Забавно… — Ривай дрогнул губами, опустив голову. — А ведь Смит как-то говорил, что я выйду в утиль.       — Нет, нет! — Ханджи поднялась с места, порывисто подошла к нему. — Наверняка он говорил это не всерьёз. Ривай, посмотри на меня, — она улыбнулась, подняв на себя его лицо, и ему стало больно. — Посмотри. Я люблю тебя, люблю… — Её тёплый лоб коснулся его, влажного и холодного. — Мы со всем справимся. Справлялись и раньше, верно? Отовсюду выберемся. Мы же умные, сильные. И мы не одни. Эрвин знает, что делать, — Ханджи хихикнула. — Если честно, я так верю в него, что готова даже впрячься в ещё одну революцию.       Она шутила. Наверняка шутила — потому что смеялась. Но как же больно это было слышать… Как же больно. Ривай убрал от себя её руки, отошёл. Чувствуя её недоумение, спросил:       — Революцию? Революцию?.. Ты хоть слышишь, о чём говоришь, Ханджи?! — Он обернулся, пока в голове раз за разом гремели слова Заклая. — Ты готова пойти ради него… на это? Готова снова рискнуть жизнью? Прятаться по грязным углам? Уходить от погони?!       Ривай порывисто подошёл к ней, и Ханджи попятилась. Он оглядывал её будто по-новому, с особенной болью осознавая, что то, о чём он всегда догадывался, что боялся признавать, чего страшился — правда.       Она останется рядом с ним.       Не с тем, кого любит — Ривай не сомневался в этом, — а с тем, кто привёл её в разведкорпус. С Эрвином Смитом. Даже если тот совершит самый ужасный поступок на свете, если снова предаст её, снова разрушит, наденет на неё ещё тысячу и один поводок, — она простит его. Просто потому что хочет прощать. Хочет быть той, кого Эрвин держит рядом с собой. Стать неповторимой… значимой. Важной для кого-то важного.       Но не для Ривая.       Почему? Неужели он — не важен? Лишь дополнение, приятный элемент, с которым удобней выживать? С которым тяготы работы, происшествий и бед переносятся немного проще? Нет, Ривай знал, что её чувства искренни, не сомневался в этом, потому что сам их ощущал — через эту незримую, тонкую связь, соединяющую его с её сознанием. Но теперь понимал, что этого недостаточно.       Потому что любовь иногда — только лишь очередная ступень. Не дверь, не вершина, не постамент. Приятный элемент.       Он не мог поверить в это, не мог понять, что пошло не так. С ним? Или с ней? Когда это всё началось? В тот день, когда они впервые встретились в разведке? Когда возненавидели друг друга? Или намного позже — когда сблизились по-настоящему?       А может, всё началось ещё давно? Во тьме Подземного города, где мальчишка, давший себе обещание никогда не попадать в тюрьму, гнался по грязным улицам, вырывая у судьбы право на жизнь. Не учёный, не политик, не командор. Просто мальчик, желающий однажды увидеть солнце. И случайно обретший силу — потому что появился у своей проститутки-матери от неизвестного отца, возродившись из проклятой аккерманской крови.       А если бы этой крови не было — то и не появился бы, верно?.. Никогда бы не попал наружу. Не стал бы частью разведкорпуса. Не повстречал бы её…       Это осознание поразило его — такое убийственное в своей простоте, в своей циничной истине, дающее понять, что он лишь то, из чьего чрева рождён, и ничего более. И не имел выбора даже тогда, когда аккерманская связь указала ему на Ханджи, лишив воли.       — Ривай?..       Он вздрогнул, когда её рука тронула его по плечу — невесомо, мягко. И вновь тело, это проклятое тело, полное силы, пронзила больная, как игла, любовь. Ривай повернулся, с тоской посмотрел в её лицо. Она любила его. Тоже.       Просто этого было недостаточно.       — Ривай, — словно почувствовав что-то, Ханджи прильнула к нему, встревоженно погладила холодными пальцами по его щеке. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Ты веришь мне? Веришь?       Она улыбалась. Хотела, чтобы он верил ей. Это её детское, капризное желание, чтобы всё было так, как ей хочется — чтобы мир крутился только из-за одних её прихотей. Ривай улыбнулся тоже — положил руку на её ладонь, что касалась его лица, некрепко сжал.       — Хорошо, — подавшись к ней, поцеловал в лоб. — Конечно, Ханджи. Всё будет так, как ты говоришь.       Ханджи тогда рассмеялась — радостно, облегчённо. Обняла его, принялась покрывать лёгкими поцелуями его лицо: губы, нос, щёки. Приятно. Кто знает, что будет с ними в следующий раз…       — Я люблю тебя, люблю, — шептала она, упоительно прижимаясь к нему. — Скоро всё будет кончено. Осталось немного подождать… и всё случится. Обещаю тебе. Обещаю…       Ривай смотрел в пустоту над её плечом — и видел там лишь тень, замершую в дальнем углу. Собственную решимость, намерение, от которого не собирался отступать. И даже если она не простит его… если не простит…       Он готов это сделать. Выбор, который принял сам.