Степень безумства

      С оглушительным грохотом голова Зика Йегера взорвалась над тренировочным полигоном, разлетевшись тысячью кровавых ошмётков — попадая и на зеленеющую траву, и на изумлённых зрителей, что брезгливо отскочили в разные стороны, и на большие защитные очки Ханджи Зоэ. Она смотрела на результаты своего творения, которым, в конце концов, была довольна.       Грузное тело Зика упало на землю: полуобнажённое, с дымящимся отростком шеи вместо головы. Ханджи, не изменив себе, спокойно вышла вперёд.       — Итак, то, что вы видите, — размеренно начала она, — результат наших многомесячных испытаний. Мы создавали взрывающийся ошейник почти год, и теперь я могу сказать точно, что он готов. Это настоящий прорыв в удержании силы титанов — теперь мы сможем контролировать их, не рискуя своими жизнями, брать пленных и выдвигать свои условия, при этом имея все меры предосторожности, которые можем иметь против столь сильного врага. Особенно важно то, — Ханджи подошла к телу Зика и небрежно тряхнула его сапогом, — что сам носитель остаётся цел, если понимает, что ему грозит. Господин Йегер сейчас продемонстрировал нам одно из уникальных умений титанов — способность переносить сознание из мозга к позвоночнику. А это значит, что через пару часов он станет таким же, как и прежде.       — А он точно… — послышался из толпы боязливый женский голос, — жив?..       Ханджи хмыкнула, поправив очки — на них уже начала испаряться кровь.       — Да, конечно. Видите, как у него дымится шея? — она присела на корточки и резким движением приподняла Зика за плечи — люди с отвращением охнули, не понимая, как можно касаться чего-то… насколько омерзительного. — Это значит, что носитель цел. Не волнуйтесь, этот опыт мы проделывали с господином Йегером не один раз за лето. Всё в порядке.       — А что, если носитель вражеского титана таким образом решит себя убить? — спросил ещё кто-то. — Покончить с собой, только бы не попадать в плен? Разве мы не потеряем ценную боевую единицу?       — Такая вероятность есть, — Ханджи кивнула и встала, отряхивая руки, — но, судя по сведениям, добытым нами у Зика Йегера, марлийским воинам запрещено так поступать. Причина проста: тогда сила титана перейдёт к случайному младенцу элдийской крови. Легче захватить вражеского носителя или вызволить из плена своего, на это куда больше шансов. Ещё вопросы?       Послышалась нестройная череда голосов, и на всё Ханджи отвечала довольно спокойно, размеренно и доходчиво. А когда с людским любопытством было покончено, среди толпы раздались хлопки — это Дариус Заклай, выходя на полигон, объявил:       — Я считаю, испытания прошли успешно. Поздравим Ханджи Зоэ с новым изобретением!       Восклицания. Аплодисменты. Шум. Ханджи улыбалась, кивая, но, не уделяя слишком много времени ликованию, сняла очки и отдала их в руки подоспевшему Армину. Вытерла пот со лба: стоял август — самый зной.       — Уберите его отсюда, — пробормотала она, украдкой кивнув на тело Зика, — а то в него скоро начнут тыкать палочками. Я думала, третий раз за неделю он даст осечку, но…       — Госпожа Зоэ?       Ханджи резко обернулась. Зрители уже начали расходиться, но Дариус, видимо, решил продолжить разговор.       — Я впечатлён результатами испытаний, — сказал он, неторопливо шагая к ней через полигон. — Как считаете, когда мы сможем создать несколько образцов?       — Не знаю… может, месяц? — Ханджи почесала затылок. — Или чуть больше. Зависит от материалов и порошка, нужны ещё ингредиенты. Один ошейник расходует куда больше, чем мы думали.       — Всё, что вам нужно, у вас будет, — Дариус одобрительно кивнул. Несмотря на тот далекий день в зале суда, который поставил их по разные стороны баррикад, теперь, спустя девять месяцев, всё стало как будто нормально. Работы предстояло много — даже слишком, но Ханджи считала, что не время думать о старых склоках. Во всяком случае, надеялась на это. — Я очень доволен результатами работы, госпожа Зоэ. Каков следующий шаг?       — О… Я хочу закончить работу над новым типом УПМ, да и с костюмами нужно ещё повозиться, — она принялась торопливо снимать перчатки с рук. Как же жарко… Надо срочно вернуться в исследовательский домик и выпить чего прохладного. — Всё идёт гладко, особенно после того, как нам выделили побольше места и ресурсов. И спасибо, кстати, что отправили к нам своих учёных. Они очень помогают в работе.       — Содействие в прогрессе — это мой долг, — деловито кивнул Заклай, поправив очки. — Особенно сейчас… когда всё так изменилось.       Ханджи поджала губы, соглашаясь с ним. Это была напряжённая зима, суетливая весна и просто сумасшедшее лето. События бежали друг за другом, не давая передышки, зато в устройстве их мира решительно изменилось одно: люди больше не умирали в пастях гигантов. Все они, что оставались за стенами, были истреблены гильотиной, не считая матушки Конни, и Ханджи, частично лишённая своего основного интереса, занимала себя, чем могла: исследования, разработки, эксперименты… Она почти не вылезала из научного домика, трудясь до глубокой ночи, но теперь не давала себе поблажек. У неё не было на это времени и… кхм… возможности.       На миг сознание заполонила, словно чернила — воду, темнота. Ханджи тут же прогнала её, тряхнув головой, и улыбнулась.       — Спасибо за похвалу, господин Заклай. Мне очень приятно. А теперь, если вы не против, я пойду к себе. Надо разобраться со всем… этим, — она хмыкнула, глядя за спину, как ребята из научного отряда, взгромоздив тяжёлое тело Зика в тележку, катят его в сторону домика. — Нужно закончить дела.       — Конечно-конечно, — Заклай кивнул, отходя от неё. — Удачи в исследованиях, госпожа Зоэ. Буду ждать заявку на спонсирование.       Натянуто улыбнувшись ему, она отвернулась. Но, увидев, куда тащат Зика, воскликнула:       — Да не туда ведь, ради всех стен! В корпус! Корпус!..       И побежала следом.

***

      В этот раз Зик Йегер приходил в сознание дольше обычного — тело словно устало возрождаться, каждый раз делая это всё с большей неохотой. Ханджи изучала подсчёты и результаты экспериментов, сидя на табуретке около лазаретной койки: сверяла цифры, проценты, вычеты… Она всегда занималась этим, пока Зик восстанавливался. А когда он, с полностью отросшей головой, пусть и видневшимися кое-где мышцами, вздрогнул и распахнул глаза, подняла взгляд. Его зрачки не сразу нашли фокус — панически побродили по потолку, замерли в одной точке. Протяжно выдохнув, Зик прикрыл веки…       — Давай вернёмся к делу, — покусывая кончик карандаша, начала Ханджи. — В этот раз ты взорвался чуть быстрее обычного. Как думаешь, это следствие усталости? Или?..       Она задавала вопросы один за другим, не дав ему оклематься, и Зик, морщась, осторожно размял шею. По привычке осмотрел руки, ноги… Всё нормально. Ощупал лицо — кое-где ещё саднило, но в общем цело. Зик так часто позволял им взрывать себя, что порой думал: а вдруг теперь — смерть? И хотя не имел недостатков в самоконтроле, но после целого лета непрерывных испытаний, где его мозги раз за разом забрызгивали тренировочную площадку, не всегда оставался уверенным в своём рассудке. Впрочем, регенерация титанов работала исправно: возвращала к жизни. Незабываемый, конечно, опыт…       А Ханджи была безжалостна. Казалось, жалость как таковая ушла из неё в принципе — остался лишь ровный тон и бесконечная работа, которой она заваливала не только себя, но и людей вокруг. Спокойная, непоколебимая, до жестокости исполнительная — что-то изменилось в ней с тех времён, когда, засовывая пальцы ему в глаза, Ханджи вырывала их, решив отомстить за прошлое, — и после того, как Зик не виделся с ней целую зиму. Да, она пропала тогда. Он вообще о ней ничего не слышал, и на какое-то время решил, что Ханджи решила закончить с их встречами, — но нет. Пришла весна, и она вернулась. Улыбчивая, как и всегда, но с равнодушной наледью во взгляде. Зик догадывался, что так повлиял на неё уход капитана Аккермана, о котором не слышали уже больше восьми месяцев. Но где Ханджи была? И что делала, пока не навещала тюрьмы? Зик не знал ответа. А она, словно не было этой паузы, сразу перешла к делу, сообщив, что разобралась с ошейником и хочет перейти к испытаниям. Но уже на практике.       Да, Ханджи выбрала его для этой нелёгкой участи: а кого ещё? Человека, что когда-то ранил её и обманул, лишил глаза? Зик много думал о том, что произошло в их последнюю встречу: сопоставлял воспоминания, проводил анализ, строил выводы. Её зрачок… Да, это не совпадение. И как раньше не догадался? Синдромом Теневой стороны обладает именно она, а не её загадочная знакомая, о которой Ханджи рассказывала ему в течении месяца, пока отряды были на море. Зик до сих пор удивлялся её безрассудности. Неужели она настолько глупа, чтобы довериться ему в этом?       Или в отчаянии. Что, впрочем, порой одно и то же.       Но всему своё время. И свой час. А до тех пор они с Ханджи не поднимали этой темы — и Зик благоразумно обходил её, представляя, как может обжечься, если попробует. И просто выполнял свои обязанности. Позволяя им раз за разом разбрызгивать свои мозги…       — Итак, — закончив с вопросами, Ханджи постучала карандашом по блокноту. — Испытания прошли успешно, судя по реакции. Как думаешь, стоит ещё что-то доработать? Ты заметил разницу с прошлым разом?       — Нет, — садясь на койке, Зик разминал затёкшие плечи. Он всё ещё был без рубашки — и мышцы бугрились на его обнажённой коже, перекатывались под ней. — Единственное… из-за того, что вы сделали на этом образце метал потоньше, порошок сработал быстрее. Я даже понять не успел, как взорвался. Хорошо, что натренирован.       — Думаешь, это может создать проблему? — озадаченно спросила Ханджи, и он покачал головой.       — У меня? Нет. А у остальных… — Зик растянул руки, закидывая то одну, то другую за голову. — Если дело о ком-то менее опытном, то я бы не рисковал. Вы собираетесь надевать ошейники на своих? Армина и Эрена?       Ханджи кратко глянула на него. Промолчала.       — Не знаю. Такие вопросы решаю не я.       — Потому что, если ваше правительство захочет сделать их «безопасными», то я бы поосторожничал, — хмыкнул Зик, спрыгивая с койки и прохаживаясь из угла в угол, продолжая раскручивать торс. — У них опыта никакого. Я бы их научил, но вы же меня к ним не подпускаете.       — Ты всё лето проработал с Армином во Вланеске, — иронично сказала Ханджи. — Ещё не успел познакомиться поближе?       — Одно дело — рабочая болтовня, другое — опыт владения титанами. Особенно таким большим, как у него. Я бы мог научить их… кое-чему ещё, — значительно сказал он. — Полезному. Но для начала мне должны позволить это на высшем уровне.       — Насчёт Эрена ничего не могу сказать, — откинувшись на стену, Ханджи вытянула ноги, положив один сапог на другой. — Да, тебе доверяют чуть больше, чем раньше, но не настолько, чтобы позволять делать всё, что вздумается. А в остальном… — она задумалась, пожевывая губу, — я поговорю с Эрвином. Может, он продвинет эту идею.       — Кстати, что насчёт меня? — вспомнил Зик. — Ну, о чём мы договаривались. Я выдержал лето, позволив вам непрерывно истязать меня — теперь ваша очередь.       — А, — Ханджи улыбнулась и, захлопнув блокнот, встала с места. — Ты прав. Поздравляю — теперь ты почти полноценный член корпуса! — заявила она, и на миг в её глазах блеснуло что-то старое, очень знакомое, но тут же погасло — словно кто-то прикрыл огонёк рукой, заметив, как ярко тот горит. — Ладно, пойдём, Зик. Покажу тебе твою новую комнату.       Она дала ему рубашку, которую принесла из лаборатории, и, распахнув дверь, тут же направилась по коридору — Зик, застёгиваясь на ходу, поспешил за ней. Несмотря на простоту вопроса, он даже испытывал воодушевление. И хотя привык к своей мрачной жизни в тюремном заключении, возможность существовать нормально его радовала — пусть радость эта была и аккуратной, настороженной. Но своя личная комната — уже шаг вперёд.       Они миновали корпус, но теперь на них почти никто не обращал внимания — во всяком случае та часть солдат, что жила с ними во Вланеске. Ханджи тогда заявила, что ей нужно больше времени и места, раз дело касается Звероподобного, а проверять свои выдумки на территории корпуса просто неразумно — и с точки зрения безопасности, и с точки зрения всеобщей паники. Всё-таки гигант Зика был семнадцати метров высотой, и хотя ошейник подразумевал, что голова носителя взорвётся быстрее, чем полностью сформируется тело, стоило оградить горожан от такого зрелища. В итоге Эрвин выписал им двухмесячную командировку во Вланеску — туда, где они некогда испытывали титана Эрена. Место подходило идеально, и, ко всему прочему, с собой им отправили двадцать пять человек разведчиков, и теперь Ханджи могла делать, что вздумается, никем не контролируемая. Не сравнить с тем временем, когда они проводили испытания с душкой Моблитом. И больше никакая пара презрительных серых глаз не могла…       Темнота. Ханджи моргнула, прогоняя её, и пошла дальше.       Они быстро дошли до соответствующей комнаты, и она толкнула дверь, пуская Зика внутрь. Он огляделся с искренним изумлением — пустые стены. Никаких шкафов, кровати, рабочего стола…       — Ого, — одобрительно присвистнул Зик. — Я-то думал, что мне выделят каморку в подвале, а тут целые хоромы.       — Ну, Эрвин же сказал, что у тебя будет своя комната, — натянуто улыбнулась Ханджи, прислоняясь к проёму, но не заходя внутрь. — Хотя, конечно, ты всё ещё будешь под присмотром охраны. И в город одному выходить тебе запрещается, но это, полагаю, ты и сам знаешь. — Он кивнул, и она продолжила: — Мебель предоставят из старых запасов. Завтра тебя проводят на склад, можешь выбрать, что захочется. Ограничений нет.       — А могу я взять двуспальную кровать? — иронично спросил Зик, и Ханджи усмехнулась.       — Это вряд ли. Хотя если найдёшь там что-то подобное, бери. Значит, никому другому это уже не сдалось.       Ободрительно кивнув, он продолжал ходить по комнате, и пока под его ботинками скрипели доски, Ханджи крепко сжимала кулаки, стискивала челюсть. Не думать, не думать…       — А могу я поставить сюда цветы? — неожиданно спросил Зик, указав на подоконник. Ханджи моргнула, и он добавил: — Люблю растения. Я имею в виду, в горшках. Можно же?       — Да, можно, — она расслабленно улыбнулась. — Если найдешь, где купить или вырыть, только ничего не кради — уж с такими проблемами разбираться будешь сам. А так оформляй комнату, как тебе нравится. В рамках устава, само собой.       — Само собой, — повторил он, проведя пальцами по окну. Пыль. Что-то внутри Ханджи неприятно ёкнуло. — Спасибо, госпожа Зоэ. Я знаю, что вы в том числе были за то, чтобы предоставить мне отдельное помещение, и это очень важно — жить, как нормальный человек.       — Не обольщайся, — она криво хмыкнула, закрыв дверь, прислонившись к ней спиной. Дальше ступать не решилась: так, словно, если бы сделала лишний шаг, то задохнулась бы, как от ядовитого газа. — Я не слишком-то и агитировала за это. Просто так удобнее: легче забирать тебя отсюда, чем каждый раз тащиться в подвал. Ты часто работаешь с нами в лаборатории, вложился в создание ошейника, помогал с чертежами, да и нашёл общий язык с ребятами… так что я практически доверяю тебе. Как неофициальному члену исследовательского отряда, само собой.       — Неофициальному? — усмехнулся Зик, повернувшись к ней. — А я-то думал, что скоро стану неотъемлемой его частью. По словам Эрвина Смита, само собой.       — Это решать не ему, — Ханджи выгнула бровь, глядя, как он неторопливо ступает к ней. — В отношении исследований я всё еще главная, Йегер, поэтому не обольщайся: я бы взорвала твою голову ещё не одну тысячу раз.       Он остановился напротив, возвышаясь. И сказал, помрачнев:       — Нам нужно поговорить.        Ханджи спрятала улыбку.       — Нет, — она отвернулась, но его ладонь упёрлась в дверь рядом с её лицом. Ханджи стиснула челюсть. Смелый. — Убери руку, Зик. Если не хочешь, чтобы я отрубила её прямо здесь.       — После долгих месяцев превращения моих мозгов в кашу это последнее, что пугает меня, госпожа Зоэ, — вполне серьёзно ответил он. И всё же не двигался с места. — Нам придётся это обсудить рано или поздно. И вы это знаете. Как знаете и то, что я видел.       Ханджи молчала. Казалось, что скоро у неё треснут зубы, так сильно она их сжимала, и на оставшийся глаз набегали слёзы — слёзы стыда, слабости... Но она не стала бы показывать их ему. Никогда в жизни.       — Это было ошибкой. Забудь о том дне.       — Ханджи, — Зик вздохнул, разговаривая с ней, как с упрямым ребёнком, — напомню, что вы официально возвысили меня над позицией насекомого под ботинком, поэтому буду доносить информацию прямо: вы больны. — Ханджи дрогнула. — И вам становится хуже. Если вы думаете, что сможете обмануть человека, который несколько месяцев рассказывал вам об этом заболевании, то очень ошибаетесь. Где вы были в то время, пока не приходили ко мне? После нашей последней встречи?       Ханджи, вдруг ощутив себя невероятно слабой, прикрыла глаза. В виске болезненно колотился пульс.       — Это не твоё дело.       — Моё. Если вы не лечитесь, то и не выздоравливаете, а я, пусть и неосознанно, но взял ответственность за ваше состояние. Полагаю, вы были в острой фазе после суда. Верно?       — Это. Не твоё. Дело, — выцедила она, выталкивая слова изо рта, не понимая, почему всё еще позволяет ему это, почему чувствует такую усталость. Даже пальцем не пошевелить… — Я была в отпуске. Заслуженном.       — Полагаю, на больничном? — скептически спросил он, и Ханджи сморщилась. — Это очень серьёзно, Ханджи. Если ничего с этим не делать, вы просто сойдёте с ума. И то, что это произошло из-за ухода господина Аккермана…       Хлопок. Зик отвёл голову, ощутив жгучий удар по щеке, и Ханджи, глядя ему прямо в глаза, с ослепляющей болью, что плескалась в оставшемся зрачке, процедила:       — Никогда не называй этого имени.       Зик молчал. Потом медленно выпрямился, глянув на неё. О, как она сейчас была незнакома ему и знакома одновременно — уязвлённая, разбитая, едва-едва собранная по кусочкам, хотя те, конечно, то и дело норовили упасть. И тогда она наверняка поднимала их, поднимала… Спешно приклеивала на место. Здесь, здесь. Кажется, здесь. Но почему всё такое хрупкое? Почему сыплется из рук? Ханджи не понимала этого, но он — знал. И, несмотря ни на что, пытался помочь ей. Зачем ему Ханджи Зоэ, сошедшая с ума? Так не пойдёт.       — Послушайте меня, Ханджи, — куда более мягким голосом начал Зик, — я знаю, что это больно. Видите ли, когда вы совершали свой очаровательный обман, выдавая себя за свою «знакомую», я услышал много подробностей вашей жизни. Где вы родились, кем были, что с вами произошло. Не знаю, что сподвигло вас… доверять мне, — он даже испустил смешок, до сих пор поражаясь её авантюре, — но, тем не менее, вы это сделали. И пути назад нет.       — Я уже жалею об этом, — Ханджи оттолкнула его руку, ступила в сторону. И всё же не вышла из комнаты. — Я не думала, что всё так обернётся. Не должно было произойти.       — Но жизнь вносит свои коррективы, верно? — на выдохе ответил Зик, поворачиваясь за ней. — И теперь всё так, как есть. Только я могу вам помочь, но почему вы противитесь? Почему пытаетесь спрятать то, что и так лежит на виду?       Ханджи недоумённо повернулась. Почему?! Да потому что она едва справлялась с жизнью! С тем, чтобы шевелиться, вставать по утрам, дышать! Каждый шаг давался ей с огромным трудом — и только работа заставляла её двигаться дальше. Работа, работа, работа. Что бы она делала без неё? Кем была? Как вообще нашла бы в себе смелость уехать с фермы Моблита, на которую тот отвёз её, поняв, что дело плохо? Уговорив Эрвина? Ханджи даже не запомнила первых двух недель — кажется, она пробыла в бреду. В кошмаре, беспамятстве… Не знала, ела ли вообще, кто о ней заботился, какие люди её окружали. И всё же это закончилось. Слава всем богиням стен. И, запечатав себя изнутри, Ханджи поняла, что нужно жить дальше. Дышать. Вставать по утрам. Работать. Пусть даже… и без него.       Того, кто её покинул.       Ушёл.       Бросил.       Ублюдок, ублюдок, ублюдок.       Темнота — вот что она видела теперь, когда вспоминала его лицо. Точнее, когда сознание заставляло вспомнить его, вытаскивая из недр памяти то, что сидело клинком в сердце: его руки, его запах, его голос… Всё это, похороненное под чернотой. Щупальца тьмы, что опутывали её разум, — вот чем стал тот, кто уже ушёл.       Думал ли он о том, что станет с ней? Предполагал ли? Наверное, нет. Потому что сбежал, даже не попрощавшись. Да и к чёрту его. К чёрту, к чёрту…       Ханджи поняла, что застыла, глядя в одну точку в полу, — она часто так отключалась, и люди иногда замечали это. Моргнув, выпрямилась.       — Я не хочу этого делать, — сухо, но дрожа голосом, начала она. — Говорить с тобой. Обсуждать, что произошло. Я уже жалею, что тогда пришла к тебе, что не могла себя контролировать. Это было сильнее… моей воли. Сильнее меня.       — И вас это не убеждает? — Зик сунул руки в карманы штанов. — То, что вы постепенно теряете контроль? Или думаете, что само образуется? Утихнет, если не замечать?       Ханджи поджала губы. Именно так она и думала. Точнее, надеялась на это. Стреляла на авось. Рисковала.       — Нет, — всё-таки ответила Ханджи. — Я знаю, что это так не работает. Ты ведь рассказывал мне.       — И что же?       — Просто для того, чтобы исправить всё, мне придётся вспоминать.       — Про господина Аккермана? — он выгнул бровь, и Ханджи вздернула голову, леденея от ярости. Да как посмел! Ублюдок. Она же сказала ему, сказала…       И всё же сил не нашлось. Даже на сопротивление.       — Да, — так, словно это ударило её, выдохнула Ханджи, крепко сжав в пальцах блокнот. — Да. А я не хочу. Только не сейчас, когда вокруг так много дел.       Зик скептически осмотрел её, потом закатил глаза. Потянув на себя ручку двери, сказал:       — Так уж и быть. Но, видите ли, госпожа Зоэ, я многим вам обязан, и последнее, чего мне хочется — чтобы у вас тоже взорвался мозг, — он ухмыльнулся, задерживаясь в проёме. — Поверьте, я знаю, что это такое. Не понаслышке.       Ханджи криво улыбнулась, немного расслабляясь. Опустила плечи.       — Ладно. Я учту.       — И, если что… — уже выходя, Зик остановился, не глядя на неё. — Я не в обиде. За тот день, в тюрьме. Думаю, вы поступили правильно.       — Ты правда так считаешь? — фыркнула Ханджи, шагая за ним. — И дал бы ещё пару раз вырвать тебе глаз?       — Возможно, — улыбнулся он, закрывая за ними дверь. — Как минимум, мы остались в расчёте. Осталось сделать так, чтобы мой всякий раз предательски не отрастал.

***

      Армин нёсся по коридору разведкорпуса, почти сшибая с ног тех, что встречались ему на пути, и, повышая голос, кричал:       — Дорогу, дорогу!       Солдаты отскакивали от него, как от прокажённого, но, глядя вслед, смеялись — уже привыкли видеть его таким. С тех пор, как Арлерт начал работать под командованием госпожи Зоэ и выполнять её поручения, расписание паренька стало исключительно плотным: его постоянно забирали для исследований, и хотя поначалу казалось, что, почти освобождённый от тренировок и дежурств, Армин должен отдыхать, но наоборот — гонялся он пуще прежнего. Видать, не так-то просто работать под командованием Ханджи Зоэ!       И всё же это было так. Обнявшись со старыми чертежами, которые майор «вот прямо сейчас, очень-очень надо!» попросила принести из кладовки, Армин бежал по коридору первого этажа, минуя повороты и углы, только чудом ни с кем не столкнувшись. Но, завернув к очередному выходу, вдруг запнулся — и сделал это так резко, что оступился и грохнулся на пол. Чертежи разлетелись по сторонам.       Девочки-солдаты, что оказались у него на пути, рассмеялись: так забавен был вид неловко развалившегося перед ними Армина Арлерта. Одна из них, Элиза, присев на корточки, любезно подала ему чертёж:       — Это твоё? — Глазки её засияли. На её скромный взгляд, Армин очень изменился, когда начал работать в исследовательском отряде: то ли дело в постоянной занятости, то ли в повышении статуса, то ли новой причёске, которой он обзавёлся месяц назад… Сказал, что при очередном испытании случайно поджёг волосы. Пришлось отрезать покороче. — Ты не бегай так, а то однажды упадёшь и сломаешь ногу.       — Ну, это вряд ли, — смущённо хмыкнул Армин, поднимаясь. — Я же титан. Все царапины на мне зарастают быстро. Эм… — увидев среди девушек ещё одну, очень ему знакомую, кивнул. — Привет, Микаса.       — Привет, — та скептически оглядела его. — Куда ты?       — Да вот… — он спешно собрал с пола бумаги и чертежи, то и дело поправляя волосы, и девочки, стоящие рядом, игриво захихикали. — Заклай попросил несколько образцов сделать на последней демонстрации, поэтому снова будем заниматься ошейниками. А потом ещё новое УПМ, форма…       — Да вы постоянно работаете! — возмущённо сказала ещё одна разведчица — Мирена. — Госпожа Зоэ отняла у тебя всё время. Ты хоть с друзьями видишься? На свидания ходишь?       И вновь хихиканье. Армин, выпрямившись, растерянно посмотрел на них.       — А? Свидание?..       — Не слушай их, — сказала другая, серьёзная Кайла, отряхивая его рубашку от пыли. — Они просто шутят. А ты иди-иди, не задерживайся. А то там тебя уже наверняка заждались.       Торопливо кивнув, Армин убежал, и девочки ещё какое-то время кокетливо смотрели ему вслед — все, кроме Микасы, само собой. А когда он ушёл, Мирена ахнула:       — Это безнадёжно…       — О чём вы? — спросила Микаса, поглядывая на них. — Что безнадёжно?       — Ну… это самое, — улыбнулась Элиза, но махнула рукой, заметив её непонимающий вид. — Хотя что с тебя взять, вы же друзья детства. Наверняка и не замечаешь, как он похорошел. Вы редко теперь общаетесь, верно?       Микаса поджала губы и оглянулась туда, где недавно исчез Армин.       — А жаль… — не дожидаясь ответа, тоскливо протянула Мирена. — Тогда можно было бы разведать обстановку. Хотя из тебя, Микаса, порой и слова не вытянешь!       — Да о чём вы? — искренне недоумевала она. Чем больше времени ей приходилось проводить с женской частью корпуса, бывая на дежурствах, тем сильнее это начинало её раздражать — непонятные сигналы, которые подавали ей девочки, полунамёки и шутки. Ей казалось, что они говорят на каком-то другом языке, которому её никто никогда не учил. — Если у вас есть какой-то вопрос к Армину, то можно просто подойти и задать его. Он не откажет.       — Ага, — натянуто ответила Кайла, переглянувшись с подругой, — само собой. Такие, как он, «женаты» на своей работе. И что-то я не видела, чтобы он ухаживал хоть за одной девочкой. Зато тебе везёт, Микаса, — с налётом недовольства вздохнула она. — Тебе можно ни за кем и не бегать. Сами гоняются.       — Ага, особенно Форстер, — иронично добавила Элиза. — Я-то вижу, как он на тебя смотрит. И называет так ласково… Мика. Признайся, у вас с ним тайный роман, да?       И посмеялись. Микаса смотрела на них, ничего не понимая: какой, к чертям собачьим, роман? С кем? С Флоком?! Теперь и ей хотелось расхохотаться. Что за глупость! Да, за последние полгода он и правда часто ей надоедал, но Микаса сносила это к свойствам его характера — Флок просто любил внимание. Любил, когда вокруг него крутятся, восхищаются его талантами, задают вопросы. А с тех пор, как он высказался на суде за Эрвина Смита, то и вовсе купался во всеобщем обожании. Девочки улыбались ему, мальчики высказывали уважение. То, что обыкновенный солдат так открыто выступил против главнокомандующего, впечатлило практически всех.       Кроме Микасы, само собой. Ей просто было всё равно.       — Я не знаю, что там у него на уме, но я к этому не имею никакого отношения, — мрачно сказала она, чувствуя, что хочет уйти: эти темы были непонятны ей, а оттого и неприятны. — Ладно, я пойду. Скоро дежурство.       — Давай-давай.       Микаса быстро ступала по коридорам корпуса, поправляя ремень ружья на плече, чувствуя, как невольно начинает прикипать к щекам кровь, — в последнее время, чем чаще она слышала такие разговоры, тем сильнее они её смущали. Микаса скучала по детству — времени, когда всё было проще. Когда общение с мальчиками являлось просто дружбой, а не чем-то иным, имеющим двойной подтекст. Когда разговоры шли только о пустяках или вещах настолько серьёзных, что не оставалось места для чего-то ещё. И они были совсем иными…       Решив сократить путь через задний двор, она спустилась по небольшой лестнице, толкнула дверь и сразу же почувствовала запах табака — кто-то курил. Но едва она повернула за угол, чтобы сделать выговор…       — Эрен?       Да, это бы он. Стоял, прислонившись плечом к стене, держа в руках самокрутку, и Микаса растерялась — не ожидала встретить его. А ведь наверняка Эрен сразу понял, кто это, — узнал голос. И всё же сначала сделал ещё одну затяжку, медленно её выпустил — и только потом посмотрел на Микасу через плечо. Улыбнулся.       — Привет.       Она потупилась. Вся спесь и недовольство разом спали с неё, обнажив уязвимость и смущение. Взяв себя в руки, Микаса выпрямилась. Состроила хмурый вид.       — Ты ведь знаешь, что не должен здесь курить.       Эрен хмыкнул, а потом демонстративно затушил самокрутку о стену и положил окурок под лежащий рядом кирпич. Отряхнув руки, развёл ими в стороны.       — Вот так?       Да, так. Но в последнее время Микаса не понимала, как разговаривать с ним. Он очень поменялся — как и все они, — но как-то иначе, в другую сторону. Теперь Эрен не стригся, и за последние девять месяцев его волосы отросли, заставляя стягивать их в короткий хвост. Он стал иначе ходить, иначе говорить, иначе смотреть — но, самое главное, она перестала его чувствовать. Было что-то раньше, что соединяло их, — её тяга к нему, его ответ, их дружба. Да, дружба… Микасе стало горько. За последние месяцы эта нить, и без того хлипкая, начала истончаться, и если раньше она могла предугадать, когда он зайдёт в комнату, что чувствует, какое у него настроение, больно ли ему, — то теперь не ощущала почти ничего. Эрен стал далёким эхом, тенью на границе разума. Призраком.       Эрен тоже смотрел на неё. Странно-пристально, с оттенком чего-то такого, что она не могла расшифровать. Будто в его голове роилась тысяча вещей — и он постоянно копался в них, перебирая, отыскивая нужное, анализируя, сверяя с действительностью. О чём же Эрен думал? Чего хотел, когда так смотрел на неё?       — Ладно, я пойду.       Он отклонился от стены, ступил мимо, и примятая трава шелестела под его сапогами, когда Микаса остановила его. Схватила за локоть.       — Погоди. — Сглотнула. Страшно. — Я хотела… спросить насчёт Армина.       — Что? — Эрен выгнул бровь. Другой. Совсем другой. — Что-то случилось?       — Но… — Микаса откашлялась, опустив голову. Придумала на ходу: — Он вроде бы говорил, что хочет встретиться. Всем вместе. Как раньше.       — Правда? — в его голосе звучала ирония. — А я думал, мы и так встречаемся. В столовой, в коридоре.       — Не… так, — словно обжёгшись его тоном, Микаса отпрянула. По коже прошёл мороз. — Вы живёте в одной казарме, но я знаю, что бывает и парой слов за день не перекидываетесь. Он говорил, что ты мало с кем общаешься сейчас… Что случилось? Я много раз спрашивала, но ты не говоришь. Всё в порядке?       Эрен положил руки в карманы, посмотрел перед собой — задумчивый прищур ярко-зелёных глаз.       — Флок рассказывал мне кое о чём.       — О чём? — вспыхнула Микаса. Что этот ублюдок ему наговорил?! — Если он несёт чепуху, то…       — Нет, — взгляд Эрена не поменялся. — Он сказал, что год назад заключил с тобой пари. Насчёт меня. Это ведь так, верно?       — Ну... — Микаса смутилась. Теперь это казалось таким неважным… Сущей глупостью, ушедшей давным давно. — Да, но я не восприняла это всерьёз. Флок ведь…       — Ты проиграла, — вдруг сказал Эрен, и она опешила. — Мне стало лучше. По-своему.       Микасе хотелось грубо встряхнуть его, выпалить: разве это «лучше»?! Лучше то, что он отдалился от них? От своих друзей? От Армина, от неё, от всех остальных? И всё же отчаянная прямота его глаз пугала её. Кто этот человек?       — Что?.. — она едва шевельнула губами. — Что ты такое говоришь?       — И не затягивай с исполнением желания, — отворачиваясь, перебил её Эрен. Дёрнул уголком рта — так, словно эта тема была ему неприятна. — Долги надо возвращать.       И ушёл, захлопнув за собой дверь. Микаса замерла, вцепившись пальцами в ремень ружья. Тело дрожало, на веках накипали слёзы. Что же случилось со всеми ними? И почему? Эрен стал таким холодным, далёким… Где же тот мальчик, которого она защищала в детстве? Тот, который хотел всех их спасти — даже ценой собственной жизни? Что случилось с ним? И почему она больше не чувствует его?..       Микаса не знала. И боялась, что никогда не сможет узнать.

***

      Эрвин Смит постукивал кончиком карандаша по отчёту — такие лежали перед каждым, кто находился за большим столом переговоров в здании Военной полиции, во главе которого восседал главнокомандующий Дариус Заклай. Тема обсуждения на этот момент была такова — пленные марлийцы, что в очередной раз пытались устроить голодовку и бунт.       — Мы не можем держать их так долго, — сказал один из заседающих, господин Росстер, недовольно шевеля пышными усами, — за последние пять месяцев мы смогли захватить ещё два марлийских корабля, и пленных становится больше, но толку от них никакого нет! Мы только кормим их за свои деньги, а их, извините, уже больше двухсот человек! Ещё и требуют статуса военнопленных по международным нормам!       — Можно устроить их на каторжные работы, — вздохнул представитель гарнизона — господин Чаксвиль, — у нас как раз осталось ещё много мест за стеной Мария, которые нужно раскопать, или просто отправим их в шахты на добычу угля. Пусть тунеядцы работают на благо общества.       — И всё же, господа, — послышался низкий женский голос, — я настаиваю на более цивилизованном решении проблем. Эти люди готовы сопротивляться, да, но рано или поздно они вернутся в Марли, и нужно представить островитян с наилучшей стороны. Пусть и в роли завоевателя.       Эрвин коротко улыбнулся. Ему нравилось, как говорит Елена — она считалась представителем независимого населения Марли, что стояло на стороне Парадиза, и всегда высказывала ценные замечания на заседаниях. Речь её была корректной, здравой, очень лаконичной. А он любил людей, которые умеют доносить информацию, не распаляясь в чувствах.       — И что нам нужно делать? Устроить их работать в какой-нибудь магазин или на завод, чтобы они потом умудрились всё спалить?! — фыркнул Росстер, пройдясь по Елене презрительным взглядом — многие всё ещё были против, что её приглашают на встречи Совета. — Вашим соотечественникам нужно научиться себя вести! Мы содержим их на деньги элдийцев, не бьём и не пытаем, а они ведут себя, словно свиньи! Да ещё и умудряются швыряться едой!       — И всё же, — успокаивающе начал Дариус, поправляя очки, — эту проблему решить как-то нужно. Я понимаю, что оставлять их так, как сейчас, бессмысленно, но если мы хотим наладить контакт с материком, то действительно должны проявлять лояльность и к пленным.       — Госпожа Зоэ передала мне предложение по поводу пленных, — Елена заглянула в бумаги. — Она считает, что среди них можно выделить тех, кто поможет непосредственно на благо общества: в последнюю вылазку, захватив корабль, мы подобрали несколько инженеров, врачей и других специалистов. Она хотела бы поработать с ними. Предложить нормальные условия в обмен на работу.       — И они будут работать?! — возмущённо фыркнул Росстер. — Очень сомневаюсь! За эти месяцы мы перепробовали много вариантов, но кроме насилия они ничего не понимают! Видимо, нам остаётся только ждать прямого контакта с Марли.       — Это если ещё этот контакт состоится, — буркнул его сосед — лорд Джартон. — Пока что это похоже на сказки.       Эрвин усмехнулся. Нетерпение, нетерпение… Как это типично для всех, кто сидит здесь: хотят получить всё разом — не ожидая, не отдавая, не жертвуя.       Он презирал их. И всё же ему приходилось улыбаться.       — Марли изнемогает, — начал Эрвин, повысив голос, и все повернулись к нему. — Три месяца войны сделали своё дело. Их флот трещит, ресурсы тают, а коалиция только набирает силу. Они пытают удачу, высаживаясь к нашим берегам, но раз за разом терпят поражение. Скоро Марли поймут, что их ситуация безвыходна, и им придётся принять наше предложение.       — Если это «предложение» вообще до них дошло, — сказал Джартон, окидывая Эрвина презрительным взглядом. — Вы удивительно самонадеянны, господин Смит.       Конечно, самонадеян. Эрвин ведь сам заварил всё это — и до сих пор считал, что поступил правильно. Он предпочитал выжидать добычу — выжидать терпеливо, скромно. Возвращённый на материк Перевозчик был не допущением, случайной ошибкой или вынужденной жертвой, — а подарком. Небольшим флажком, который гласил: «Мы можем дать вам это. Пока. А что сможете дать нам вы?». Иллюзия возможности, шанс на победу — полный обмана, полный заблуждений. Пусть считают, что раз у них есть Челюсти и Перевозчик, то они могут хоть что-то. Пусть попробуют. А потом, когда у них ничего не выйдет, перечитают его письмо ещё раз.       — В любом случае, мы должны наблюдать за положением вещей на фронте, — продолжил Эрвин, со вздохом подаваясь к столу, — а после, если Марли совершенно зайдёт в тупик, попробуем связаться с ними иным способом, — отодвинув от себя отчёт, он указал на Елену. — Благо, мы имеем на это возможность.       — Это так, — кивнула она. — Я помогу вам связаться с Марли. Они не смогут проигнорировать столь… интригующий контакт.       — А что по поводу пленных? — не унимался Росстер. — Что делать с этими ублюдками? Они подожгли ангар! Если так пойдёт дальше, они устроят ещё один бунт или перережут парочку солдат! Помяните моё слово!       — Предлагаю завтра же отправить группу дознавателей, чтобы установить зачинщиков, — сказал Заклай. — Решаем проблемы постепенно. Их — в изолятор, на жёсткий режим. Остальным — объявить, что если ещё один ангар загорится, паёк урежут у всех. Коллективная ответственность работает безотказно, — он устало посмотрел на Елену. — И передайте мне запрос госпожи Зоэ. Мы его рассмотрим и, думаю, дадим ей допуск к некоторым из пленных.       — Спасибо, — кивнула та, пододвигая к нему бумаги, — я ей сообщу.       — Ещё кое-что, господа, — Дариус сложил руки на столе. — Я хочу сделать объявление. За последние полгода распределение ролей очень изменилось, возникло много новых должностей, а тщательно следить за всем этим я возможности не имею, поэтому учреждаю официальную инспекцию корпусов.       Над столом прокатилась волна недоумения. Все переглядывались — какая ещё инспекция корпусов? Что за чушь?       — Это будет подконтрольный только мне человек, — продолжал Дариус. — Инспектор будет следить за проблемой коррупционного характера: проверять снабжение, финансирование, складские остатки, любые перемещения имущества корпусов. За ним остаётся право запрашивать любые отчёты, проводить внезапные ревизии, а также опрашивать личный состав без присутствия командиров. Доступ к любым документам корпусов, любым объектам и любым совещаниям… имея возможность приходить без предварительного согласования, само собой.       Заседающие забормотали.       — А не слишком ли много ответственности для одного-единственного человека? — недоумевал представитель гарнизона, и Дариус поднял на него строгий взгляд.       — Осуждать действия доверенного мной человека — значит, осуждать мои. Вы готовы пойти на это, господин Чаксвиль?       За столом зашумели. Конечно, на это никто идти не хотел, да и предложение звучало спорно. Прежде такого не случалось — да, иногда в корпусах устраивались официальные проверки и ревизии, но так, без предупреждения… Конечно, это нервировало. Особенно тех, кто не привык к строгому следованию правилам.       — И кто же этот «герой»? — неуверенно спросил Росстер, переглядываясь с соседями. — Не меньше, чем сверхчеловек, раз возлагает на себя столько дел?       Дариус иронично приподнял уголок губ.       — Узнаете, когда инспектор соизволит прийти. А теперь свободны.       Заседающие разошлись, переговариваясь: кто-то остался откровенно недоволен и осуждал решение Дариуса, другие были насторожены, а третьи, скорее, заинтересованы — они впервые слышали о таком нововведении, но пока не знали, что оно им принесёт.       — Спасибо, что позволяете Елене присутствовать на заседании, главнокомандующий. — Эрвин подошёл к Заклаю, заведя руку за спину. Благодушно улыбаясь, опустил голову. — И хотя многие были против, я считаю, что её вклад имеет ценность.       — Я согласен с этим, — отстранённо ответил Дариус, протирая стёкла очков. — У неё острый ум и мягкий язык. Всем, кто привык сидеть за этим столом, давно стоило услышать иную точку зрения, но мало кому это нравится. Что ж, им придётся смириться.       Наконец он поднял на Эрвина взгляд. И хотя прошло много месяцев, все видимые конфликты, связанные с тем судебным заседанием, вынужденно улеглись, а Дариус будто смирился с поражением — в его глазах блеснула стальная натянутость, говорящая о том, что он ничего не забыл. И всё же отвернулся — так, словно это не имело значения.       — И учреждение инспектора — тоже прекрасная идея, — добавил Эрвин, который все эти месяцы вёл себя словно паинька: он не хотел обострять ситуацию ещё сильнее, пока на посту главнокомандующего сидит Заклай. — Ничего не могу сказать за наш корпус, но остальным не хватало контроля.       — О, слабо сказано, — посмеялся тот, вставая с места. — Я давно хотел ввести нечто эдакое, что потреплет нервы нашим славным командирам. Нам всем нужно слегка встряхнуться, не правда ли?       Дариус ступил к двери, но в его голосе прозвучало нечто такое, что Эрвину не понравилось.       — Полагаю, инспектор будет исключительно строг? — сделав ещё одну попытку в любезность, улыбнулся он. Дариус усмехнулся.       — Скажем так… у него есть свой взгляд на общее положение вещей. А вам, господин Смит, я советую подвязать хвосты. Потому что, насколько я знаю, ваш корпус будет первым.

***

      Ханджи суматошно бегала от одного конца стола к другому, сверяя расчёты по взрывающемуся порошку: и хотя, казалось, всё уже давно было сделано и подготовлено, она раз за разом старалась найти новую, более совершенную формулу — ту, что станет универсальной и никогда не будет давать осечек. Об этом Ханджи думала день и ночь, а ещё помогала в разработке новой системы УПМ, которую планировали ввести в использование к осени — что-то между старым устройством и УПМ ликвидаторов, основой которого являлись не клинки, а пистолет.       В лаборатории дурно пахло — она снова сожгла что-то, но, едва помощница успела потушить возгорание, бросившись к столу с мокрой тряпкой, Ханджи метнулась к другой точке — так, словно ничего не случилось. И подобным образом проходил каждый день.       — Нет, что-то здесь не так… — хмурилась она, пока несколько ребят из её отряда открывали окна и двери, проветривая помещение, выгоняли из комнат удушливый дым. — Я вот думаю: а что случится, если кто-то, кто будет носить ошейник, встанет под солнечное пекло, а? Или пойдёт в баню? Или решит принять горячую ванну? Будет обидно взорваться по такому пустяку!       — Ну, мы ведь обсуждали уже это с вами, командир! — воскликнула помощница, молодая девчонка по имени Далия, которую приняли в отряд четыре месяца назад. — Им нужно будет соблюдать меры предосторожности!       — Да, но… — Ханджи стояла у доски, исписанной мелом, задумчиво дуя губы. — Зик сказал мне, что даже не заметил, как взорвался, а значит, в этот раз толщина металла была слишком… эм-м… — она почесала карандашом затылок, — недостаточной? Странно, но мы уже использовали её в прошлый раз, и…       — Я пришёл! — на пороге появился запыхавшийся Армин, который нёс в руках кипу чертежей и бумаг. — Вот то, что вы просили, госпожа Зоэ!       — А? — та удивлённо обернулась, но махнула рукой. — Спасибо, Армин. Мне уже не нужно.       Мальчик чуть не выронил их на пол: а так спешил! Даже упал по пути! Но, уже смирившись с характером своей начальницы, он подавил вздох, пригладил волосы, всё ещё не привыкнув к новой стрижке, и, поймав сочувствующий взгляд Далии, принялся относить чертежи к столу — пусть лежат. Вдруг понадобятся? Лучше так, чем снова искать их в кладовой. Как-то всё это классифицировать бы, перебрать, заняться шкафом… но туда ему даже смотреть было страшно. Армина вообще пугала безразмерность хаоса, в котором, казалось, могла существовать только Ханджи Зоэ.       Она тем временем уже забыла и про чертежи, и про вспышку пороха, и про толщину ошейника — в её мысли вновь вползли подробности разговора с Зиком. Прошло всего несколько часов, а Ханджи до сих пор думала об этом — и не могла представить, что делать дальше. Даже допускать такое казалось опасным — и не только с точки зрения здравого смысла, но и с того, что она просто представить не могла, во что превратится во время таких встреч. Как вообще можно углубляться в то, что так сильно болит? Открыться кому-то?       Ханджи вздрогнула, когда её окликнули, и обернулась: на пороге оказалась долговязая фигура, что доставала макушкой до самого верха двери. Елена. Ханджи никак не могла привыкнуть к ней — рост этой пугающей женщины просто поражал.       — Прошу прощения, госпожа Зоэ, — переступив своими длинными ногами порог, как и всегда, одетая с иголочки, в мужском костюме, та подошла к столу. — Я только что с заседания. Главнокомандующий готов предоставить вам возможность пообщаться с пленниками, если вы найдёте для себя пользу в этом.       — Угу, — Ханджи нахмурилась, вновь отвернувшись к доске. И хотя Елена всегда вела себя корректно и мягко, она всё равно чувствовала себя некомфортно рядом с ней. Было что-то в этой женщине… пугающее. И не только из-за роста, нет. Просто… её глаза. Такие большие, почти чёрные, и это лишённое эмоций лицо, которое иногда растягивалось любезной улыбкой: мороз по коже. Чего не сказать о её коллеге, Оньянкопоне. Вот с ним Ханджи быстро нашла общий язык. — Я рада. Спасибо большое. Эрвин вернулся?       — Когда я уходила, он был ещё там. — Елена неторопливо оглядела помещение, и Ханджи вновь ощутила нечто липкое: будто трогают не просто комнату, а её саму. — Тут пахнет. Вы проветривали?       — Да! — улыбнулся Армин, встревая в разговор. За месяцы интенсивной работы он, как и любой человек, наделённый особой чуткостью, начал понимать, когда лучше вставить слово: сразу ощущал повисшее в воздухе напряжение. — У нас произошла небольшая авария, но ничего. Как всегда.       — Ясно. — Ханджи загривком ощутила — Елена вновь растянула на губах эту жуткую улыбочку. — И хотела сказать ещё одно. На заседании Заклай объявил, что учредил должность инспектора корпусов…       Она вкратце передала им новости. Все слушали с особым интересом.       — Ещё одни проверяющие? — Ханджи насмешливо переглянулась с членами отряда. — Это не те, надеюсь, кто ходили к нам перед судом?       — Вряд ли господин Заклай совершил бы эту ошибку повторно, — осмысленно пробормотал Армин. — И те люди были полицейскими, а тут — лично доверенный ему человек… Интересно. Кто он?       — Никто не знает, — пожав плечами, сказала Елена. — Полагаю, это сюрприз. Я рассказываю это для того, чтобы вы были готовы и понимали, что стоит быть поаккуратнее с взрывчатыми веществами. Если этот инспектор решит, что…       — Да-да, я поняла, — не выдержав, раздражённо махнула рукой Ханджи. — И не с такими справлялись. Спасибо, Елена. Очень благодарна вам за ваш… вклад.       Уважительно поклонившись, та сцепила за спиной руки и так же, как и вошла, чуть пригнув голову у проёма, вышла из домика.       — Думаете, нам нужно опасаться? — встревоженно спросила Далия. — А вдруг и правда этот инспектор — настоящий зверь? И начнёт запрещать нам что-то? Или оштрафует?!       — В любом случае… — протяжно вздохнула Ханджи, — я не собираюсь менять тактику работы. И никакой «инспектор» меня не переубедит. А если попытается — может засунуть претензии себе в зад.       Отряд ухмыльнулся, переглядываясь, и она, вдруг поняв, что очень-очень устала, отложила мел на доску и отряхнула руки.       — Я пройдусь. А вы… уберите тут всё, — неопределенно махнув рукой, Ханджи направилась вон из домика. — И можете потом отдохнуть. До вечера, думаю, я вас не потревожу.       — Ура! — вырвалось у Далии, но тут же она осеклась: — То есть… Ой, какая жалость! Мы будем ждать вас, госпожа Зоэ. Удачно погулять!       Ханджи хмыкнула, удаляясь по зеленеющему двору корпуса в сторону самого здания — вспомнила, что ей нужно кое-что сделать на сегодня. И заняться она этим собиралась в полном одиночестве.

***

      С тех пор, как Ханджи покинула ферму Моблита относительно здоровой, пусть и с весьма сомнительным душевным состоянием, он писал ей стабильно раз в полторы недели. Её это даже забавляло — его искренняя забота о ней, усилившаяся тогда, когда они были вдалеке друг от друга. В те недели, что она провела у него, окружённая его бесконечными племянниками, запахом молока и хлеба, звуками природы за окном и утешающим одиночеством, Ханджи и правда переосмыслила многое. Пришлось. Поняла, как часто доставляет проблемы близким — и как они много готовы сделать для неё, а она, кажется, забывает об этом. Что есть те, кто готовы бросить ради неё дела, заботы, привычную жизнь — и примчаться, прямо как тогда, после суда. Ведь если бы не Моблит, если бы не его беспокойство о ней, если бы в тот день он не оказался рядом… кто знает, чем бы это всё закончилось?       Ханджи забралась на крышу корпуса, намереваясь прочесть его очередное письмо, и, усевшись на тёплую от августовского солнца черепицу, подтянула к себе ноги и испустила выдох. Доставая из кармана конверт, который забрала ещё с раннего утра, но до сих пор не распечатала, улыбнулась. Бежевый — с аккуратным убористым почерком. Моблит всегда писал таким, особенно когда переделывал её бесконечные отчёты, созданные в таком хаосе, что даже Ханджи порой не понимала, что к чему. А вот он понимал — и упрямо работал над ними, сражаясь с её кривыми буквами, будто с непослушными дикими зверьками. Ох, Моблит-Моблит…       Смахнув слезу с щеки, только здесь, на крыше, казалось, в силах проявлять чувства, Ханджи распечатала конверт, подцепив краем ногтя. Достала само письмо, прочла…       «Госпожа Зоэ!       Надеюсь, у вас всё хорошо. У меня так точно, но о вас я ещё волнуюсь. Признаться, вы пишете в таком небрежном стиле, что мне иногда кажется, что вам неинтересно мне отвечать…»       Ханджи усмехнулась, смахнув ещё одну слезу. Дурачок.       «Мы полным ходом собираем урожай. Знаю, что писал вам об этом ни один раз, но напоминаю: приезжайте! У нас будут великолепные арбузы, да и виноград ничего. Отец, конечно, вино делал только для домашних, но я решил расширить ассортимент — вдруг удастся продавать своим? Или отсылать, например, вам? Хотя вам лучше не пить, госпожа Зоэ. Вот приедете сюда — и можно будет. Тем более, девочки о вас вспоминают и говорят, что им скучно. Вы обещали им в следующий раз привезти руку титана. За язык вас никто не тянул!»       Ханджи уже почти не видела строк — она просто смеялась и плакала, всхлипывая, сотрясаясь плечами, и что-то истерическое, сидящее глубоко в сердце, рвалось оттуда, как порой рвётся из упряжи буйная лошадь. Ханджи даже не понимала, почему плачет — неужели Моблит пишет что-то грустное? Нет. Он просто любит её.       Любит…       «Так что, не вижу никаких причин мне отказывать! Уверен, вы там набрали на себя кучу дел, но уж приехать на пару дней сможете. Никто не денется! А у меня для вас новость — и, честно говорю, я сообщу вам о ней только тогда, когда увижу лично. Так что, если любопытство ещё не оставило вас, и вы имеете некое беспокойство о моей жизни, предлагаю угодить моему требованию. Жду вас в следующие выходные. Или ещё в следующие, если получится. А так всех благ! Жду ответного письма.       Всегда ваш, Моблит       P.S. Нет, правда. Вам лучше явиться не позже сентября, а иначе новость уже будет не актуальна, и я обижусь.       P.P.S. Знаю, что вы очень забывчивы, поэтому раскрою тайну: я наконец-то женюсь. Все дела закончены, поэтому свадьба планируется в первой половине осени. Приглашаю вас и многих других. Но поездки на ферму это не отменяет. Жду в гости!»       — Ого, — удивлённо прогундела Ханджи, чувствуя, как у неё заложен нос. Так сильно, что отдаёт в уши. — Молодец, Моблит. Я бы забыла, само собой. Хорошо, что сказал.       И посмеялась. Своей глупости, своей неблагодарности. Её друг женится, а она понимает, что пренебрегла бы его просьбой, если бы он не сказал напрямую. Что ж, теперь точно придётся ехать… Иначе чувство вины затопит её до тошноты.       И всё же, улыбнувшись, Ханджи шмыгнула, с трудом поднялась на ноги и посмотрела на близящееся к закату солнце. Ещё не совсем рыжее — но уже и не золотое, только подёрнутое персиковой краснотой. Она потянулась, ощущая, что ей ненадолго, но стало легче. Только здесь… Только здесь.       Ханджи хотела было уйти с крыши, но остановилась, внимательно глядя на горизонт. Туда, где монументом возвышались стены — непоколебимые, неизменные для их мира. И в который раз задалась вопросом, который приносил ей боль:       «Где ты?»       Да, боль была. Острая, саднящая. Такая, что и не продохнуть — и хотя иногда казалось, что она утихала, стоило Ханджи найти новое дело, отвлечься или думать о другом, но всё равно возвращалась — неустанно, с тщательной пунктуальностью. Она даже привыкла к ней… к этой кровоточащей ране. Словно обмотать колючей проволокой сердце — и наблюдать, как оно пытается биться. Только шипов, что пронзают нежную плоть, уже не вытащить. Они стали его частью. И раз за разом, с каждым стуком, пока это бедное сердце качало кровь, — впиваются глубже.       Впрочем… можно привыкнуть даже к этому…       Ханджи утёрла лицо, ощущая, как слепит закатное солнце её единственный глаз, — залезает под стекло очков, словно воришка. Интересно, а видит ли он это закатное солнце? Смотрит ли на него так же, как смотрит сейчас она? О чём думает? Вспоминает ли о ней? Или, как и всё, что оставил за плечами, решил поселить в прошлом?       Ханджи не знала. И не была уверена, что хочет знать. Зрачок ещё не заполонили тени — следствие исцеляющего письма Моблита, что помогло ненадолго приоткрыть дверцу чувств. А в остальном… остальном…       Нужно работать. Это единственное, что ей остаётся взамен того, что ушло.