Степень безумства

      Барак, где содержались пленённые элдийцы, находился в пределах стены Розы — в одном из старых ангаров, которые теперь день и ночь охранялись солдатами полиции. Расписание пленных было стандартным: подъём в шесть утра, скудный завтрак, четыре часа работ на прилегающем пустыре, обед, снова работы до вечера, ужин и отбой. И где-то в промежутке между обедом и продолжением работ туда наведалась Ханджи Зоэ с небольшим отрядом разведчиков — для компании и безопасности, само собой.       — Только не нужно пытаться заговорить с ними, Саша, они агрессивно настроены и не очень-то болтливы, — напоминала Ханджи, остановившись около больших амбарных дверей, — я зачитаю имена из списка, мы заберём нужных, если не будет сопротивления, оставим подарок и уйдём. Хорошо?       — Хоро… шо… — шепнула Саша, заворожённо глядя на находящуюся у неё в руках большую корзинку с фруктами. Ханджи посчитала, что раз рацион пленников так скуден, будет не лишним наладить контакт и оставить им чего-нибудь вкусненького. Ей сказали, что сейчас заключённые почти не едят, но она решила, что перед августовскими апельсинами, виноградом и яблоками не устоит никто — вдруг не удержатся? И голодовка закончится? В любом случае, лучше так, чем никак.       Прочистив горло, Ханджи постучала в большие двери, и вооружённый солдат пропустил небольшую компанию внутрь: учёную из исследовательского отряда, её юную помощницу, что голодными глазами смотрела на накрытую платком корзинку, и двух разведчиков с ружьями.       Ханджи тут же поморщилась — пахло здесь не очень. Большой барак, душный из-за летнего солнца, лишённый окон, не считая маленького, находящегося под самым потолком крыши. Повсюду койки — по большей части двухэтажные, собранные будто наспех, из грубо отёсанных досок. На полу — сено. Видимо, в этом амбаре когда-то держали животных. А вокруг — мужчины. Угрюмые, с запавшими тёмными глазами, заросшими щетиной лицами, в грязной одежде… Ханджи едва сдержалась, чтобы не выдать какую-нибудь шутку из-за неловкости. Она слышала о состоянии заключённых: мол, из-за постоянных бунтов и нарушений их то и дело лишают удобств. И если раньше водили мыться чаще, то после группового нападения на отряд солдат почти перестали. Урезали паёк, запретили стирать и чинить одежду — марлийцам всё было нипочём. Казалось, они только и ждали, когда их пребывание здесь ухудшится донельзя, и сами продолжали ухудшать его — вот теперь голодовка. Но на что они надеются? Чего хотят? Ханджи, если честно, не понимала. И всё же в каком-то смысле уважала их за упрямство — кто знает, как она поступала бы, окажись на их месте…       Почти сотня измождённых, озлобленных глаз уставилась на них в полутьме.       — Доброго дня, — Ханджи нервно улыбнулась, выпрямилась. — Меня зовут Ханджи Зоэ. Я майор разведывательного отряда, учёный-исследователь. Я сейчас зачитаю ряд имён, и эти люди должны пройти со мной, — ещё раз прочистив горло, она достала из куртки свиток и, развернув его, начала оглашать список: — Финчер Миллс, Дормак Краун, Люсин Фокс, Бенедикт Хилл…       Всего семь имён. Ханджи закончила, опустив бумагу. Пленники — кто сидя на своих койках, кто стоящие у стен, кто привалившиеся к полу — молча наблюдали за ними.       — Ну что? Кто первый? — Ханджи попыталась звучать бодрее. — Не волнуйтесь, вам ничего не сделают. Лишь зададут парочку вопросов.       — Зачем? — подал голос кто-то из полутьмы. Сухой, отчуждённый. — Нам уже задавали вопросы. Много раз.       — Это… — Её улыбка стала напряжённой. — Это другая ситуация. Вопросы другого рода.       — Какие? — шевельнулись у другой стены. Безликая, не имеющая формы тень. — У нас нет особого желания общаться с кучкой проклятых элдийцев. Лучше бы расстреляли нас. Сдохнуть бы уже поскорей.       Заключённые согласно забормотали — и Ханджи нахмурилась. Сдохнуть? Этого, значит, они хотят? Как забавно — хотят умереть, но до сих пор живы. Тогда почему бы им всем не передушить друг друга? Так, для ускорения процесса?       Она подавила неприятные мысли. Выпрямилась, разведя плечи, и голос её зазвучал суше:       — Я не обязана тратить время, отвечая на ваши вопросы. Напомню, что вы всё ещё в уязвимом положении, — с нажимом добавила она, — и я всегда могу применить силу. Вам это, судя по всему, переживать не впервой. — Изобразив усмешку, Ханджи вновь открыла свиток и начала заново: — Финчер Миллс, Дормак Краун, Люсин Фокс…       Молчание. Тягостное, невыносимое…       — А… у нас! — вдруг воскликнула стоящая рядом Саша, и Ханджи изумлённо вскинула голову. — А у нас тут есть… фрукты! — та вытянула на руках большую корзинку. — Пожалуйста, угощайтесь!       Её звонкий, полный экспрессии тон обескуражил их — видимо, пленники привыкли к чему угодно за месяцы заключения, но не к этому. Ханджи предупредила:       — Саша…       — Да я… просто! — дрожащим голосом сказала та, сделала несколько шагов и поставила корзину на усыпанный сеном пол. Сначала отступила, но потом вернулась и сдёрнула большой платок — и под ним, блеснув в слабом свете амбара, оказались фрукты — яблоки, апельсины… Ханджи заметила, что некоторые из марлийцев зашевелились. Видимо, правда давно не ели вкусностей — и голодовка обостряла ситуацию. — Вот! — Саша отступила ещё немного, но было видно, с каким желанием она смотрит в эту корзину — да уж, ей потребовалось много сил, чтобы вот так просто отдать другим еду… Удивительно, что ничего не украла. Хотя в этом ещё стоило убедиться. — Вот…       Тишина. Уже другая — полная искушения. Ханджи, сначала решившая, что это плохая идея, учитывая настроение пленных, теперь смотрела на них с любопытством: что сделают? Пока один из них не вышел вперёд. Высокий, с пшеничного цвета кудрями, довольно симпатичный и молодой, пусть и отощавший от работ.       Посмотрел сначала на Ханджи, потом на Сашу. С насмешкой — в корзинку.       — Что ж… — его голос был полон иронии. Парень наклонился и взял оттуда ярко-красное яблоко — намытое, блестящее, как с картинки. Стоящие неподалёку недоумённо переглянулись, нахмурились. — Посмотрим, что тут у вас.       Хруст. Ханджи с удивлением наблюдала, как парень пережёвывает яблоко, будто и правда оценивает его вкусовые качества — тщательно, с придирчивостью сомелье. Глянув на него, протянул:       — Вкусно… — И тут с громким звуком выплюнул прямо на пол. Поморщился, брезгливо вытер рот. — Только отдаёт элдийской гнилью.       Ханджи растерялась, Саша просто открыла рот — без возможности в ближайшее время его захлопнуть, а стоящий позади солдат вышел перед ними, едва не отпихнув её плечом, и рявкнул:       — Это последнее предупреждение, твари! — Ханджи только и успела, что усмотреть перед собой рыжеволосый затылок. Флок Форстер. — Или те, кого потребовали, выйдут вперёд, или я начну стрелять по ногам! Раз…       — Пошли к чёрту, элдийские ублюдки! — крикнул кто-то из толпы. — Не дадим им себя задавить! Не дадим!       — Не дадим! — вторили ему другие. Раздался стройный гул протестующих голосов. Ханджи оглянулась, поняв, что дело плохо, и скоро придётся звать подмогу. — К чёрту! К чёрту!       — Два… — угрожающе начал Флок, с щелчком взводя курок. Ханджи увидела, что стоящие неподалёку заключённые отступили. — Последнее предупреждение. И первой будет нога того славного парня, что осмелился выплюнуть нашу еду.       — Меня зовут Николо, — яростно бросил тот. — И тебе лучше бы запомнить это имя, элдийская мразь!       — Что ж, — обманчиво-невинно хмыкнул Флок, — тогда не буду тянуть.       Выстрел! Все отскочили, и Ханджи охнула, когда около того самого парня взлетело сено: прямо между его ботинок дымился намёк — в следующий раз будет отстреляно нечто иное. Побледнев, тот отступил. Все остальные тоже — то ли не думали, что по ним вот так начнут палить, то ли были слишком слабы для сопротивления…       Ханджи шагнула, взяла Флока за плечо. По ту сторону дверей заколотились:       — Что у вас там происходит?!       — Всё в порядке! Это случайность! — крикнула она, а потом яростно зашептала: — Прекращай. Насилие нам ни к чему.       — Иного они не понимают, госпожа Зоэ, — глухо ответил тот, не отрываясь от прицела. — А я не хочу тратить наше время. Итак, — громко продолжил он, проводя дулом ружья, заставляя пленников отступать, — начинаем заново. И если сначала выстрел был предупредительным, то теперь я церемониться не буду. Один… Два…       — Хватит, хватит! — вышел из толпы неуклюжий толстячок в круглых очках, поднимая руки. — Давайте без излишеств, господа! Я выйду.       — Люсин… — остановил его за плечо Николо. Он был выше его едва ли не на две головы. — Вы не должны…       — Ничего страшного, Николо, — хмуро ответил тот. — Мы и так настрадались. И вы не должны получать из-за того, что просто кто-то не хочет выходить.       — Я тоже пойду, — отозвался другой, высокий худощавый мужчина с длинными руками, и представился: — Дормак Краун.       — И я…       — И я тоже.       Постепенно все семь человек вышли и встали напротив. Ханджи выдавила из себя ободряющую улыбку.       — Отлично. Выстраивайтесь в шеренгу и ступайте вслед за мной. А вы… — задержавшись, она сухо оглядела остальных, — лучше бы не осложняли себе жизнь больше, чем уже есть. В любом случае, — Ханджи поправила блеснувшие на носу очки, — вы останетесь здесь настолько, насколько вам позволит элдийское правительство. И не днём меньше.       Она вышла из барака, а Саша, видимо, расхрабрившись её словами, бросила:       — И вам стоило бы поуважительней относиться к пище! — воровато подбежав к корзинке и прижав её к груди, добавила: — Мы, между прочим, выращиваем всё это точно так же, как и вы там у себя, в Марли! И эти яблоки ничем не хуже ваших!       — Ваши яблоки гнилые! — крикнул кто-то из темноты. — Элдийские отродья!       — Отродья, отродья!       — Пойдём, Саша, — мрачно сказал Флок, за локоть подтягивая её к двери. — Если хотят жрать помои — пусть жрут.       Она отвернулась, но тут одно из яблок, случайно выпав из корзины, покатилось по полу. Саша вырвалась, бросившись вперёд и упав на колени прямо перед ногами того самого Николо. Он отпрянул, — и тогда она жадно вцепилась в фрукт. Да так, словно готова была сожрать его у всех на виду.       — Это. Моё! — рявкнула Саша, с хрустом откусив ломоть. А потом, выпрямившись и отряхнув от сена юбку, гордо ушла из барака. Оставив Николо изумлённо смотреть себе вслед.       А когда небольшой отряд разведчиков вышел на улицы, объяснившись с полицейскими из-за выстрела, и направились по узкой тропинке в сторону конной стоянки, Флок не выдержал и вздохнул:       — Ну ты и дура, Блаус…       — Это я дура?! — вскипятилась та, ревностно прижимая к себе корзину. — Ты видел, что он сделал?! Выплюнул еду! Прямо на пол! Да ещё и назвал гадостью! Я чуть не умерла там, пока на это всё смотрела!       — Да уж, то ещё было бы зрелище, — загоготал Конни, закидывая ружьё себе за спину. — Они, кажется, впечатлились твоим выступлением даже больше, чем словами госпожи Зоэ.       — В моих словах не было ничего особенного, — мрачно отозвалась Ханджи, глядя в спину идущего перед ней Флока. Думая о том, что сказать, всё-таки решила иное: — Спасибо, Форстер.       — М? — он оглянулся, приподняв бровь. — А я уж думал, будете отчитывать, госпожа Зоэ.       — Нет, ты прав, с ними нужно построже, — ответила она, глядя, как на стоянке, охраняемые полицейскими, в повозку усаживается семёрка забранных ими пленников — два инженера, два техника, три механика. С ними ей предстоял, как Ханджи надеялась, очень продуктивный разговор. — Раньше, возможно, я бы и поругала тебя, но не теперь. Они и правда не понимают нормальных слов. Но, надеюсь, когда-нибудь поймут.       — Кто знает, госпожа Зоэ, кто знает… — Флок тяжело вздохнул. — Я эти марлийские морды на дух не переношу. Собственно, как и они — мою. — Они подошли к своим лошадям, и он, поправив ружьё, ловко вскочил на свою светло-каштанового цвета лошадь — юркую, быструю. Девочка. — Хотя эти вроде посговорчивее. Надеюсь, мы сможем использовать их на благо общества.       Ханджи кивнула, забираясь на свою Звёздочку, погладила её по шее, неторопливо подъехала к повозке с пленниками. Пересчитала каждого — попыталась запомнить имена и лица, чтобы не ошибиться. Натянуто улыбнулась.       — Сейчас мы направимся в город, — приветливо объявила она, — и говорю сразу: для вас в этом опасности нет никакой. Просто поговорим о ваших возможностях. Такие светлые умы, как у вас, нуждаются в деле, а не в унылом сидении в душном бараке, — указала Ханджи в сторону стоящего на поляне ангара, — и мы можем дать вам это. Подарить нормальную жизнь.       — Тогда нас не стоит больше туда возвращать, — угрюмо сказал один из них, седовласый мужчина, которого, кажется, звали Виктор. Он смотрел на поблёскивавшие на его руках кандалы. — Иначе нас посчитают за предателей, и мало нам не покажется.       — Я бы и так не возвращался, — буркнул сидящий рядом с ним толстяк Люсин. — Кто как, а я уже устал от голодовки.       Ханджи с любопытством наблюдала за ними — вот, значит, как обстоят дела? Наверняка многие из тех, кто находился в бараке, тоже устали от протестов, но не могли пойти против своих. Интересно, а кто тот парень — Николо? Главный? Или случайный упрямец?       — Ладно, — Ханджи пришпорила Звёздочку и, развернув, направила её вдоль дороги, собираясь сопровождать телегу с пленными. Вплоть до места, где они теперь будут жить. — У нас впереди долгий путь. Вперёд!

***

      Армин в кои-то веки решил заняться делом и разобрать тот самый пугающий шкаф — который был настолько забит чертежами, что при попытке вытащить оттуда хоть один свиток, всё остальное начинало валиться прямо на пол, — а это, скажем так, было работёнкой ещё на полтора часа уборки. Майор, конечно, поступала иначе: просто комкала все бумаги, словно кучу грязной одежды, и пыталась запихнуть обратно, не думая о том, кому впоследствии придётся их доставать. Так что Армин, грубо говоря, работал себе на пользу. Ведь разгребать всё это приходилось именно ему.       — Ну что ж, начнём, — выдохнул он, закатав рукава рубашки. Работа, на первый взгляд, предстояла колоссальная — поэтому Армин и боялся подступиться к ней. Но вскоре понял, что это даже успокаивает — тишина, размеренность, шелест бумаг… Самое то после нескольких безумных недель, в которых его заставляла пребывать госпожа Зоэ. Но теперь испытания с ошейником закончены и можно выдохнуть. Ненадолго.       Копошась в свитках и откладывая их в разные стопки, Армин невольно вспомнил те дни, когда госпожа Зоэ лежала без сознания, и господин Аккерман заставил разбирать её комнату — выносить хлам, перебирать вещи и чертежи, сортировать бумаги… Он невольно улыбнулся — да уж, было времечко. Как всё поменялось… Капитан теперь ушёл из разведки, а госпожа Зоэ стала совсем другой — конечно, на первый взгляд почти прежней, но Армин всегда замечал больше остальных. Видел, что улыбается она реже, что смех её скорее натянут, чем искренен, что майор всё глубже уходит в работу — так, что с утра, возвращаясь, он находил её лежащей лбом прямо на столе. Да, господин Бернер как-то рассказывал, что Ханджи всегда была такой… но Армин понимал, что это не только из-за любви к науке. Она просто забывалась — пыталась не думать об их новом мире, о том, что происходит, какие события их ждут впереди. Все были полны предвкушения — но и страха тоже. Как сложится с марлийцами? Что решат там, на высших чинах? И чего добивается господин Смит?       Армин нахмурился. В какой-то момент, конечно, он догадался, что то заседание, в котором судили разведкорпус, было подстроено их командором. Или, как минимум, предпринятым с его руки. Об этих мыслях Армин тогда не распространялся — боялся, что посеет смуту среди солдат, а это последнее, что нужно было тогда разведке. Понимал он и то, почему командор это сделал, — наверняка надеялся, что его план по соглашению с Марли услышит как можно больше человек, а не небольшой круг заседающих, которые могли извратить его идею или отвергнуть, — а наполненный донельзя зал суда. Да, умелый ход для политика: господин Смит приготовил себе хорошую почву на будущее. Да и план, скорее всего, сработает — Армин почти не сомневался в этом. Нужно только подождать. И тогда репутация командора разведки возрастёт донельзя — чего нельзя, конечно, сказать о главнокомандующем Дариусе Заклае, который терял её с каждым днём…       Армин вздрогнул, когда хлопнула дверь, и в проёме появилась помощница из исследовательского отряда — Далия. Удивлённо моргнув, она улыбнулась ему.       — О, Армин! А что ты тут делаешь? Я думала, мы сегодня отдыхаем.       — А, да вот… — он растерянно указал на заваленный стол, вытер вспотевший лоб, — решил разобраться со свитками, пока госпожи Зоэ нет. Ты же сама знаешь — если она тут, никакого порядка не оберёшься.       — О-о… да-а… — потянула Далия, аккуратно обходя бардак — так, словно тот мог её укусить. — Ты такой старательный, Армин. Я бы на твоём месте только и отдыхала! А ты ещё и делом занят.       — Да, — вяло посмеялся тот, возясь с бумагами. — Приходится. Сам же потом пожалею, если не уберу.       И продолжил возиться. Далия смущённо мялась, глядя на него со спины. Ей нравился Армин, но только слегка: он всё-таки младше её на два года — как-то зазорно встречаться с малолеткой, не правда ли? Да и Армин, скорее, вёл себя с ней как младший брат или товарищ — ну, ей так казалось, во всяком случае. Кхм…       — А ты… — она прочистила горло, начала заново: — А ты… не знаешь, что там с Эреном?       — А? — Армин обернулся, отреагировав, как и всегда, моментально. Его голубые глаза живо вспыхнули. — Про что ты?       — Ну… — Далия почесала затылок. — Я слышала, что вы дружили, а сейчас почти не общаетесь. Мне кажется, я чаще вижу Эрена с командором, чем с тобой, — усмехнулась она, подумав, что это смешно — ведь командор теперь не всегда бывает в корпусе! Но Армина почему-то эта шутка не позабавила. — Нет-нет, ничего такого! Просто хочу сказать, что пару раз видела, как господин Смит его к себе вызывал, хотя не понимаю, какие уж там у них могут быть дела.       — Да мало ли, — пробормотал он, возясь в шкафу. — Эрен же всё-таки Атакующий.       — Ну, а ты Колоссальный. Только тебя никто никуда не вызывает.       Армин нахмурился — и правда. Впрочем, думать об этом смысла не было: с Эреном они и правда почти не общались, пересекались только в казарме, в душевых или в столовой — в остальное время друг усердно продолжал его избегать. Или старый друг… Даже думать больно.       Армин хотел было сказать что-то ещё: поделиться мыслями с тем, кто оказался рядом, пожаловаться, в конце концов… Далия только этого и ждала, в предвкушении приоткрыв рот, — и где-то на границе разума понимая, что специально начала про Эрена, чтобы взбудоражить Арлерта, расшевелить его, — но не удалось.       Едва тот оглянулся, на мгновение показавшись ей таким симпатичным и уязвимым в смятении чувств, дверь научного домика распахнулась — и на пороге возник один из исследователей, Берни. Глаза его горели — и изумлением, и запалом.       — Не поверите! — бросил он. — Не поверите, чёрт бы вас побрал!       — Что? — в один голос повернулись они. И тот, словно сам не веря в то, что говорит, воскликнул:       — К нам заявился тот самый инспектор! И это…       Тишина. На их лицах, как одно, застыло недоумение — и ожидание, что это шутка. Отзвук имени эхом пробрался по комнате — словно призрак, словно эхо. А Армин, едва шевеля губами, прошептал:       — Не может быть…       — Может! — яростно закивал Берни. — Пойдём, пойдём!       И Армин, и Далия, бросив свои дела, поспешили к зданию — и у каждого в голове кипело по десятку вопросов. Как? И почему именно сейчас?.. Они ввалились в вестибюль, где собрался, по крайней мере, не весь корпус, но добрая его часть — все те, кто успел узнать, услышать или увидеть своими глазами, — и каждому казалось, что это какая-то глупая байка. Армин искал глазами друзей, то и дело слыша по сторонам:       — Я сам там стоял! Не мог не узнать его, это невозможно…       — Какого дьявола он явился? Ему что, не хватило того, что он сделал?!       — А форму, форму вы видели его новую?       — Это правда?! — Армин подлетел к стоящему у колонны Жану, который, сложив на груди руки, казался мрачнее тучи. — Это не шутка? Ну же, Жан!       — Да не шутка! — едва не рявкнул тот. И выдавил, отводя взгляд: — Сам видел. На дежурстве же стоял.       — А почему… — Армин глотал воздух, не зная даже, почему так возбуждён. Неужели боялся, что этого никогда не произойдёт, и теперь испытывал облегчение? — Но для чего он вернулся? Хочет снова вступить в разведку? А, нет… — Армин мотнул головой, озадаченно потирая лоб. — Берни же сказал, что…       — Да, — презрительно бросил Жан. — Теперь, видите ли, мы снова должны ему подчиняться. Только уже по другому поводу. Он сейчас…       — А что происходит? — послышался тонкий голосок, и они обернулись — обнявшись с корзиной фруктов, в вестибюль ступила Саша. Позади неё, осматриваясь, шёл Флок, держа за плечом ружьё, следом — Конни. — Мы что, пропустили построение? Майор ничего не говорила…       — Нет, просто… — начал было Армин, но замолк, когда увидел входящую в корпус госпожу Зоэ. Она поправила волосы, отбрасывая хвост с плеча, озадаченно оглянулась. И тут он понял, что понятия не имеет, как объявить об этом. Как рассказать? Какие вообще найти слова?       — Эй, ребята, — удивлённо подошла Ханджи, — а что случилось? Это командор собрал всех внизу? Учебная тревога?       — Нет… — Армин беспомощно глянул на Жана. — Дело в том, что…       — Хватит, Армин, — мрачно перебил тот, играя желваками. — Об этом лучше услышать сразу. — И посмотрел на Ханджи так, что она испугалась: столь решительным и прямым оказался его взгляд. — В корпус вернулся господин Аккерман. И, судя по всему, теперь играет на другой стороне.

***

      Эрвин озадаченно наблюдал за сидящим в гостевом кресле человеком — и хотя поначалу искренне растерялся, увидев его в дверях, но теперь, замечая спокойную позу и ровную складку губ, на ничем не изменившийся прищур глаз и тон голоса, понимал, что сказать можно только одно:       — А ты умеешь удивлять, Ривай.       Тот склонил голову — потому что и сам это знал. Подумав немного, ответил:       — Всё меняется, верно?       И правда. Не сдержавшись, Эрвин медленно обошёл стол — так, словно хотел повнимательней рассмотреть гостя, убедиться, что это не ошибка. Почти год… Девять месяцев. Да, они изменили их прежнего капитана — и хотя на первый взгляд ничего не поменялось, кроме одежды, Эрвин всегда замечал отличия в тех, кто некогда ему подчинялся, — и теперь видел, что человек, сидящий в кресле, не подчинялся никому вовсе. Только в формальном смысле. И, само собой, безусловно гордился этим.       Эрвин присел на край стола. Забавно… По его губам растеклась улыбка — и удивлённая, и одобрительная. А ведь когда-то, прямо как и сейчас, он говорил о том, что их капитану некуда деться без разведки — и если тот попробует уйти, то, скорее, пустит себе пулю в лоб, чем научится жить. Эрвин, конечно, блефовал, манипулировал, проверял на прочность… А теперь? Ривай Аккерман — и личный инспектор Дариуса Заклая. Поразительно!       Не выдержав, он расхохотался, — и только тогда маска спокойствия на лице его гостя дала трещину. Интересно, сколько Ривай представлял себе этот миг? Воображал, каким тот будет? Как он войдёт сюда, в место, откуда однажды ушёл, и вновь заявит о своих правах? О, а теперь их у него было множество! В каком-то смысле Аккерман даже выше самого Эрвина — по полномочиям, само собой. И может крутить этим, как ему вздумается.       Эрвин не знал, почему смеялся. Может, потому что был доволен?.. Конкуренция всегда приободряла его. Всё-таки невероятно!       — Нет, не подумай, — смешливо сказал Эрвин, помахивая ладонью, — я просто удивлён. Искренне удивлён. И даже рад — поверь, приятно смотреть на тех, кто однажды вышел из-под твоего крыла и нашёл свой путь.       — Ты однажды уже это говорил, — Ривай встал с места, изломав линию губ, и отстранённо поправил манжеты. — Но я здесь не за этим. Завтра я вернусь для официальной проверки — работать буду в этом кабинете, с твоего позволения. Ну, или без него. Не важно. Нужны отчёты по расходу топлива и боеприпасов, личные дела тех, кто получил повышение за последние полгода, — спокойно перечислял он, — складские остатки провизии и обмундирования за последние три месяца. Мои помощники займутся казармами, столовой и опросом рядовых. Без твоего присутствия. Но всё это будет завтра. Сейчас я пришёл кое за чем, что принадлежит мне.       — И за чем же? — удивлённо спросил Эрвин. — Кажется, всё, что имел, ты оставил тут?       — Это так, — холодно кивнул Ривай. И в этот момент позади скрипнула дверь. — Мой конь. Я хочу выкупить Ворона у разведкорпуса.       Сквозняк, всполошивший листы бумаг на столе. Замершая в проёме фигура — одинокая, тонкая. Выглянув из-за плеча Ривая, Эрвин подумал, что это почти ожидаемо — ведь Ханджи, услышав об этой новости, сразу бы прибежала сюда, даже если бы находилась на другом конце Марии.       О, это было забавно. То, с каким выражением на лице замер Ривай — словно только тогда осознал, кто зашёл в кабинет. И Ханджи — запыхавшаяся, взъерошенная, полная то ли ужаса, то ли ярости, — смотрела на стоящую перед ней спину в новеньком чёрном кителе, на знакомую выправку, посадку головы. Конечно, она не могла не узнать его — но узнает ли то, кем Ривай теперь стал? Кому служит? И как решил изменить свою жизнь? Эрвин даже представить не мог, каково ей, — и осознал, что, пожалуй, был прав, когда решил не связывать себя ни с какого рода сердечными чувствами. В конце концов, одни проблемы…       — Ханджи, — он любезно улыбнулся ей. — Можешь познакомиться с нашим новым инспектором. Он пришёл выкупить своего коня.       О, как жестоко.       Ханджи отрешённо хмурилась — на лбу её блестел пот, оставшийся глаз бегал по комнате, словно не в силах сосредоточиться на чём-то одном, — и Эрвин с раздражением подумал, что проклятый Аккерман мог заявиться с куда меньшей претенциозностью: сообщить о себе в письме, дать подготовиться, в конце концов… Но решил поступить так. Картинность? Уловка? Или решил отрубить всё одним махом, не дав себе ускользнуть?       И всё равно не повернулся к ней. Ох уж эти чувства…       — Я пойду, — натянуто улыбнулся Эрвин, вставая с края стола. — Мы с кап… — оговорился — и неловко поправился: — с инспектором договоримся о цене позже. Ворон ждёт в старом стойле. Ханджи, если тебе не сложно…       — Я сам разберусь, — сказал Ривай, когда Эрвин уже уходил, и голос его звучал хрипло. — Я помню, где он стоит.       Эрвин кивнул, отступая к порогу, где Ханджи, сделавшись куда меньше, чем есть, похожая на растение или предмет декора, стояла у двери. Голова опущена, чёлка скрывает лицо. Край щеки бледен — он видел. На миг подумал, что не стоит уходить… но рассчитывал на благоразумие своего бывшего капитана. Пусть и после последнего раза, когда здесь побывали люди Заклая, они оставили ужасный бардак. Не хотелось бы возиться с этим вновь.       Эрвин ушёл. Его тяжёлые шаги долго стихали, удаляясь по пустому коридору, — конечно, никого не было в этом будто вымершем месте, ничего не было и в ушах Ханджи — лишь звон, что-то выматывающее, тонкое… Оно вопило в ней, кричало, словно перебитая в ногах лошадь — осталось только пристрелить. Чтобы не мучалась…       Молчал и Ривай. Он смотрел на неё неотрывно, повернувшись только теперь — так, словно сделал самый непростой поступок в своей жизни. И глаза его тоже были тяжелы — светло-серые, почти пылающие, они осматривали её лицо с такой тщательностью, с такой жадностью, что ей стало жутко. И мурашки по телу…       Вверх-вниз, вверх-вниз…       — Как ты? — только и спросил Ривай. Голос пробивался с трудом. — Я слышал, ты успешно закончила с испытаниями взрывающегося кольца. Поздравляю.       Ханджи не запомнила, как кивнула. Только лёгкий спазм в шее — то ли ответ, то ли судорога.       — Спасибо, — всё-таки сказала она.       Шаги. Ривай сделал один шаг, второй, и только теперь Ханджи отпрянула — с ощущением, что за ту бесконечную минуту, как увидела его внутри этого кабинета, срослась с дверью. Ручка — навсегда в ладони, подошвы сапог — врыты в пол…       — Нет, — она отступила, когда он оказался достаточно близко, чтобы невозможно стало дышать, когда яд этот, источаемый его присутствием, забрался в ноздри и лёгкие — покрыл испариной кожу, заставил шевелиться волосы на голове. Ханджи была в ужасе. Ещё миг — и закричит.       Ривай не стал настаивать. Остановился там, где прервал его её голос, — сложил руки за спиной. Кивнул.       — Хорошо. Но мне нужно забрать своего коня. Я приеду завтра разбираться с вашими документами, но сейчас…       Слова, слова, слова. Что он говорит? Ханджи подняла голову, с недоумением осматривая его — и не понимала, кто перед ней. Почему он так спокоен? Почему говорит о том, что вернётся завтра? Почему на нём эта форма, из-за которой казался чужим — не только ей, но и всем вокруг? Даже у полицейских и Заклая кители зелёного цвета. И только у него чёрный, словно отделяющий от всех остальных. Заявляющий: «Я сам по себе».       Он сам по себе? Ах, да, точно… Суд, показания против Эрвина, право на освобождение. И такой трусливый уход…       Даже не попрощался с ней.       Ханджи, отмирая, выпрямилась. Сердце её вновь покрылось коркой льда — как часто бывало, когда ей приходилось вспоминать о нём. Но теперь это в прошлом. Они чужие друг другу. И Ривай чётко дал это понять.       Не дослушав его, она развернулась и стремительно пошла по коридору корпуса — плевать, последует ли он за ней, не маленький. И Ривай пошёл — достаточно тихо, но быстро. Низкорослый шустрый ублюдок.       — Значит, ты теперь работаешь на Заклая? — спросила Ханджи, и голос её звонко отразился от стен. Полный железа, холода. Насмешка: — А ты умеешь удивлять, Аккерман.       Молчание. Сказать нечего? Или оправдаться, по какой причине решился продаться тому, кто недавно пытался их потопить? И всё же он поразил её — усмехнулся в ответ, и звук этот прозвучал, как пощёчина.       — Я решил, что пришло время вернуться. Я достаточно долго был сам по себе — нужно приносить пользу обществу.       — Ах! — Ханджи сморщилась. Какие слова! Ей даже могло показаться, что Ривай забавляется, говоря с ней, но если бы она думала об этом слишком долго, то наверняка врезала бы ему. А может, стоит? Может, он заслужил? — Громко. Впрочем, у каждого свой путь. Только не думай, что тебя тут будут встречать с распростёртыми объятиями, — выплюнула она и поняла, что Ривай улыбнулся.       — Конечно. Ни в коем случае.       Постепенно им на пути стали встречаться люди. Рядовые, офицеры — и все глазели вслед. Конечно, как же иначе! Человек, который их предал и ушёл со службы, вернулся в город, так ещё и собрался над всеми командовать. Не так, как раньше, конечно, но… Какие у него там полномочия? У этого ин-спек-то-ра? Ханджи морщилась, понося его на чём свет стоит — само собой, у себя в голове. Вслух она не могла и слова выдавить — даже оскорбления. Казалось, или расплачется, или завопит. А позволять себе ни того, ни другого… она не собиралась!       Они быстро миновали корпус, спустились вниз. Из вестибюля почти всех разогнали — и только некоторые ещё оставались, глазея, широко раскрывая веки и рты — не веря тому, что видят. Аккерман! Снова здесь! Ханджи почему-то хотела пройти как можно скорее — надеясь, что никто не начнёт беседы, не остановит их, не подумает задавать вопросов — даже самых простых, обыденных. Где он был? Куда пропал настолько? Чем занимался?       Почему это сделал?       Ханджи мотнула головой. Она не хотела. Не хотела знать. И пошёл к чёрту…       — О, господин Аккерман, — всё-таки послышалось неподалёку. Они остановились, и из тени медленно вышел, само собой, Флок Форстер. За минувшие полгода между ним и Ханджи всё стало проще, а сейчас она как никогда прежде чувствовала солидарность с мальчиком — ведь знала, что тот достаточно смел, чтобы написать все свои мысли на лице. И они играли там: откровенные, насмешливые. Полные отстранённого презрения — и вместе с тем равнодушия. Ханджи осознала, что хотела бы стать такой же, как он… — Давно вас не было в корпусе. Вижу, вы при новом статусе. Поздравляю.       Щёлкнули сапоги, небольшой поклон. Ривай принял поздравление с кивком.       — Спасибо. Гляжу, ты тоже? — он осмотрел его форму с небольшим элементом отличия — нашивкой крыльев, на которой было закрашено два пера из пяти — знак того, что из обычного рядового Форстер перешёл в разряд приближённого к офицерам: иные полномочия, увеличенное жалованье, возможность командовать небольшим отрядом. Флок успешно показал себя в операции по поиску затаившихся в лесу марлийцев, которые приехали с Пик Фингер, и награда не заставила себя ждать. — Поздравляю. Эрвин всегда умел приближать к себе верных ему людей.       Напряжённая улыбка, взгляд в сторону Ханджи. Флок словно задавал ей вопрос: какого чёрта он себе позволяет? И она понимала, что задаётся тем же. А когда тот, решив им не надоедать, ушёл, рывком толкнула главную дверь корпуса: на них рухнул жаркий свет дня.       — Оставь свои замечания при себе, — не выдержав, пробормотала она, спускаясь по лестнице, слыша, как Ривай спускается следом — быстрая, лёгкая поступь. А у неё в горле стоял комок.       — О чём ты?       — Ты сам знаешь, о чём. Эрвин то, Эрвин сё…       — Ханджи, — в его смешке послышалось снисхождение. Снисхождение! — Можешь не верить, но в тот день, когда я ушёл, мы с ним расстались довольно… полюбовно.       — Да неужели? — огрызнулась она. И уже не просто шла через двор — почти бежала, хоть и сама не понимала, от кого и куда. — С трудом верится. Ты же с таким удовольствием подставлял его на суде.       — И сделал бы это ещё раз.       Ханджи встала. Так резко, что носки сапог зарылись в грунт. Прикрыла глаза, шумно выдохнув, успокаивая колотящееся под рубашкой сердце — оно выпрыгивало из сжатых рёбер, из этой тесной клетки, желая метнуться к Риваю, спросить: ну почему, почему, почему?! Но она не позволяла. И не была уверена, что хоть один из ответов даровал бы облегчение — нет, скорее бы ранил. Пронзая вновь, вновь и вновь…       Ханджи заставила себя. Силком оторвала подошвы от земли — и ступила дальше, но уже не так быстро. Невысказанный вопрос так и остался висеть в воздухе.       Они дошли до конюшен, куда только недавно она завела свою Звёздочку, но, решив не задерживаться, ступила в самый конец — к Ворону, что, помахивая хвостом, поблескивая лоснящейся шерстью, жрал клок сена. А у Ханджи сердце разрывалось — отдать его! Насовсем! И как только совести хватило…       — Вот, — дрогнул голос. Словно боясь заразиться, она остановилась в десяти шагах от стойла, указав туда рукой. — Забирай. Сам знаешь, как.       Ривай тоже остановился. Пристально посмотрел на Ворона — тот, сверкая своим чернильным глазом, невозмутимо жевал — словно и не узнал хозяина. Но, конечно же, Ханджи понимала, что это невозможно. И не выдержала:       — Думаешь, он с тобой пойдёт? — Грубая, злая насмешка. Почти желание — чтобы ему стало больно. Больно, больно… — Может, и не вспомнит тебя вовсе. Или укусит — ты же знаешь, какой Ворон вздорный.       Говорит, а сердце кровоточит. Сколько раз за зиму она приходила сюда, к этому коню!.. Плакалась ему, жаловалась, чувствовала, что не одна такая, — было ещё одно существо, что стало бесхозным, лишилось чего-то, к чему было так крепко привязано. А теперь этот человек заявляется, спустя столько времени, — и хочет просто забрать его! И почему Эрвин только разрешил?!       Ривай ничего не ответил. Ханджи невольно заметила, что сейчас, в этой форме, он как никогда хорошо сочетался со своим конём — и вспомнила, каким видела его однажды, гордо взобравшимся на Ворона, в те времена, когда между ними ещё ничего не произошло.       «Словно мрачный рыцарь из старых сказок. Совсем не герой — скорее, даже злодей».       Ривай, тем временем, медленно ступил к стойлу: хвост коня замотался сильнее — захлестал по бокам, по деревянным балкам загона. Только теперь дав себе волю, Ханджи опасливо напряглась — и сама не знала, почему. Ей просто хотелось уйти.       — Ну-ну, — успокаивающе начал Ривай, приподняв ладонь в перчатке. Протянул к Ворону — тот слегка отпрянул, отвёл морду, словно давая понять, что обиделся. И тогда на лице его хозяина появилась улыбка — и какая спокойная, нежная…       Ханджи не могла на это смотреть. Развернулась и стремительно ушла из конюшни, едва держа слёзы. Это издевательство… Издевательство! Она не знала, от чего ей было больнее: от того, что, конечно же, Ворон пойдёт за ним, или от того, что Аккерман явился именно для этого. Ханджи ведь слышала, когда стояла за дверью командорского кабинета — преодолевая грохот в ушах, страшась дышать, сдвинуться с места, — что Ривай вернулся только для того, чтобы «забрать то, что ему принадлежит». Эрвин верно тогда подметил: что же именно? Ведь здесь осталось тогда абсолютно всё…       Абсолютно. Но вернулся Ривай лишь за конём.       Ханджи ждала его на улице — перебирая лёгкими воздух, то проглатывая его, то выпуская, не зная, как будет легче, — когда он вышел, вновь надевая перчатки. Значит, снимал. Значит, нашёл общий язык с Вороном — гладил его, чесал за ухом…       Предательский конь.       — Я уеду на нём сейчас. — Спокойный, ровный тон. Ривай внимательно осмотрел территорию корпуса. — Мне нужно что-то ещё забрать?       Солнце слепило Ханджи до рези в веках — и, казалось ей, нет ничего больнее, чем стоять с ним вот так, словно ничего не произошло… Но что ответить? Она не хотела знать, почему он покинул её, почему перешёл к другим, почему вернулся, почему так обыденно стоит рядом, будто никогда не любил её, будто она его не любила, будто у них ничего не было, будто они чужие друг другу…       Чужие же?       Ханджи опасливо глянула на Ривая — он всё ещё смотрел перед собой, и глаза его сияли, словно горный хрусталь. И вдруг спросила то, о чём вообще не намеревалась говорить:       — Она всё ещё работает? — Голос дрогнул. Поправка: — Эта… аккерсвязь?       Ривай застыл. Видимо, вопросом она застала его врасплох — как иначе объяснить эти резко сузившиеся зрачки, напряжение губ? Вот он — барьер, который Ханджи с лёгкостью преодолела. Запретная тема. Та, что стояла между ними так долго, но о которой ей не удосужились сообщить. Камень преткновения. Злой рок…       — Нет, — сухо сказал Ривай. — Я думал, что будет, когда я вернусь, но… нет.       — И как же ты это понял? — Ханджи повернулась к нему, впервые за всю эту встречу ощутив силу — ведь затронула то, что делало его уязвимым. Почти усмехнулась: может, не так уж и плохо то, что делала с ним вторая её сторона? Может, это он тоже заслужил?       А внутри ворочалось что-то — запрятанная глубоко тьма, что скручивалась и вертелась, будто комок угрей, сокрушаясь от того, что упустила поводок…       Ханджи поняла, что Ривай скажет, до того, как он это произнёс.       — Я больше не чувствую тебя, — ответил, отвернув лицо. — А теперь мне нужно моё старое седло. Если что, за него я тоже вышлю Смиту счёт.

***

      Ханджи находилась в своём исследовательском домике, вовсю погрузившись в вычисления — и хотя на часах уже восемь вечера, а ужин давно прошёл, она так и не вылезала из лаборатории. Вокруг стоял бардак — ведь Армин, само собой, не успел убраться, но Ханджи, кажется, этого не замечала. Лицо её было отстранённо-спокойным, сосредоточенным, руки то и дело касались лежащего перед ней листа, перо — озадаченно приоткрытых губ.       Скрипнула дверь. Несколько аккуратных шагов.       — Госпожа Зоэ?..       — М? — она вскинула голову. Армин. — Что ты здесь делаешь? Я думала, скоро уже отбой, ты должен готовиться ко сну.       — Да, но… — Арлерт потоптался на пороге, растерянно оглядывая беспорядок — ему теперь было стыдно, что он всё это замыслил, а в итоге ничего не убрал. И стало только хуже. — Я думал, вы ещё не здесь. Решил перед сном прийти, чтобы…       И замолк. Потому что Ханджи, словно не услышав его, вновь опустила взгляд — единственный её глаз заскользил по строчкам на пергаменте. Армин озадаченно наблюдал, не зная, как продолжить, а когда понял, что в этом нет смысла, просто вздохнул и вновь осмотрел комнату — всё-таки нужно закончить…       Засучив рукава, он приступил к уборке. Вернулся к стопкам листов, что оставил на столе, — они лежали на прежнем месте, никем не тронутые. Ханджи тихо стояла рядом. Казалось, вокруг неё летает муха или пылинка — и те встревожили бы её сильнее, чем его бессловесное присутствие, чем аккуратный шорох, создаваемый его руками, когда он трогали бумаги или разглаживал их, собирал в кучки, поправлял, откладывал на места…       Прошёл час. Армин знал, что отбой уже давно наступил, но не спешил уходить. Да, его скорее всего наругают, но…       — Вы в порядке, госпожа Зоэ?       Ханджи вскинула голову так, словно опустила её лишь минуту назад — и только взгляд её казался иным, а тени, запавшие под глазами, стали глубже. Она пожала плечами, вымученно улыбнулась. Выдохнула:       — Кто знает, Армин… Думаю взять отпуск, — Ханджи покусала кончик пера. — Точнее, парочку выходных. Съезжу к Моблиту, он меня просил в недавнем письме.       — А… когда? — нахмурился Армин, постукивая очередной стопкой по столу. — На следующей неделе? Кажется, у нас там как раз…       — Нет, — перебила она, написав что-то на листке. — Завтра и послезавтра. На два дня.       Армин оторопел — это ведь значило, что в те самые дни, когда к ним должен наведаться господин Аккерман, её не будет в городе. Но разве командор отпустит её? И как Ханджи может оставить их в такой важный день?.. Он присмотрелся к её лицу: измождённое, потухшее, оно словно составляло оболочку человека — его маску, его сухой остаток. А за ним… Кто знает, что там — за ним?       Армин кивнул,?продолжил убираться. Вспомнив о сегодняшнем разговоре с Далией, спросил:       — Госпожа Зоэ, а вы ничего не знаете про Эрена? Про то, что… ну… — он помедлил, ощутив, как на лбу выступил пот. — Ну… про то, что его начал вызывать к себе командор. Мне сказали, что в последнее время это происходит чаще, и я решил, что…       — Не знаю, о чём ты, — Ханджи хмурилась, пристально глядя в микроскоп. — Эрвина почти не бывает в корпусе. Да и зачем ему Йегер? Как минимум, для того, о чём не знаю я?       — Не знаю… — буркнул Армин, стараясь скрыть растерянность. В последние месяцы ему было стыдно говорить об Эрене — словно избегать чего-то очевидного, такого, что замечают все, кроме тебя, — и оттого чувствовать себя сумасшедшим. И всё же не мог не сказать. — Просто мне кажется… что-то не так. Я не про то, что Эрен отдалился от нас, нет, — растерянно, но вместе с тем огорчённо добавил он, — это и так всем ясно. Но, простите за прямоту, госпожа Зоэ… — Армин внимательно посмотрел на неё. — Эрен всё-таки Координата и Атакующий… И та ситуация с судом, с обвинением разведкорпуса, с планами господина Смита — вы уверены, что Эрен никак не участвует в них? И нет ничего такого, что его тяготит? И потому он так изменился?       С трудом выходя из тягостных, сдавливающих череп мыслей, Ханджи подняла голову — слова мальчика доходили до неё медленно, с опозданием. Ей вообще было сложно говорить сейчас о чём-то, кроме работы. Но если подумать… Армин может быть прав. Она почти не удивилась бы — теперь нет. Не после того, что Эрвин сделал со всеми ними… чему подверг… что из-за него произошло… Да, их отношения стали проще — когда все карты вскрыты, таить стало нечего. Но он не был бы самим собой, не готовя под очевидным для всех планом ещё один — только тайный, вкопанный глубоко в землю. Кто знает, как в этом может быть замешан Эрен Йегер?       — Хорошо, — только и сказала она. — Я поговорю с командором. А ты иди спать, уже поздно, — Ханджи глянула на часы, оторвала клочок бумаги из блокнота и написала пару слов со своей подписью — чтобы у мальчика не было проблем. — Если остановят, покажешь это. Мало кто удивится, узнав, что я задержала тебя ещё для парочки испытаний, — она позволила себе усмешку — так, для смягчения обстановки. Армин благодарно принял объяснительную. — Я скажу завтра, что делать с этой инспекцией — нам, в общем-то, скрывать нечего, но мало ли, какие там критерии у этой проверки…       — А… вы точно не останетесь? — помялся Армин уже в дверях. И хотя хорошо знал господина Аккермана и его нрав, сейчас, когда всё так изменилось… не был уверен почти ни в чём. — Вдруг что-то пойдёт не так? Или?..       — Иди спать, Армин, — настойчиво повторила она, спрятав взгляд в вычислениях. — Я всё расскажу завтра. А теперь не испытывай терпение дежурных — и спокойной ночи.       Армин робко кивнул и ушёл, прикрыв за собой дверь. Дождавшись, когда его шаги по гравию стихнут достаточно, Ханджи прижала пальцы к лицу — стиснула переносицу, надавила на неё, качнула головой. Нет, нет, нет… Столько месяцев забытья — да, болезненного, почти невыносимого, словно с каждым вдохом глотать гвозди, — но всё-таки забытья. Оно спасало её. И как легко ей было там потеряться… в работе, в исследованиях, в научных задачах. А что теперь? Какого дьявола он заявился к ним? Почему думает, что вообще может так делать — вновь разграблять её жизнь, словно разбойник, ворвавшийся в и без того обнищавшую лавку? Почему позволяет себе это? Почему так жесток?!       Ханджи сосредоточила взгляд на бумагах. Болезненный, долгий. Она не заметила, как слеза упала на свежие чернила и размыла их, а перед лицом всё поплыло — непорядок. Нужно прекращать лить слёзы. И так достаточно извела их в своё время — всё выплакала, осталось мало. Но как же ей хотелось, как и прежде, спрятаться под столом, скрутившись калачиком, и провести так ночь, баюкая, баюкая своё горе…       Шумно вздохнув, она рывком сложила бумаги, вытерла щёку и, не медля, направилась к двери. На улице стояла ночь, дул ветер. Накидывая на себя куртку и поправляя волосы, Ханджи старалась глубоко дышать, чтобы не выдать чувств — нужно успокоиться, действовать профессионально. В конце концов, нет ничего позорней, чем показать Эрвину Смиту свою слабость. И она не собиралась доставлять ему такого удовольствия.       Командор, конечно же, не спал. Бывало, что он возвращался в корпус очень поздно, задерживаясь на очередной встрече, или на совещании, или дьявол его знает, где ещё — Ханджи не вдавалась в подробности. Теперь их жизни шли параллельно, но слишком далеко, чтобы соприкасаться. От этого ей становилось легче.       В кабинете Эрвин сидел один и, закинув оба сапога на край стола, читал какой-то отчёт или письмо — по губам его блуждала улыбка, зрачки медленно скользили по строкам. Когда в комнату вошла Ханджи, он выпрямился, вскинув брови. Снял ноги со стола.       — Доброй ночи. Что-то произошло? — Эрвин спешно убрал письмо в ящик. Любовница? Тайная переписка? Плевать. — Думал, что ты уже спишь.       — Давай без этого, Эрвин, — она со вздохом рухнула в гостевое кресло. — Ты, как никто другой, знаешь, что я всегда работаю допоздна.       — Ты права, — Эрвин понимающе улыбнулся. Мельком осмотрев её, любезно уточнил: — Всё в порядке?       Ханджи глянула на него враждебно. Зачем спрашивает?       — Я знаю, что завтра возвращается инспектор для проверки корпуса, но мне нужно уехать, — сухо и по-деловому сказала она. — На два дня. Без обсуждений.       — Но… — Эрвин нахмурился, явно не ожидая такого. Качнул головой. — Нет, я не могу позволить тебе, Ханджи. Если у него будут вопросы, отвечать на них придётся только тебе — никто из твоих помощников, увы, не обладает такой компетенцией.       — Это не обсуждается, — жёстко повторила она. — Армин в курсе всех моих дел. Пусть ин-спек-тор копается в бумагах столько, сколько влезет, — Ханджи не могла не скривиться. — А все вопросы адресует в письменном виде — я на них отвечу лично. Когда вернусь, само собой.       Эрвин откинулся в кресле, покачал в пальцах перо — рассматривая её, анализируя. Выдавил снисходительную улыбку.       — Ханджи, — мягко начал он. — Я понимаю сложность вашей ситуации, но…        Ханджи сжала зубы — всё-таки не смогла скрыть эмоций. Но если Эрвин скажет ещё что-то такое глупое — она просто поднимется и выйдет, не дожидаясь разрешения на отлучку. В конце концов, что он ей сделает? Уволит? Пф.       — Но тебе стоит обращать своё внимание к корпусу, а не позволять некоторым… — Эрвин помедлил, распробовал это слово на языке, — препятствиям создавать сложности для твоей работы. В конце концов, они могут этого и добиваться — внести смуту, создать хаос.       — О ком ты? — Ханджи нахмурилась. Потом поняла. — А, Заклай.       — Именно, — ответил он, поднимаясь с кресла. Взял со стола какую-то книгу, которую, видимо, читал раньше, и отнёс к полкам — те высились длинными рядами, заполняя стену. Эрвин вставил пропажу туда, где ей было самое место. — Ты же понимаешь, что после поражения на суде между нами не воцарилось мира — старик всё так же хочет сместить меня, но теперь более… аккуратными способами. Помнит, к чему приводит излишняя уверенность.       — А ты не был тогда слишком уверен? — хмыкнула Ханджи, не пряча цинизма. Теперь, когда прошло время, она знала всё: и то, как Эрвин провернул эту операцию, что сделал, кому заплатил. Это её не удивляло. — Ты тоже положился на волю удачи и случая — если бы хоть одна деталь выскочила из пазла, встала не на то место… что было бы со всеми нами? Ты об этом думал?       Эрвин повернулся к ней — так, словно удивился её вопросу. И всё же Ханджи читала в его беспрекословно-простодушных глазах: «Зачем?». И всё же не сказал этого.       — Странно, что ты задаёшь этот вопрос. — Эрвин вернулся к столу, присел на его край. Ханджи слегка напряглась. — Ведь и сама полагалась на волю случая тогда, когда готова была рисковать. Времена, когда мы ничего не знали о титанах и их природе, действовали наобум, сражались и погибали в бою… — проникновенно продолжал он, — разве ты забыла? Или теперь, когда всё стало ясно, — Эрвин небрежно кивнул на её руки, — готова положиться на волю системы? Подстроиться под бездушный механизм? Влезть в рамки? Мы всегда были такими, Ханджи. Или проповеди господина Аккермана до сих пор засоряют твои мозги?       Ханджи чувствовала себя оскорблённой. Не зная даже, от чего больше: то ли из-за упоминания Ривая, то ли из-за заявления самого по себе. И всё же этот укор задел — заставил нахмуриться, упрямо стиснуть рот. Она почти выдавила:       — Нет.       — Вот и славно, — Эрвин легко улыбнулся, поднимаясь с места. — Значит, мы договорились. Завтра ты должна быть здесь — на случай, если Аккерман задумает что-то не то.       — И что же? — усмехнулась Ханджи. — Перепутает мои пробирки? Подожжёт отчёты? Перепутает вычисления? Ты слишком много ждёшь от него, Эрвин. Я не знаю, зачем он явился сюда и встал под командование Заклая, но…       — Но нам стоит быть осторожными, — закончил Эрвин, взяв в руку какие-то бумаги. — И оставлять его на виду, следить за ним. Кто знает, что у него на уме.       Скривив губы, Ханджи поднялась с места. Внутри роилась досада — она не хотела находиться здесь, когда вернётся Аккерман, не хотела смотреть на него добрую половину дня, знать, что он в этом корпусе, отравляет его своим ядом, помечает своим присутствием. Слышать про него изо всех углов… И снова эти сплетни, шепотки…       От перспективы ей стало дурно. Ханджи закрыла глаза, прогнала тошноту под языком.       — Ты должен пообещать мне, что я буду видеться с ним как можно реже, — сказала она, принимая последнюю попытку к сопротивлению. — Если, конечно, не хочешь осложнения ситуации. И общей… и лично со мной.       Эрвин метнул на неё взгляд — так, словно не думал об этом. Ментальное здоровье Ханджи до сих пор оставалось для него чем-то за гранью приоритетов: нечто неважное, легко поправимое. Но, видимо, вспомнив тот период после ухода Аккермана, когда она жила на ферме Бернера, пребывая в беспамятстве…       — Ты правда считаешь, что тебе нужно уехать? — осторожно спросил он. Ханджи отвернулась. — Ты не сможешь вечно избегать его, Ханджи. Я узнавал о его правах: его полномочия размыты, очень… индивидуальны. Заклай, по сути, создал новую должность ради Аккермана, и пока у него нет ограничений: во всяком случае, в том, что касается нас. Но ты уверена, что хочешь этого? Дать ему понять, что собираешься убегать?       Ханджи молчала, глядя в одну точку. Голова разрывалась болью — словно кто-то аккуратно вскрыл её, продолбив по окружности долотом, и теперь копался в мозгах. Возился, перемешивал…       — Я не знаю, — честно сказала она, стараясь скрыться от этой боли — если не от её причины, то хотя бы от самих страданий. — Правда… не знаю. Мне нужно подумать. Сообщу тебе завтра насчёт отъезда.       Эрвин кивнул, немного успокоенный: сомнение — первый шаг к соглашению. Но тут Ханджи добавила:       — И мне не нужно, чтобы ты давал мне советы. Точно не по этому поводу.       Он обернулся — она стояла у двери, схватившись за ручку, и смотрела на него так же, как и тогда, девять месяцев назад: с пугающей, леденящей пустотой в глазу. Эрвин знал, что между ними всё изменилось: в конце концов, однажды это должно было произойти. Но ему хватало и того, что Ханджи осталась в разведке. Это значило, что её привязывает к службе нечто большее, чем чувства, — долг по отношению к родине. А это, пожалуй, его устраивало.       Он понимающе улыбнулся, кивнул. Никаких советов. Запретная тема.        И Ханджи, выйдя из кабинета, плотно закрыла за собой дверь.

***

      Одна затяжка, вторая. Приоткрыв окно на втором этаже корпуса, она смотрела на залитый темнотой двор — вычерченный лунным светом, словно мазками художника — штрихами, намёками. Ханджи не узнавала его. Казалось, всё это происходило во сне — там, где-то очень далеко…       В конце коридора скрипнула дверь. Она слегка повернула голову, но быстро узнала того, кто вышел.       — О, — отозвался Зик Йегер. Сунув руку в карман полосатых пижамных штанов, он приблизился к ней, не скрывая удивления: в конце концов, третий час ночи. — Какие люди. Что, тоже мучает бессонница?       Шипение спичек. Вспыхнувший огоньком свет — затяжка. Ханджи позволила себе вялую улыбку.       — Да. Не могу уснуть.       Зик кивнул, вставая рядом, глядя вместе с ней из окна — над стенами сияла луна, а сизые облака проплывали рядом: безмолвные и равнодушные, не имевшие ни чувств, ни чаяний.       — Я слышал.       Ханджи затянулась. Молчание.       — Полагаю, вы надумали принять моё предложение? — иронично спросил Зик. Почёсывая бороду большим пальцем, добавил: — Иначе не могу представить, почему вы стоите сейчас здесь, Ханджи. Прямо там, где находится моя комната. Интересное совпадение, не так ли?       Она слегка повернула голову, подумав откуда-то из глубин — неужели это так очевидно? Отозвалась:       — Я просто… не хочу чувствовать. — Ханджи медленно опустила голову. — Я устала. Если не могу избежать, то хотя бы перестать испытывать — это мешает работе, мешает жить. — Затяжка. Смешок на выдохе. — Ну, или как это теперь у меня называется.       Зик наблюдал за ней. Его глаза увлечённо поблескивали в полутьме.       — Мне это надоело, — добавила она, глядя на пылающий огонёк сигареты — такой одинокий в этой бесконечной тьме. — Я хочу дышать, не испытывая боли. Думать, не вспоминая. Говорить, не ощущая горечи.       Её голос был сух, отчуждён. Зик подумал немного, глядя в сторону. Странным тоном уточнил:       — Вы… просто хотите пережить это? Или не испытывать чувств совсем?       Ханджи нахмурилась. Повернулась.       — А это… возможно?       Он покачал головой — так, словно прикидывая, — и хмыкнул:       — Ну… вашей теневой стороне, полагаю, это удаётся сполна. Значит, нечто подобное сидит внутри вас — просто не находит выхода.       — Хочешь сказать, бесчеловечность? — фыркнула Ханджи, почему-то забавляясь этим выводом. Сколько раз её называли излишне мягкой, добросердечной, даже наивной — и слышать, что где-то в ней засела чистейшая жестокость? Сомнительно. — Не думаю, что я на это способна.       — Ну, когда вы голыми руками вырывали мой правый глаз, полагаю, вам это удавалось легко, — насмешливо ответил Зик, указав на своё лицо. — Тогда в вас не было ни сожаления, ни отголоска чувств — хотя, безусловно, вы бы не сделали подобного, будь в своём уме.       — Конечно, не сделала бы, — Ханджи сморщилась, стряхивая пепел в окно. Помедлила. Задумалась. — Это значит… что я постоянно буду такой?       — Ну нет, — посмеялся Зик и тоже облокотился на подоконник, глядя на залитый серебром двор. — Конечно, нет. Это всё проекция — нечто приукрашенное, полное гротеска. Если вы позволите теневой стороне проникать в вас капля за каплей, а не сразу, как случалось раньше, в периоды стресса, то найдёте способ сжиться с этим, уравновесить. И доставать, когда будет нужно. Словно клинки из ножен.       — Клинки? — фыркнула она, затягиваясь. — Как оружие, получается?       Зик удивлённо кивнул.       — Именно так.       Ханджи улыбнулась, размышляя об этом. Клинки… и правда прекрасное сравнение. То, чем можно ранить, но и обороняться — и орудие, и гарантия защиты. Самые острые шипы и непробиваемая броня. Копьё и меч. Щит и латы. Почему бы и нет?..       — Хорошая идея, — ответила она, только теперь, в приступе робкой мечтательности испытывая облегчение — и надежду. — Может, так и правда будет лучше. А иначе я не знаю, как.       Зик задумчиво смотрел на неё, улыбаясь. Потом, сделав две глубокие затяжки и слегка откашлявшись, выбросил окурок и прогнал от лица дым.       — Вот и отлично. Предлагаю начать на днях — когда вам будет удобно.       — Только я уезжаю завтра, — мрачно сказала Ханджи. — И в течение рабочего дня у меня почти не бывает свободного времени. Придётся, видимо, приходить после отбоя, ночью…       Скосилась на него. Зик смотрел однозначно.       — Ой, только не надо, — она закатила глаза, тоже выкинула сигарету на улицу и прикрыла окно. — Никто не удивится. Раньше я ходила в эту комнату с завидной регулярностью.       — Серьёзно? — Зик брезгливо скривился. — Хотите сказать, что поселили меня в комнате своего бывшего любовника?       Ханджи едва не толкнула его. Она не знала, почему, но звучало оскорбительно. Он тем временем продолжал:       — Не знаю даже, чего в вас больше, Ханджи — мазохизма или…       — Лучше не продолжай, — сморщилась она, поправляя куртку. — А то, вполне вероятно, что в следующий раз я вырву не твой глаз, а очень болтливый язык.       Они молча ступили по коридору. Зик остановился у своей двери, Ханджи собиралась было пройти мимо, когда он просил:       — Не знаете, что там с договором с Марли? Нет новостей?       Она удивилась — ей казалось, что Эрвин будет держать его в курсе дел.       — Насколько я знаю, пока ничего. А что, наш славный командор уже не услаждает тебя своим присутствием? — хмыкнула Ханджи, с иронией оглядывая его. — Неужели нашёл себе новую игрушку?       Зик не казался уязвлённым — лишь хитро прищурил веки, улыбнулся. И прошептал:       — Смею полагать, что да. Впрочем, ушёл недостаточно далеко — ведь и та, и другая оканчиваются звучанием одной фамилии. А теперь спешу откланяться, — прервал он, едва она открыла рот. — После сигареты мне всегда хочется на боковую. Спокойных снов, госпожа Зоэ.       И захлопнул за собой дверь. А Ханджи так и осталась, недоуменно моргая: неужели он намекал на Эрена? И то, о чём сегодня утверждал Армин, имело под собой основания? Она тряхнула головой — об этом не хотелось думать. Хотя бы не сегодня. День был слишком долгим, но правда оставалась одной: после сигареты ей действительно захотелось спать. Впервые за эту бесконечную ночь.