Степень безумства

      Ханджи наблюдала, как на залитой солнцем лужайке, отскакивая от щенка, который то и дело норовил лизнуть ему пятки, веселился трёхлетний малыш — с соломенным чубом поверх высокого лба, с ямочками на щёчках, голубоглазый. Она улыбалась — всё же смотреть на счастливых детей было приятно. Хоть и на чужих.       Рядом сидел Моблит: уже загоревший, с обветрившимся носом, слегка отросшими волосами — почти такими же, как у этого ребёнка. Если бы Ханджи не знала, то подумала бы, что это его сын. И всё же…       — Маркелла скоро должна явиться, — пробормотал он, глянув на часы. Солнце играло на его покрытых рубашкой плечах, пока Ханджи лежала под навесом веранды, лениво вытянувшись на деревянном лежаке. — Сказала, что отлучится всего на полчаса. Вы не против понаблюдать за ним?       Ханджи отстранённо кивнула, делая глоток молока. Ей его принесла племянница Моблита — миловидная девочка лет десяти, которая явно считала себя хозяйкой в доме и старалась всем угодить.       — Нужно проверить работников, которых нанял строить оранжерею. — Моблит протянул руку к прислонённому к столбу костылю и, напрягшись, встал с места. — А то в прошлый раз эти увальни так напортачили, что мне пришлось заставлять их всё разбирать и переделывать заново. Представляете, сколько на это ушло времени?       — Не беспокойся, — Ханджи не отрывала взгляда от лужайки. — За трёхлетним карапузом я как-нибудь послежу.       Моблит хмыкнул, всё же глядя на неё с сомнением — и на осунувшееся лицо, и потухшие глаза, и опустившиеся уголки губ, — но ушёл, ковыляя, по узкой тропинке вдоль большого дома — двухэтажного, с бледно-голубыми ставнями, выцветшими на солнце. Ханджи продолжала наблюдать за малышом. Тот играл с собакой, бегая по траве: такой радостный, почти нереальный — словно никто не может быть так счастлив в этом мире, так беспечен. Может, это иллюзия? Или сказка, рассказанная мамой перед сном? Или все они когда-то были такими — просто приходит миг, когда счастье уходит, и детство — самое удачное время, когда стоит успевать всё?..       — Вы тут одни?       Ханджи вздрогнула, на миг подумав, что отключилась. Сколько прошло времени? Где малыш? Ах, вот он. Сидит на крыльце в измазанных травой штанишках и наблюдает, как щенок увлечённо облизывает его палец.       — Да. Моблит отошёл ненадолго, — нервно сказала Ханджи, садясь ровнее. — Проверить рабочих или вроде того. Скоро вернётся.       Кивнув, Маркелла — старшая сестра Моблита, о которой он столько рассказывал, — села на соседний лежак. Очень привлекательная: темноволосая, слегка смуглая, одетая в красное платье в мелкий белый горох — и выглядящая столь органично в нём, словно так и родилась. Ханджи даже завидовала ей — очевидная женственная красота, не терпящая возражений. А какой она будет, если наденет этот белый горох? Если так подвяжет волосы? Посмешище, да и только.       Маркелла какое-то время смотрела на сына, а потом сказала:       — Надеюсь, вы приехали не на три недели, как в прошлый раз?       Язык у неё был хоть куда. Ханджи сморщилась.       — Нет, — сделала упрямый глоток молока. — Переночевала, но уеду сегодня после обеда. Не волнуйтесь.       Маркелла снова кивнула. Ханджи вспомнила, как впервые увидела её: высокую и статную, с собранными на затылке волнистыми волосами. Моблит тогда привёз её к себе на ферму после суда: отрешённую и заплаканную, не помнящую, кто она и где находится. Ханджи поселили в дальней комнате второго этажа — этого большого дома с выцветшими ставнями. Маркелле это сразу не понравилось, что читалось и в её поджатых губах, и враждебном взгляде, и в угрюмом молчании. Ханджи казалось, что та её ненавидит.       — Не обращайте внимания, — хмыкнул Моблит, когда она впервые рассказала ему об этом. Тогда он кормил её сам: отложив все дела, присев на край кровати, зачёрпывал ложкой кашу и протягивал к её губам, как маленькому ребёнку. Ханджи и правда чувствовала себя беспомощной: слабой, не имеющей воли к жизни. Не желающей жить. — Маркелла не слишком любит всё, что связано с моей службой. Я много рассказывал ей о нас… Об испытаниях, экспериментах, сражениях. В какой-то момент она решила, видимо, что вы держали меня там едва ли не в рабстве.       — Смешно, — Ханджи хмыкнула, глянув на свои руки, лежащие поверх одеяла — тонкие, исхудавшие. Разве она могла удержать ими хоть что-то? Особенно сейчас?.. — Как будто ты не мог уйти по своей воле, если бы тебе не нравилось. Или ты ей рассказывал, как приходилось вытаскивать меня из пастей титанов?       Моблит скромно поджал губы — видимо, это так. Ханджи вновь усмехнулась, глянув на улицу — хмурый декабрь. И редкий-редкий снег…       — Тогда не удивительно, что она меня ненавидит, — подытожила она. — Учитывая, в каком виде ты вернулся домой.       — Ну… это не совсем так, — ответил он, глянув на свою ногу. — Вы же не были виноваты в этом. Думаю, Маркелла просто боится, что вы уговорите меня вернуться обратно.       Ханджи продолжила смотреть в окно. Постепенно мысли пустели, заполнялись пеленой забытья. Словно мушки, что надоедают людям в жару, темнота начала крошевом охватывать мир: делать его непроглядным, чёрным…       — Ханджи? — Моблит тряхнул её за плечо. Моргнула — мушки исчезли. — Мы ещё не закончили. Поешьте, пожалуйста.       И она продолжала. Машинально, механически. Открывая, закрывая рот. Вкус еды не доходил до осознания — мысли постоянно норовили ускользнуть к чему-то более важному, чем простая еда. Ханджи вновь посмотрела в окно — оно напоминало ей о мире, который за последние две недели она успела позабыть. О ветрах, о холоде, о падающем снеге…       — Как ты думаешь, где он сейчас?       Ложка замерла на половине пути.       — Я иногда пытаюсь понять, но… — Ханджи отрешённо бормотала себе под нос. — Не понимаю. Куда он ушёл? Зачем? Сейчас зима. Скоро будет совсем холодно, — она хмурилась, как ребёнок, который не понимает сути простых вещей. — Если так сильно хотел уйти, то мог дождаться весны. Или лета. Там хотя бы погода хорошая, а ведь не забрал даже тёплых вещей… Вдруг замёрзнет? Или что-то ещё?       Моблит слушал её, потом вздохнул и положил ложку на поднос.       — Прекратите, Ханджи.       — А? — Ханджи обернулась. — Что? О чём ты?       — О нём, — он замолчал, не пряча раздражения. Начал заново: — Вы много раз начинали, но я больше не могу слушать. Не потому что не хочу разделять с вами боль, а потому что… он того не заслуживает. Он ушёл, Ханджи, — Моблит посмотрел ей прямо в глаза. — И явно не думал о последствиях своего выбора, когда совершал его. Поэтому и вам не стоит беспокоиться, что с ним происходит теперь.       — Но... — Ханджи растерялась — ведь ожидала этого меньше всего. Особенно от Моблита. Раньше он старался мирить их, сглаживать углы, направлять на верный путь… Но неужели теперь тоже ненавидит его? Как и все остальные?       Ханджи почувствовала себя ужасно одинокой. Отвернувшись, прошептала:       — Прости. — Голос едва-едва пробивался из-за слабых губ. — Я… больше не буду.       Моблит протяжно выдохнул, закрыв глаза. Снова открыл.       — Это не потому, что я хочу сделать вам… больно, Ханджи, — с заминкой ответил он. — И не потому что устал, беспокоясь о вас. Но ваши мучения во многом и мои — ведь это я заботился о вас все прошедшие годы, уберегал от неприятностей, спасал из пастей титанов, как вы выражаетесь, — Моблит хмыкнул, а потом помрачнел, — но… Когда я уходил из разведки, то думал, что могу положиться на капитана. Вы ведь тогда были больны, не помнили себя, лежали, не вставая… А теперь, — он с острой горечью осмотрел её, — вижу вас в состоянии ещё худшем, чем прежде.       Ханджи всё ещё смотрела на свои ладони. На переплетение вен на запястье, полусогнутые пальцы…       — Извини, — вновь прошептала она.       — Да нет же, Ханджи! — Моблит подался к ней, горячо сжав запястье. — Не смейте извиняться! Только не вы, слышите? Я этого не приму. И никогда не сочту вас виновной — делайте что хотите, поступайте как вздумается, даже убейте кого-то, — настойчиво, почти гневно продолжал он, — но не пытайтесь снова взять вину на себя.       — Просто… — Её голос плаксиво задрожал. — Просто я думаю… и не могу понять… Почему?       Ханджи подняла взгляд. В ореховых глазах Моблита плескалась боль — такая любящая и искренняя, что ей тоже стало больно.       — Не имеет значения, почему, — очень мягко ответил он. — Это его выбор. Да, ранивший вас, но всё ещё выбор. Какой смысл думать о том, что всё могло быть иначе? Человек причинил вам страдание, и это единственное, что сейчас важно. Можете считать меня мстительным, злым, нетерпимым, — раздражённо продолжал Моблит, — но я не собираюсь думать о том, что там с ним, оправдывать его или искать ответ. Мне плевать. Вы удивительная женщина, Ханджи, — он крепче сжал её руку, — самая удивительная из тех, кого я знал. И я не собираюсь молчать, наблюдая, как кто-то делает вас несчастной. Даже если вы сами это ему позволили.       Ханджи растроганно улыбнулась — медленно, словно заново выламывая улыбку на замёрзшем лице. Прошептала, не держа слёз:       — Спасибо, Моб… — Шмыгнула носом. Даже вытереть его не было сил. — Я просто постоянно пытаюсь понять, чем заслужила это, раз он так со мной поступил. Да, я тоже виновата, сделала что-то дурное… но не настолько же, верно? Не настолько?       — Нет.       — А может, я просто дурочка? — всхлипывала и всхлипывала Ханджи. — Может, слишком влюблена? Я не впервые прощаю других за поступки, но… Знаешь, даже если бы он стал самым ужасным человеком на свете, я всё равно пришла бы, чтобы сказать «пока». Разве я это не заслужила? Хотя бы прощания?       — Заслужили, конечно. — Моблит вытер ей слёзы и нос салфеткой, как ребёнку. — Не знаю, что там у вашего капитана было в голове, но пошёл он к чёрту. И вам советую его послать.       Ханджи вяло усмехнулась.       — Думаешь, мне стоит прекратить ждать? — помрачнев, спросита она. — Не надеяться, что он вернётся и всё объяснит?       — Не знаю, — хмуро ответил Моблит, глядя на лежащий на его коленях поднос. — Правда не знаю, Ханджи. Но скажу одно — вам нужно возвращаться к жизни. Вы достаточно настрадались за последний год, самое время продолжать идти вперёд. Допустим, это моё требование. Плата за всю ту сотню раз, когда я вытаскивал вас из пасти монстров.       — Продолжаешь подрабатывать даже после ухода со службы? — хохотнула Ханджи. Кажется, она искренне смеялась впервые за всё это время. — Ты неисправим, Моб.       — Возможно, — улыбнулся он, зачёрпывая очередную ложку каши. — Но раз вы у меня дома, то находитесь в добровольном рабстве, а потому должны исполнять все мои приказания. Так что открывайте рот — и скажите «тита-а-ан», — ребячески протянул Моблит, и Ханджи фыркнула, прикрыв губы. В груди стало теплей. — Давайте-давайте. И я не отпущу вас отсюда, пока вы не потолстеете — не меньше чем на пару-тройку фунтов.       С тех пор минуло почти полгода. Ханджи вновь научилась держать в руках ложку, вспомнила, как спать без кошмаров, заново набрала вес — даже больше, чем прежде, — и давно попрощалась с фермой Моблита, поблагодарив его за всё. А мир действительно оставался прежним. Работа ждала её, как и в каждый из дней жизни, разведка занималась своими делами, солнце вставало и заходило за горизонт, время не прекращало свой бег. А она? Ханджи старалась склеить себя по частям. Настроить, приладить к нужным местам осколки — для видимости, для иллюзии — так, чтобы не обременять других. Тех, кто ей дорог. Нужно же иногда думать не только о себе, верно?..       А теперь эта Маркелла смотрела на неё так, словно напоминала о тех временах, когда Ханджи лежала в дальней комнате их большого дома, крича от страха и сходя с ума. Но потом вспомнила, как сестра Моблита всё равно приносила ей подносы с едой, открывала и закрывала окна, проверяла температуру по вечерам, делала влажную уборку…       — Я ещё не поблагодарила вас, — мягко начала Ханджи. Отвечая на скептический взгляд Маркеллы, улыбнулась. — За то, что вы заботились обо мне, когда Моблит не мог. И хотя не хотели этого, приняли у себя. Пусть я и доставляла столько проблем.       — Это точно, — та хмыкнула, протягивая руки к сыну, который, ковыляя по дощатому полу веранды, неловко ступал к матери. Она посадила на колени, отряхнула штанишки. — Сын из-за вас почти не спал: считал, что в дальней комнате живёт страшная тётя, которая страшно кричит по ночам. Хорошо, что тут был мой Юрген. Было, на кого перекинуть часть дел, пока брат возился с вами, как с умалишённой.       — Да уж… — Ханджи неловко почесала затылок. — Не хотела доставлять вам столько хлопот, правда.       — А кто он такой? — отстранённо спросила Маркелла, приглаживая пшеничные волосы мальчика. — Тот мужчина, чьё имя вы постоянно повторяли. Ривай, Ривай…       Ханджи вздрогнула. Впервые за всё это время кто-то говорил о нём так просто, без уверток.       — Он… — она сглотнула. Решилась: — Один… человек из прошлого. Во многом всё это случилось из-за него.       — Из-за него? — Маркелла подняла на неё недоуменный взгляд. — Сумасшествие, голодовка, кошмары? Из-за какого-то мужика?       Ханджи фыркнула, качнув головой. И правда, звучало абсурдно… Сойти с ума из-за мужчины. Даже пусть из-за такого, как Ривай Аккерман.       — Знаете, я считаю, что нам нужно поменьше о них думать, — Маркелла деловито встала, поставив сына на пол, и принялась поправлять ему одежду. — Мужчины вообще мало это ценят. Мы для них расходный материал: рожаем, убираем, готовим. Прислуживаем, подчиняемся их приказам. А когда кончаются силы, терпение или красота, уходим в утиль. Несправедливо, верно?       Ханджи согласно улыбнулась.       — А Юрген… тоже такой? Ваш муж?       Маркелла глянула на неё так, словно спрашивала: «Издеваешься?».       — Нет конечно, — она выпрямилась, поправив поясок юбки. Ещё раз пригладив сыну волосы, отправила его играть с щенком, который послушно ждал хозяина у крыльца, помахивая хвостом. — Иначе я никогда не вышла бы замуж. Тиранов с меня хватило и в роли отца, а большего я не потерплю. Брата, слава всем стенам, я воспитала другим.       — Это правда. — Ханджи заметила, как по тропинке, огибающей дом, к ним неторопливо шагает Моблит, общаясь с супругом Маркеллы. Нежно улыбнулась. — Моблит чудо. Не могу сказать, сколько раз он спасал мне жизнь. И я не только про… — она запнулась, — про титанов. Но и во многом другом. В Моблите есть нечто большее, чем простое сопереживание и готовность служить… Он умеет любить. И это самое главное.       Маркелла глянула на неё так, словно не ожидала подобных слов — внимательно, будто желая добраться до истинного смысла, проверить или усомниться в нём. Но в итоге, испустив краткий смешок, пригладила волосы.       — Это так. И заслугу эту я записываю на свой счёт.       — Эй! — Моблит поднял руку, махая им издалека. В его руке что-то белело. — Ханджи, вам пришло письмо!       — Что? — Ханджи тут же встала с места. — Что там?       — Не знаю, — Моблит подождал, когда она подбежит к нему, и протянул конверт. — Юрген заметил посыльного у ворот. Тот никак не мог нас найти, почти отчаялся, но мы успели.       — А вы нарасхват, верно, госпожа Зоэ? — ухмыльнулся Юрген. Светловолосый, с простым лицом и закатанными по-рабочему рукавами рубашки, в нём чувствовалась внутренняя сила и неоспоримая доброта, которая притягивала людей. — Не успели приехать, уже должны вернуться. Видно, что-то важное!       — Видимо… — нервно сказала Ханджи, распечатывая конверт. Когда послали за ней? Сегодня утром? Или прошлой ночью? Достав письмо и скользнув глазами по строчкам, она охнула, прикрыв рот. — Нет!       — Что такое? — нахмурился Моблит. — Что-то в корпусе?       — Нет… — прошептала Ханджи, чувствуя, как на глаза готовы набежать слёзы — так это ударило по ней, так ошарашило. И тут же вспыхнул гнев: скомкав письмо в кулаке, она стиснула зубы. — Кто-то поджёг казарму, куда мы определили отобранных пленных марлийцев. Чёрт!       — Что? — Моблит повернулся, когда Ханджи бросилась мимо. Не сразу поняв смысл её слов, округлил глаза. — Но как? Вы же сказали, что определили их туда только позавчера?!       — Именно, — процедила она, ступая к конной стоянке, куда, должно быть, уже вывели откормленную и отдохнувшую Звёздочку. Пора двинуться в путь. — А это значит, в наших рядах затесалась крыса. И если я её найду, то придётся кое-кому отрубить хвост.

***

      Ханджи мрачно смотрела на чернеющую стену казармы, куда временно поселили пленных — здесь до сих пор пахло гарью, а под сапогами растекалась вода. Сам пожар, как ей сказали, потушили довольно быстро, но несколько человек успело задохнуться, ещё парочка — в тяжёлом состоянии в больнице. Остальные, слава всем стенам, в порядке. Хоть и напуганы.       — Значит, их тут ещё и заперли? — спросила она, медленно обходя помещение. Повсюду — двухъярусные койки и предметы первой необходимости, вещи и одежда, чтобы пленники чувствовали себя в комфорте. А теперь — такое. Как вообще можно заслужить их доверие, если нельзя обеспечить безопасность? Налаживать контакт? А ведь Ханджи показалось, что всё только начало улучшаться… — Что с ночными дежурными? Вы их проверили?       — Да, — кивнул ей молодой парнишка, которого послали охранять место происшествия до её прихода. Неподалёку стояла ещё парочка полицейских — негромко обсуждали увиденное. Ханджи косилась на них, вспоминая замученного до смерти пастора Ника… и Санеса, которого собственноручно пытала в подвалах. Внутри всё покрылось бронёй: она понимала, что если подобное повторится, то не постесняется вновь взять в руки клещи. — Они сказали, что ничего сначала не видели, запах тоже не почуяли, забили тревогу только потом, когда пленные начали кричать. Может дежурные отходили покурить, не знаю… Они считают, что марлийцы сами спровоцировали поджог. Чтобы обмануть охрану и сбежать.       — Что?! — Ханджи обернулась. — Вы слышите вообще, что говорите? Кто в здравом уме решит сжечь себя заживо?!       — Тот, кому нечего терять, — послышался голос. Один из полицейских, что стоял вдалеке, ступил к ним и поклонился. Высокий — даже слишком. На вид лет пятидесяти, с сухим и строгим лицом, светлыми глазами. — Капитан Штайнер. Командир Особого следственного отдела.       Ханджи придирчиво оглядела его. Вспомнила: да, это тот, кого назначили после чистки полицейских чинов. Заклай неплохо постарался — убрал всех лишних после революции, поставил своих людей. Она выдавила вежливую улыбку.       — Мы, кажется, с вами ещё не знакомы?       — Не имел чести, — Штайнер кивнул, приглашая её пройтись, и указал на залитую чернотой стену и часть потолка. — Введу вас в курс дела. По нашим сведениям, пожар начался здесь, — он ткнул пальцем в угол комнаты. Там, если Ханджи не изменяла память, раньше стоял круглый столик и узкая ваза с полевыми цветами — небольшой презент. Чтобы пленные вспомнили, как может выглядеть гостеприимство. — Мне доложили, что тут стояла некая ёмкость. Мы полагаем, что горючее вещество могло оказаться в ней.       — Но я сама наливала туда воду, — нахмурилась Ханджи, задумчиво постукивая по подбородку. — Не хотите же вы сказать, что вместо воды из крана полился спирт?       Штайнер однозначно глянул на неё, но всё-таки прошёл по комнате дальше.       — Нет. Мы считаем, что тот, кто до этого побывал здесь, подготовил всё так, чтобы этот барак стал местом преступления. А в назначенный срок или подговорил кого-то из пленных, или умудрился незамеченным пробраться внутрь.       — И вы не считаете, что это мог быть кто-то из ваших людей? — язвительно усмехнулась Ханджи. Она не доверяла Штайнеру. И всё же он выглядел хотя бы сдержанным, чего не сказать о его предшественниках, которые вспыхивали всякий раз, стоило кому-то намекнуть на их халатное отношение работе. Выскочки… — Простите уж, но я не слишком склонна верить на слово полицейским. Могу я поговорить с теми дежурными?       — Да, конечно, — кивнул Штайнер. — Когда они придут в себя. Видите ли, в попытке спасти пленных они наглотались дыма, а один получил страшные ожоги и теперь лежит в госпитале.       Ханджи так и застыла, вылупив глаза. Полицейские — и пытались помочь?       — И чем же был вызван такой... героизм? — она не удержалась от смешка, но тут же осудила себя за это.       — Приказом, — сказал Штайнер. — Лично моим — и главнокомандующего, само собой.       Ох, вот как. Ханджи сглотнула, отвернувшись: стоило догадаться. Она не привыкла, что то, что было важно ей, может стать важным и для других — во всяком случае, что касалось прогресса. Но теперь Дариус открыто поддерживал её идеи, финансирование возросло, помощь — тоже. Неужели следствие скандального судебного заседания? Попытка наладить контакт? Помириться? Ханджи не знала. Прочистив горло, задала ещё вопрос:       — Что с выжившими? Вы их допросили?       — Да. Судя по словам тех, кто пришёл в себя, пожар начался ночью, когда они спали, — Штайнер подошёл к раскрытому окну, постучал по раме. — И учитывая то, что комната охранялась со стороны коридора, злоумышленник забрался с улицы.       — Но тут же… — Ханджи аккуратно выглянула наружу, — третий этаж. И стена плоская — не залезть и не вылезть, если только не желая разбиться. Кто это мог быть?       — Кто угодно? — выгнул бровь Штайнер. И лаконично уточнил: — Из тех, что владеет УПМ, само собой.       Ханджи нахмурилась. Значит, кто угодно из всех трёх корпусов. За разведку она не сомневалась — даже звучит абсурдно. А вот какая-то шавка из полиции… Или даже, чёрт бы их побрал, из гарнизона… Кто знает? Нужно поговорить с Эрвином. Может, есть в Совете кто-то, кому особенно не нравятся пленные марлийцы? Или тот, кто хочет нарушить планы по налаживанию связей с материком?        Ханджи тяжело вздохнула. Не успела уехать — уже случилась какая-то катастрофа.       — Прошу прощения за резкость, — смущённо сказала она, вспомнив свой тон. — Сами понимаете, времена непростые. Не хватало нам ещё и сопротивления в рядах элдийцев.       — Согласен, — кивнул Штайнер, отправляя сосредоточенный взгляд на улицу, куда-то за пределы домов. — Но, я думаю, мы найдём нарушителя. Вам нужно ещё что-то, госпожа Зоэ? Готов ответить на все ваши вопросы.       Ханджи задала ещё парочку, но поняла, что слишком вымоталась — и так гнала Звёздочку без передышки, а теперь, добравшись до места, ощутила усталость. И вот — очередная проблема, с которой ей нужно разбираться. А стоит ли? Или все попытки сделать мир лучше изначально не имеют смысла?       Отбросив скверные мысли, она распрощалась с Штайнером, миновав пропахшую гарью комнату, и ступила на выход. В голове творился хаос: сотни вопросов, на которые не находилось ответов. Ехать сразу в больницу, к раненым и отходящим после пожара марлийцам? Или в корпус, докладывать Эрвину? Или навестить дежурного, что рисковал жизнью, проведать и поблагодарить? Она вздохнула, рывком открывая дверь, но не успела миновать уличный двор, как замерла. У ворот, привязывая коня, возился Жан.       — Госпожа Зоэ? — увидев её, он удивлённо отпрянул. — А вы что тут делаете?       — Я только приехала, гонец быстро доставил письмо, — она заспешила к нему, оглядываясь. — А ты? Тебя послал сюда Эрвин?       — Да. Я только из больницы, проверял раненых, — Жан кивнул позади себя. — Остальные ребята заняты, сегодня ведь инспекция. Отправили в итоге меня.       — А, — Ханджи помрачнела. Всё настроение улетучилось — его и так было немного, хотя встретить знакомое лицо Кирштайна было приятно. А теперь… Помолчав немного, она кивнула и подошла к Звёздочке. Погладила по шее, кивнула на дорогу. — Можешь не беспокоиться, я тут уже всё посмотрела. Сообщу командору сама. А теперь поехали — здесь нам делать нечего.       Послушно соглашаясь, Жан взобрался на коня, и по узким улочкам города, минуя основной тракт, они ступали неспешно, тихо. Близился закат. Ханджи и забыла, что инспекция проводится уже второй день. Она искренне надеялась, что когда вернётся в корпус, ни Аккермана, ни следов его присутствия там не будет: воспоминание о нём заставляло мурашки пробраться к затылку — охватывать шею, забираться под кожу. Впиваться прямо в сердце. Ханджи осторожно выдохнула, прикрыв глаза. Ещё не привыкла…       Не привыкла, что он вернулся.       — Как всё проходит? — спросила она, надеясь, что голос звучит ровно. — Надеюсь, никаких осечек нет?       Жан какое-то время молчал. Казалось, ему трудно отвечать на вопрос, хоть как-то говорить об этом.       — Да… — Помолчал снова. Поджал губы, глядя перед собой. Под ними мерно шагали лошади, цокая копытами по брусчатке. — По мере… возможности.       Казалось, они говорили о чём-то, что может взорваться, если произнести это вслух.       — М-м, — протянула Ханджи. Её лицо словно окаменело. И всё же она не смогла сдержаться: — Да ладно, говори как есть. Нет смысла избегать. Всё равно ведь…       — Я понял, — Жан нахмурился, опустив голову. И снова помолчал — уже в третий раз. — Просто… я не знаю, как обсуждать это, госпожа Зоэ. Я ничего не понимаю. И причин его поступкам найти не могу.       — Это да, — с тоскливой весёлостью сказала она, хотя в горле таилась горечь. — И как он себя ведёт? Такой же дотошный и чопорный, как всегда?       — Хуже. Если это возможно, само собой.       — О, корпусу полиции не повезёт, — хохотнула Ханджи, чувствуя язвительное облегчение хотя бы по этому поводу. — Каким бы отношением я не пылала к нашему ин-спек-то-ру, нельзя отнять того, что все грязные углы он выметает дочиста.       — А каким? — спросил Жан, повернувшись к ней. В его лице застыло такое болезненное непонимание, что ей стало жалко мальчика. — Как вы относитесь к нему теперь, госпожа Зоэ? Неужели готовы простить?       Ханджи нахмурилась. Посмотрела на свои руки, что сжимали поводья лошади — те самые руки, которые ещё полгода назад, лежа поверх одеяла в доме Моблита, казались отощавшими, как у больной. Вздохнула.       — Нет конечно, Жан. Что за глупости.       — Вот и я этого не понимаю, — гневно ответил он. — Как это вообще возможно? Я уже поругался с Армином. Он, такое чувство, счастлив, что капитан вернулся!       — Правда? — иронично спросила Ханджи. Ну хоть кто-то счастлив. — Может, он скучал по нему. Или волновался о нём.       — Я всё ещё не понимаю, — брезгливо повторил Жан. — Как этому вообще можно радоваться? Он предал нас! Подставил на том суде, хотя мы выиграли, по сути, благодаря везению и случайности. А ведь сам говорил мне когда-то… — он запнулся, словно вспомнив что-то, и удручённо пробормотал: — «Или свои, или чужие. Определись, на какой стороне хочешь находиться. Не лицемерь». Осуждал Эрена за то, что тот когда-то сдал главнокомандующему Зика Йегера. Осуждал мальчишку, вспыльчивого подростка! А сам? Что сделал сам?!       Ханджи прикрыла глаза. Она понимала Жана. Очень понимала. Для него капитан был примером для подражания — человеком, готовым положить голову на плаху свободы, сражаться за человечество, отдать всё за шанс обрести мир. Но был ли Ривай таким на самом деле? Или все они питались иллюзией? Ханджи не знала, не знала… и одновременно не хотела верить.       — Ты разговаривал с ним? — сухо спросила она. — Виделся?       Какое-то время Жан морщился, словно само это предположение было для него оскорбительным. Потом опустил голову — признался:       — Да. Один раз меня отправили отнести бумаги в кабинет.       — И… как? — с содроганием спросила Ханджи. Она и представить не могла Ривая, занявшим кабинет командора: окружившим себя документами и расчётами, копавшимся в их делах, выискивая недостатки, вскрывая тайны, если те, конечно, ещё остались. Интересно, как сильно он удивился, узнав, что она сбежала? Или не удивился вовсе? Ожидал этого? Надеялся? Что? — Ты сказал ему что-то?       Казалось, Жан стыдится этого.       — Да.       — И что же?       — Спросил, почему он так поступил.       Ханджи чуть не тормознула лошадь — настолько неожиданным было это заявление, столь прямым. Простой и ясный вопрос, терзавший её около года. И задал его именно Жан Кирштейн. Конечно, кто же ещё, если не он?       — И… что?       Жан молчал. Тоже глядел, как его руки сжимают поводья — руки юноши, руки бойца, что уже окрашены кровью. И не только кровью титанов.       — Сказал… что так было нужно, — глухо ответил он. — И то, что произошло, должно было произойти.       Ханджи с омерзением отвернулась.       — Какой расплывчатый ответ. И он тебя удовлетворил? — Жан качнул головой, и она хмыкнула. — Ну ещё бы. У таких, как Аккерман, всё всегда «должно было случиться». Всегда «так было нужно», — Ханджи морщилась, не веря, что говорит о Ривае. Её Ривае… — Это уже не наш капитан, Жан. Это другой человек. Тебе не стоит мучиться вопросом, почему так произошло. Это просто был его выбор. Вот и всё.       Жан угрюмо кивнул, и они продолжили путь. Ненадолго заехали в больницу — Ханджи решила, что хочет лично принести извинения пленным. Те настороженно выслушали её, покивали, а она, ощутив, что сделала ситуацию хоть немного лучше, решила оставить расспросы до следующего дня — беднягам явно не до того. И только тогда вместе с Кирштайном выдвинулась в корпус.       Чем скорее они приближались к нему, тем сильнее она ощущала, как потеют ладони, как жуткие мурашки забираются к затылку. Уже довольно поздно, но если Ривай ещё там? И останется до завтра? Что ей тогда делать? Как… смотреть ему в глаза? Видеть не то, что когда-то знала, а совсем чужого человека? Сердце болезненно сжалось, и она невольно стиснула рубашку там, где оно бешено грохотало в груди. Хорошо, что этого не слышно со стороны. Вот было бы позорище…       Они притормозили, уже подъезжая к воротам, и Ханджи заметила небольшое столпотворение — что случилось? Откуда там люди?       — Этого не было, когда ты уходил? — хмуро спросила она, и Жан покачал головой. — Тогда поехали быстрее.       И лишь приблизившись достаточно, они поняли: это не просто горожане, собравшиеся у разведкорпуса, а журналисты. И довольно много. Прямо у ворот стоял экипаж — словно кто-то приехал или, наоборот, собрался уезжать. Ханджи хотела было крикнуть, перекрывая людской гул, спросить, какого черта тут происходит, но…       — Господин Аккерман, значит ли это, что вы прекращаете свою борьбу с титанами?!       — Где вы были эти девять месяцев?!       — Что вы можете сказать об Эрвине Смите? Подтверждаете ли вы то, что говорили на суде?!       Она замерла, выставив руку. Притормозила Жана, который ступал следом. Благо, их двоих перекрывал экипаж — и тот, кто стоял перед ним со стороны ворот, их не заметил. И тогда раздался голос:       — Я не отвечаю на вопросы прессы. Всё остальное при необходимости будет объявлено в официальном порядке Дариусом Заклаем.       Этот голос. Его голос… Ханджи вздрогнула, прикрыв глаза: нет, нет. Это не сон. Ривай и правда здесь… Но как же можно в это поверить? Что он вернулся? После стольких месяцев тишины? Это осознание, казалось, ударило по ней только сейчас — миновав боль, толщу непонимания и обиды, миновав тоску. Он здесь! В этом городе. На одной с ней улице. На расстоянии десяти шагов.       А ей и с места не сдвинуться…       — Может, нам уехать? — пробормотал Жан, видя, как она побледнела. — Или вмешаться?       — Нет… — прошептала Ханджи, наблюдая, как за экипажем, скрытый от её глаз, стоял мужчина, которого она любила. И не чувствовал её. Не знал, что она тут. Или аккерсвязь действительно не работает… или он делает это специально. Одно из двух. — Посмотрим, как пойдёт.       А не пошло никак. Ривай сказал ещё пару слов журналистам, экипаж качнулся, давая понять, что он сел внутрь, хлопнула дверь, возница тряхнул поводьями — колёса заскрипели по брусчатке, ускоряясь, и вскоре экипаж скрылся на соседней улице. Ханджи тоскливо смотрела вслед. Хотела ли она, чтобы Ривай заметил её? Или ощутил? Но почему тогда сбежала, боялась встретиться? Если сейчас, потеряв его из виду, чувствует, как кровоточит сердце?       Журналисты быстро увидели их и, переключив внимание, принялись задавать очередную сотню вопросов — все их Ханджи проигнорировала. Сохраняя скорбное молчание, она въехала вместе с Кирштайном в ворота корпуса. Туда, где можно было избежать всего, если захотеть.

***

      Оказалось, инспекция прошла вполне успешно. Замечаний и нарушений почти не нашлось — кроме парочки самых банальных, о которых знали все, и которых нельзя было избежать. Впрочем, по словам научного отряда, Ривай Аккерман встряхнул весь корпус, проверяя его до последней нитки. И, судя по выражению некоторых лиц, эта встреча ещё долго будет видеться им в кошмарах.       — У него такой страшный взгляд, — испуганно сказала Далия, когда Ханджи уже вернулась в лабораторию. — Я думала, он меня убьёт!       — Не говори глупостей, — хмуро ответила Микаса, помогая Армину перетаскивать склянки и ящики обратно в подвал — инспектор сказал им, что его нужно переустроить до зимы по всем законам нормальных подвалов. Обнести кирпичом, забетонировать и всё такое. Иначе, неровен час, что-то обвалится или разобьётся. Ханджи не хотелось делать этого из принципа — пошёл к чёрту! — Он смотрел на тебя обычно. Просто спросил, как тебя зовут и давно ли ты здесь работаешь.       — И всё равно! — Далия в панике схватилась за волосы — рыжеватые, остриженные до плеч, с прямой чёлкой, которая ей не очень шла, но и не слишком её портила. Взвизгнула: — Мне казалось, что если я отвечу неправильно, он отрубит мне голову!       — А мы ведь с ним работали раньше, — хмыкнул Армин, передавая по лестнице ещё один ящик. — Но он не такой страшный, Далия, не подумай. Просто… очень строгий. И щепетильный.       — Как всё прошло? — прерывая его, спросила Ханджи, осматривая научный домик. Полный хаос — и немудрено. Ей не хотелось думать, с какими чувствами сюда заходил Ривай. О чём думал, глядя на её кабинет? Заходил ли в спальню?.. Нет, об этом лучше не размышлять. Ханджи тряхнула головой. — Он сказал ещё что-то? Будет приезжать… повторно?       Ох, что же это, Ханджи? Надежда? Или опасение?       — М-м, нет, госпожа Зоэ, — с заминкой ответил Армин, и она ощутила повисшую в воздухе неловкость. — Не говорил, я имею в виду. Прошло всё нормально… насколько я могу судить. А как вы съездили? — он выпрямился, с улыбкой вытирая пот со лба. — Как господин Бернер? У него всё хорошо?       Ханджи задумчиво оглядела его. Неужели ты сменил тему, Армин? Усмехнувшись, она постаралась снять напряжение с лица.       — Да, нормально. Только меня выдернули раньше времени.       Рассудив, что скрывать от отряда произошедшее её никто не просил, а парочка здоровых мозгов ей могла понадобиться, Ханджи рассказала ребятам о пожаре. Те притихли — настороженно переглянулись.       — Кто бы это мог быть?.. — спросила Далия, а потом поёжилась. — Какие же люди бывают страшные! Жуть!       — Да, это странно, — мрачно ответила Микаса, скрестив руки у стены. — У полиции есть версии?       — Да. Предполагают, что или марлийцы сами себя подожгли ночью, или кто-то пробрался в комнату на УПМ, — Ханджи прошлась по помещению, рассеянно трогая разбросанные на столе бумаги. Интересно, Ривай тоже их касался? Стоял здесь, разглядывая? Вспоминал ли её? Словно ошпарившись, она оторвала пальцы от очередного листа. Позорище… — В общем, среди структур есть кто-то, кому не по душе наш союз с Марли. Есть идеи?       — Я слышал, что есть ряд высокопоставленных людей, которые выступают против этого решения, — оглянулся на остальных Армин. — Сторонники старого порядка. Призывают к тому, чтобы вернуться к жизни внутри стен, не нарушая вековых традиций.       — Ещё есть те, кто просто ненавидит марлийцев, это я тоже слышала, — вставила Далия, наконец-то отвлёкшись от воспоминаний о страшном-престрашном инспекторе. — Они, вроде бы, довольно много проблем принесли, пока бунтовали. Может, кто-то из пострадавших решил им отомстить?       — Да, но… в той казарме были только те, кого отобрала лично я, — задумчиво продолжала Ханджи, — инженеры, учёные. Бунтовали в основном те, кто остался в ангаре — почему бы не поджечь их?       — Охраняются лучше? — нахмурился Армин. — Больше полиции?       — Возможно, — протянула она, потирая лоб. Кивнула. — Ладно, об этом потом. Сейчас мне надо сходить к господину Смиту, а вы продолжайте убираться. Если получится, загляну ещё ненадолго перед отбоем.       Ей дружно отсалютовали, и Ханджи вышла в душистую теплоту вечера. Кожу покрывали мурашки дурного предчувствия. И их она решила предоставить непосредственно своему командору.       Впрочем, как и всегда, Эрвина редко что могло удивить: разбираясь после хаоса, устроенного проверкой, он возился в своём столе, скрупулёзно раскладывая по местам бумаги — одну в правый ящик, другую — в левый. И так без конца, пока Ханджи докладывала ему о сути разговора с капитаном Штайнером. Слушал Эрвин внимательно, но несколько рассеянно. В конце доклада кивнул.       — Думаешь, у нас из-за этого возникнут проблемы?       — А ты считаешь, что нет? — Ханджи присела на краешек рабочего стола. — Мне кажется, знак скверный. Если мы не наладим общение с пленными, как вообще планируем выстраивать контакт с Марли? Если, конечно, твой гениальный план сработает?       В голос пролезла враждебность. Ханджи не успела её скрыть — так и не простила, чему Эрвин подверг их корпус ради исполнения своей задумки. Заметив это, тот поднял на неё взгляд и, наконец отвлёкшись, откинулся в кресле. Вытянул устало ноги — эти два дня явно его помотали. Ещё одна монетка в копилку Аккермана. Чёрт бы его побрал.       — А ты считаешь, что получится? — он отвлечённо поправил воротник. — Думаешь, после всего, что случится, они захотят с нами дружить?       И даже испустил смешок. Абсурдно. Ханджи закатила глаза.       — Ни о какой «дружбе» между политиками и речи не может быть, Эрвин, — она сморщилась, но продолжила настойчивей: — но между народами — может. Я верю в это. Хоть и со временем. Но для этого нужно начинать с малого. Хотя бы с пленных: неплохой старт. Они могут рассказать о нас другим, выразить свою точку зрения, когда их всё-таки, при удачном стечении дел, вернут домой назад, на материк. Так зачем осложнять ситуацию? И терпеть то, что кто-то, дьявол бы их побрал, собирался сжечь заживо спящих людей?! — Её брови сблизились от негодования. — Это же просто зверство, Эрвин!       — Я понимаю, — рассудительно кивнул он. — И абсолютно согласен с тобой. Осложнения нам не нужны даже с пленными. Но, — Эрвин подался к ней, словно не вытерпев, — у меня есть для тебя и хорошая новость. Я получил её на днях, но ещё не докладывал остальным. Точнее… это пока не появлялось в официальных источниках, — он интригующе улыбнулся и завершил: — У нас уже есть союзники. С материка, Ханджи. И они скоро будут здесь.       — Что?.. — Ханджи резко осела в кресле. На лице дрожала усмешка — и опасливая, и недоумённая. — О чём ты, Эрвин?..       — Смотри, — Эрвин достал из глубин ящика какое-то письмо и положил к ней. — На прошлой неделе Елена связалась по своим каналам с одной из высокопоставленных семей на материке. Оказалось, что не все ненавидят нас там, на большой земле. — Глаза его жадно просияли. — Есть те, кто понимают, что союз с Элдией будет выгоден.       — Но кто они? — Ханджи взяла письмо, спешно заскользила взглядом по строчкам, зацепилась за несколько незнакомых слов. — Хи… зуру? Что это?       — Азиатская страна, — Эрвин достал из ящика карту мира, которую скопировали с той, что нашли в вещах Зика Йегера, и широко развернул на столе. Найдя нужное место, ткнул. — Здесь. Выглядит небольшой, если сравнивать с Марли, но уже что-то.       — Но… зачем мы им? — Ханджи подняла на него взгляд. Голова шла кругом — она не могла думать рационально, предугадывать итоги, видеть выгоду. — Разве они не участвуют в войне?       — Участвуют, — загадочно хмыкнул он. — И оказалось, что некоторые сведения мы получали именно от них. Елена сообщила, что Зик Йегер давно планировал ввязать в договор с нами кого-то со стороны — людей, заинтересованных в том, чтобы сотрудничать. Тех, кто входит в среднеевропейскую коалицию и ненавидит Марли. Это семья по фамилии Адзумабито, — Эрвин встал из-за стола и увлечённым, полным азарта взглядом осмотрел карту, — они в прежние времена были теми, кто заключил союз с королём Фрицем. Ещё перед тем, как тот увёл своих соотечественников на остров.       — То есть они… — Ханджи была поражена, что вообще говорит об этом, — наши исторические союзники?!       — Да. — Его глаза загорелись, засверкали, как два аквамарина. — Понимаешь теперь, о чём я говорю?       Она откинулась в кресле. Звучало потрясающе. Немыслимо. Невероятно! Но… что им с того? Неужели Адзумабито просто хотят наладить старый контакт? Или есть другая, более тонкая причина, о которой они не в курсе?       — Но?.. — начала Ханджи, пристально глядя на него. — Это ведь не всё, верно?       Садясь в своё кресло, Эрвин поджал губы. Кивнул.       — Конечно. В политике иначе и не бывает — это вопрос выгоды и приоритетов.       Ханджи терпеливо ждала. Вздохнув, он подался к столу, говоря уже тише:       — Им нужны наши ресурсы. Светящиеся кристаллы, сверхплотный газ, полезные ископаемые, — размеренно перечислял он. — Оказалось, за всё это можно выручить очень высокую цену, что поможет им занять выгодную позицию в мировом сообществе и вернуть авторитет семьи. Из-за прежнего союза с Элдией они сейчас не в почёте, хотя прежде были очень близки к сёгуну, местному правителю. И плотно общались с его семьёй.       — И?.. — настойчиво продолжила Ханджи. — Не тяни, Эрвин. Я же вижу, что есть что-то ещё.       — Есть, — кивнул он. — Один крупный козырь, который мы, ты и я, имеем в своих рядах. И которым сможем управлять.       — И что же это? — похолодела она.       Эрвин насмешливо улыбнулся.       — Та, кто им очень-очень нужна. Последняя наследница азиатского короля.

***

      Ханджи отрешённо курила, высунувшись в коридорное окно — смотрела на простирающийся по небу вечер, на сизые облака, медленно плывущие на горизонте. Закат уже миновал — спрятался за пределы стен. А что там, за ними?.. Кто ответит на этот вопрос?       — Так и знал, что вы здесь.       Зик спокойно встал рядом, поджёг сигарету. Как и она, облокотился о подоконник, плечом к плечу высунувшись из большого окна. Ханджи подумала, как это, должно быть, странно смотрится — она и Зик Йегер, что стоят друг с другом, разговаривают, смакуют табак. Интересно, по корпусу уже пошли слухи? Или её ещё считают скорбящей по Риваю Аккерману? Кто знает.       — Я сама тебя вызвала, — монотонно сказала Ханджи. — Так что не обольщайся. Как всё прошло?       — Вы про эти два безумных дня, когда все в корпусе гнались, как угорелые? — скучающим тоном уточнил он. — Или лично про мои дела? У меня всё хорошо. Обустраиваю жилище…       — Ты знаешь, о чём я, — огрызнулась она. — Не строй из себя дурака. Он говорил с тобой?       Зик выдохнул, словно специально затягивая ответ, и Ханджи начала нервничать. Она могла спросить об этом у кого угодно, но в корпусе обычно аккуратничали с ней: косились, умалчивали, тщательно подбирали слова. Их роман с Риваем дал свои плоды — теперь её жалели, считали брошенной. И только Зик, осознавала Ханджи, станет говорить, как есть. Ему осторожничать ни к чему.       — Насколько я знаю, — вполне серьёзно начал он, — всё прошло в рамках нормы. Инспектор не переходил границ, выполнял то, что от него требуется. Но вас ведь интересует нечто другое, верно?       — Верно. — Ханджи мрачно стряхнула пепел. — Рассказывай.       Зик усмехнулся: он до сих пор поражался, до чего откровенными стали их отношения. И если всего полгода назад она избегала его, под страхом расправы не собираясь говорить ни о чём, что не касается работы, то теперь делится чем-то личным — прогресс!       — Ну… — смешливо начал Зик, — инспектор был здесь. У меня в комнате.       Ханджи не вздрогнула.       — И?..       — И, если честно, он пришёл сюда так поспешно, что я подозреваю, что узнал об этом случайно: ему или не говорили, или скрывали, или всем было не до этого, — продолжал он, разглядывая тлеющий огонёк своей сигареты. — Я даже перепугался — такой громкий стук. Словно в корпусе пожар или вроде того. Открываю: знакомое лицо на пороге. — Зик издевательски затянулся. — И такое злое… Я даже отпрянул: ей-богу, подумал, что кто-то сейчас вытащит клинки! — он хохотнул, зажав сигарету между зубов, приподняв ладони, словно сдаваясь. — Но, благо, нет. Ведь инспекторам носить их с собой не пристало, верно?       — И что дальше? — сухо спросила Ханджи. — Что он тебе сказал?       — Ну, для начала быстро пришёл в себя, — Зик обернулся и, подпрыгнув, ловко уселся на подоконник. Из-за сигареты во рту его слова звучали сдавленно. — Вернул самообладание. Спросил, что я тут делаю, когда меня сюда поселили. О, если бы вы видели его! — улыбнулся он, пока Ханджи не переставала смотреть на горизонт. — Смесь растерянности, злости, недоумения. Пусть и хорошо спрятанных. Но я-то знаю, как разглядеть в людях то, что они пытаются скрыть, — Зик задорно подмигнул ей. — Что ж… Я ему всё объяснил, сказал, что был отдан официальный приказ о моём освобождении, что все документы можно найти у командора, что поселили меня сюда лично вы… бла-бла-бла.       — Ты сказал ему даже это? — Ханджи смешком выдохнула дым. — Жестоко.       — Ну а как же, — он прищурился. — Не мог же я скрыть столь занятный факт, верно?       Она едко улыбнулась. Действительно.       — И что он? — надеясь, что звучит равнодушно, протянула Ханджи. — Удивился?       — Ну… я бы сказал, что ему это явно не понравилось, — Зик пожал плечами. — Потом, впрочем, хмыкнул — хоть и горько. У меня создалось впечатление, что чего-то такого он от вас и ожидал, госпожа Зоэ.       Ханджи продолжала смотреть на улицу. В груди разливались и мелочное ликование, и стыд — она не знала, что чувствовать после услышанного. Такая глупость… Ведь поселила сюда Зика почти специально, в попытке попрать то, что там когда-то происходило: стереть до конца, чтобы не осталось даже пыли — той самой, что прежний хозяин не позволял жить в своей комнате. Выбросила все его вещи, остальные раздала или приказала отнести на склад, чтобы те, кому они нужнее, могли их спокойно забрать. Ханджи расправлялась с прошлым с остервенением брошенной — какой её считали, и само собой, какой она и являлась. И вовсю позволяла себе злиться. Теперь можно — Моблит разрешил. А когда это делал он… значит, и она имела на это все права.       А теперь? Что ей чувствовать теперь? Казалось, вот оно, возмездие: сообщение дошло до адресата, уязвило его, возможно, даже расстроило. Но почему тогда ей не хорошо? Так, как, казалось, должно было?       — Ясно… — Ханджи неторопливо стряхнула пепел. — Ясно. Ну так что с нашими… кхм… встречами? Когда стоит начать?       — А вы уже готовы? — вздёрнул брови Зик. — Не думал, что так быстро. Когда вы хотели бы? Я почти ничем не занят, так что…       — Сейчас, — ляпнула Ханджи и поджала губы. — Я хочу сейчас.       Зик удивился ещё сильнее. Оглянулся на свою комнату, чья дверь виднелась в другом конце коридора, помолчал.       — Эм-м… Давайте не сегодня, — протянул он. — Я ещё не готов.       — Что у тебя там, бардак? — фыркнула Ханджи, подумав, как же кощунственно это звучит теперь. — Не волнуйся, это последнее, что меня беспокоит. Я и сама не образец чистоты.       — Нет… — Зик неловко помялся. — Не совсем. Просто, честно говоря, я не ждал вас сегодня. И… назначил встречу кое с кем ещё.       — С кем? — резко повернулась Ханджи. Он казался немного... смущённым. И тут ей стало всё ясно. — Чёрт бы тебя побрал… Только не говори, что завёл здесь с кем-то роман!       Ханджи не сразу закрыла рот — столь поразительным показался ей этот вывод, почти невероятным. А, впрочем, чего она ещё ждала? Пока они жили во Вланеске, работая плечом к плечу с двумя дюжинами разведчиков, случалось многое — и, в том числе, неизбежное сближение её людей с таким очаровательным мужчиной, как Зик Йегер. Он умел нравиться — и знал, как это делать. Знал, как найти общий язык, как вовремя помочь, как пошутить, чтобы разрядить обстановку. В тот период Ханджи мало на что обращала внимание, но слышала, что некоторые из девушек, благо, совершеннолетних, строили ему глазки, вызывались на дежурства около его дома, норовили поговорить… Да, недавно он был их врагом, но в итоге во многом помог, верно? Остановил Перевозчика. Призвал титанов к стенам, чтобы их могла убить гильотина. А привкус запретности придавал перца — Ханджи знала, как сильно может притягивать недоступное. Так чего удивляться? Просто она не думала, что всё зашло так далеко.       — Не делайте такое лицо, госпожа Зоэ. — Зик закатил глаза, затянулся в последний раз и выкинул окурок из окна. — Все мы взрослые люди. И в моём «контракте», кажется, не прописан пункт о запрете… более близких отношений.       — Близких? — Ханджи даже закашлялась дымом. — Ты так называешь то, что потрахиваешь моих разведчиц? — она качала головой, всё ещё изумляясь. — Невероятно… И кто же пал жертвой твоего очарования? Эмилия? Она, кажется, часто вставала на дежурство около дома, где ты жил. Или, может, Гретель…       — Ну что же вы, Ханджи, — фыркнул Зик, спрыгнув с подоконника. — Как я могу распространяться о подобном? Ни в коем случае. Мы же, надеюсь, не хотим проблем? — он пристально посмотрел на неё. — Не им, не мне?       Ханджи махнула рукой, словно говоря: не моё дело. Докурив, тоже выбросила сигарету в окно.       — А ты времени не теряешь, Йегер. Не думала, что ты, ко всему прочему, ещё и заведёшь здесь роман. Всем бы такой энтузиазм, находясь в плену у врага.       — У врага? — Зик насмешливо улыбнулся. — А мне казалось, что мы почти друзья, госпожа Зоэ. Или ещё нет?       Ханджи замерла, невольно холодея от этой мысли. Друзья? Она… и Зик Йегер? Как странно. Прежде это будто не смущало её — сколько ей приходилось слышать упрёков от Аккермана, предупреждений, уговоров насчёт Йегера. Но ей было хорошо с ним и весело. Зик и правда умел нравиться, если хотел… и теперь это настораживало её. Почему-то сейчас? Или, может, ей просто страшно сближаться с людьми? Хоть с кем-то?       Если такой, как Ривай, предал её… то такой, как Зик… и подавно.       — Я подумаю, — пробормотала она, накрепко закрывая окно. — Посмотрим на твоё поведение в ближайший год. Нам ещё многое предстоит — и ты, между прочим, принимаешь в этом активное участие. У меня только один вопрос, — Ханджи возмущённо повернулась к нему. — Какая, к чертям собачьим, азиатская принцесса? Почему я слышу об этом в первый раз?!       — О, это долгая история, — хохотнул Зик, услужливо провожая её по коридору, — я расскажу. А началась она добрую сотню лет назад…

***

      Комната встретила его темнотой — ни лампы, ни света фонарей. Он спокойно прошёл, заперев за собой дверь, по памяти нашёл на столе спички — зажёг одну, осветив своё усталое, бледное лицо, и, глядя на огонёк, медленно поднёс к фитилю. Свеча вспыхнула, озарив спальню мягким оранжевым светом. Высветила и узкую заправленную постель, и зашторенные окна…       Ривай Аккерман вернулся домой.       Ритуал был привычным. Снять одну за другой перчатки, положить их на стол — палец к пальцу, — развязать ворот рубашки и, оттянув его, освободить горло. Расстегнуть камзол, повесить на специально подготовленную вешалку на шкафу — завтра ему придётся снова надеть эту форму. Сложить и белоснежную рубашку, воровато выглядывающую воротником, и выглаженные брюки. Поставить снизу ботинки — конечно, помытые. Отложить и ремень, и запонки. Всё, чтобы оставалось на местах — идеально, без единого недочёта. Дисциплина. Сейчас, пожалуй, спасала только она.       Корпус военной полиции спал. Ривай задержался у Заклая, давая ему отчёт о двухдневной работе в разведкорпусе, сообщил о дальнейших планах и ближайшем списке дел. Внёс свои предложения. Корректировки. Дариус слушал и кивал, глядя на лежащие перед ним листы доклада — наверняка читал, а может, и нет. Заклай в последние дни думал о чём-то что-то его заботило, но Риваю было всё равно. Он выполнял свою работу. И собирался продолжать её безукоризненно.       И хотя дел было ещё много, Ривай начал с того, что так хорошо знал. Разведкорпус. Потом будет куда хуже: расхлябанный Гарнизон, полный пьяниц, но в особенности — корпус Полиции. Найл Док уже виделся с ним, принёс свои поздравления, но Ривай не стал скрывать намерений. Он вытряхнет эту помойку ко всем чертям. И уже планировал предоставить Заклаю список на возможное отстранение от должностей, если заметит признаки нарушений или коррупции. А дерьма там — черпай лопатой.       У него заболела голова.       Сморщившись, Ривай положил пальцы к виску — это проявлялось всё чаще, стоило ему увидеться с ней. Видимо, просыпалось что-то — то, о чём он к своему сожалению или облегчению успел забыть, то, от чего временно остался в стороне, сумел сбежать, — от аккерсвязи. Она и правда исчезла, Ривай не соврал. И чем дальше в тот далёкий день уходил от города — тем невесомей она становилась, а потом и вовсе пропала… Исчезла, как дым от табака. Ривай долго ещё смотрел наверх: так, словно там мог остаться её след — нить, что соединяла его с женщиной, которую он любил. Нить, что вела далеко-далеко, за пределы городов…       Испарилась ли она до конца? Или, если принюхаться, можно ещё уловить её шлейф?       Но осадком стала лишь головная боль. Острая и резкая, как вспышка молнии, она пронзала череп до самого затылка к шее — уходя змейкой по позвоночнику. Если бы не сила, Ривай подумал бы, что стареет. Но нет: это наказание за то, что он отрёкся от своей природы. Лишь малая его часть.       Ривай расстёгивал запонки, когда в комнату постучались. Раздеться он ещё не успел, поэтому распахнул дверь: напротив стоял Николас, один из его помощников. Долговязый, молодой и очень нервный. Зато исполнительный — осталось только подучить.       — Г-господин Аккерман, — начал тот, поправляя очки, и протянул ему папку. — Т-то, что вы просили. К-как и было сказано — с-случилось это прошлой ночью.       — Ясно, — Ривай забрал папку, перелистал её. Дело о поджоге марлийских пленных, которых отобрала Ханджи Зоэ. Скользнул глазами по строчкам. Нахмурился. — Дело ведёт Люк Штайнер?       — Д-да, — Николас кивнул. — К-капитан полиции. Ос-собый следственный отдел.       Ривай нахмурился ещё сильнее. Знакомая фамилия… Вздохнув, он захлопнул папку.       — Ясно. Хорошо поработал. Все новости по этому поводу, какие узнаешь, сообщай мне. Главнокомандующий дал распоряжение изучать работу корпусов — и мы изучим. Особенно если в некоторых из них скрывается пара десятков крыс.       Николас кивнул более ответственно. Ривай думал, что помощник уйдёт, но тот остался на месте: явно что-то ещё хотел сказать.       — Г-господин Аккерман…       — Да? — Ривай вскинул усталый взгляд. И вновь виски пронзила боль. — Нам завтра рано вставать, так что давай побыстрей.       — Н-не знаю, стоит ли это говорить… — нервно начал Николас. — Я р-рад, что этим начал заниматься такой человек, к-как вы. Я в-всегда восхищался вами, ещё к-когда вы служили в р-разведке… И думал, что ес-сли дать вам в руки не только к-клинки, то в-вы многое сможете привести в порядок.       Ривай вздёрнул брови.       — И с чего же ты это взял? Раньше меня презентовали только как сильнейшего воина человечества.       — Н-но ведь сила заключается не только в этом, г-господин Аккерман. — Николас поправил очки. — Я в-всегда считал, что нужно б-быть человеком решительным и п-принципиальным, чтобы выбраться из Подземного города, оставив раз-збой, и стать г-героем.       — Ты переоцениваешь героев, — хмыкнул Ривай, качнув головой, но всё же задержался в проёме. — Я тоже надеюсь, мы сделаем всё, что в наших силах, Николас. Иначе я так и не вернулся бы в город — остался бы там, где жил прежде.       — Но почему в-вы всё-таки вернулись? — удивлённо спросил тот. — В-все были в шоке, когда это произошло.       Ривай поджал губы. Что он мог сказать? То, что однажды понял, что больше не имеет на это права? Бежать от своего прошлого? Бездействовать — не теперь, когда мир так стремительно менялся, — осознавая, что оставил там, среди городов, ещё кое-что, что было ему слишком дорого? Не только коня. Конечно же, нет. Но то, что стремилось в будущее быстрее самого нового УПМ — и то, что, казалось, Ривай так и не смог догнать.       Он должен был понять, кто он такой.       Понять, ради чего родился на свет — и почему продолжает существовать.       Почему, как завещал ему Эрвин Смит, не выстрелил себе в висок, едва вышел за ворота корпуса? Ведь «нужно уметь не только махать клинками, но и жить», верно?       Вот и он учился — только сам по себе. Там, где не было его прошлого, чувства долга и унизительной слабости, не было груза вины и ужаса перед истиной, не было заблуждений, амбиций и лжи — ничего не было. Лишь одно оставалось: болезненная память о ней.       И любовь. Конечно же, осталась и она.       Ривай распрощался со своим помощником и закрыл дверь — наконец остался один. На столе по-прежнему дрожала свеча, вылавливая тени на стене, заставляя их плясать, словно призраков — только тех, что уже не пугали его. Со всеми своими призраками Ривай давно примирился. Хотя, как оказалось, остался ещё один.       Сев за стол, он открыл папку. Пиджак висел на вешалке, на полу стояли ботинки. Ещё не вычищенные. Но всему своё время.