Ghost of Hallownest

Призрак помнит: Отец гусеничек был первым в Забытом Перепутье существом без оранжевых искр в глазах. Первым разумным. И он горевал — с вершины горы из маленьких круглых домиков-коконов до Рыцаря доносились всхлипы и причитания на незнакомом языке. Такие, насколько он успел узнать, издают те, кому больно. Или потерявшие что-то важное. Или потерявшиеся сами, но старая гусеница не выглядела потерявшейся, ведь чтобы потеряться, надо сначала уйти. Впрочем, до подробностей страннику не было никакого дела. Через некоторое время ему начали попадаться создания, очень похожие на то, первое. С пухлыми зелёными тельцами, поджатыми лапками, чёрными круглыми глазами, в которых тоже не было ни капли той странной рыжины, сводящей жуков с ума. Могли ли их спасти от этой рыжины стеклянные стенки колб, в которых они были закрыты? Призрак тогда ещё не знал, что нет, а гусеничкам уже не нравилось сидеть взаперти, и их тихое сопение и писки очень походили на жалобы их Отца, только тоньше. Призрак не знал о них ничего. Не знал, нужно ли узнавать. Постигать мир трудно, когда через каждые несколько шагов тебя пытаются убить, будь то жвалы, клешни или едкая желчь, каковой, например, плевались в него крылатые существа почти с него ростом, на которых он наткнулся в небольшой пещере, проломив гвоздём стену. Туда и соваться-то не стоило, ничего там не было, кроме этих тварей да ещё одной заключённой гусенички. Случайный удар пришёлся на стеклянную колбу — и во все стороны брызнули осколки, по невероятному стечению обстоятельств не воткнувшись в Рыцаря; пискляво заверещав, освобождённая пленница вбурилась прямо в землю, оставив его разбираться с двумя очень недовольными аспидами. Только потом Призрак узнал, насколько их, гусеничек, на самом деле много. И насколько они друг к другу привязаны. Это могут быть тоннели, усеянные шипами или заросшие скользкими грибами, скальные выступы в целых кислотных озёрах, пыльные чуланы, пещеры или обыкновенные кусты, в которых нужно пошарить гвоздём. Это может быть... что угодно. Колба всегда будет смотреться неуместно, притащенная невесть кем невесть зачем извне, а гусеничка всегда будет радоваться его появлению, как бы нелогично это ни было — ведь откуда ей знать, что он не враг и не освобождает её, чтобы тут же сожрать. Странные. Совсем личинки. Но гусенички помнят его. И, похоже, говорят о нём друг другу. И узнают, когда однажды он снова случайно попадает к их Отцу, который больше не выглядит так, словно ему больно — нет, теперь он гудит ему что-то низко и почти приветливо — тем же тоном, каким говорят жуки, когда рады кого-то видеть. А потом он бросает ему вещи. Дары. То, что жуки назвали бы "платой за спасение", или "подарком", или ещё как-нибудь странно, но это Призрак, подобравший упавшее после задержки и не уверенный, что вправе это делать, узнаёт только позже. Отец гусеничек делится многим. Гео. Артефактами. Амулетами, и весьма полезными амулетами. Постепенно это стало почти традицией — если неподалёку слышно хныканье, искажённое стеклянными стенками, он ищет его источник и разбивает эти стенки, уходя прочь прежде, чем за спиной ликующе запищат и зашуршат разгребаемой землёй. Иногда добраться до них трудно, иногда — очень трудно. Иногда под маской что-то шуршит почти назойливо, что это того не стоит, что это не относится к его делу, к едва слышному зову, к редким крупицам смысла, что Призрак вытаскивает из чужих слов, надписей и практически из воздуха. Но он продолжает делать то, что делает, не пытаясь придумать этому объяснение. Может, гусенички — своеобразный знак, отметка "здесь ты ещё не был, здесь нужно обследовать всё до конца, не забудь!", и колба явно станет не единственным открытием. Может, он когда-то провёл параллель между вызволением гусеничек и полезными вещами, сыплющимися ему на голову с горы из коконов. А может, столько их уже вернулось к сородичам, что уже как-то бессмысленно оставлять остальных тосковать взаперти и в одиночестве. Начатое он всегда доводит до конца, сколь бы времени это ни заняло, ибо только так Халлоунест раскроет ему свои секреты, погребённые где-то под пеплом. Наверное, хорошо, что в этом пепле ещё сохранилась жизнь, пусть даже такая, неразговорчивая и, должно быть, нелепая по жучиным меркам. Гусенички не враждебны, их трудно назвать союзниками, но Рыцаря вполне устраивает, что они есть и что они такие. И ничем они не не могут его удивить. Так кажется. * В Глубинном Гнезде гвоздём приходится махать почти безостановочно, а ещё внимательно смотреть по сторонам, под ноги и наверх, ибо опасность может свалиться абсолютно отовсюду. Тоннели иногда сужаются так, что приходится пробираться боком, а потолок царапает рога и цепляет за них паутину. А половина из них ещё и заканчивается тупиком. Даже зачумлённое и почти мёртвое, Гнездо восстаёт против незванных гостей, всячески пытаясь если уж не выгнать вон, то хотя бы навсегда поглотить, смешать с собой и заставить замереть и затихнуть. По крайней мере, пока трупоносам не захочется размяться. Когда в извилистом лабиринте за очередной пробитой стеной Призраку чудятся знакомые всхлипы, он идёт вперёд без всякого сомнения. Съезжает по стене вниз, и свет фонаря выхватывает из темноты очередную круглую банку с очередной повесившей голову гусеничкой; впрочем, при виде него она оживляется, стучит лапками по стеклу. Рыцарь поворачивает гвоздь, чтобы ударить плашмя — взял за привычку семь гусеничек назад, так и в маску осколки не полетят, и малыш о них не порежется — и наносит резкий удар. Стекло звонко лопается, падает в пыль крышка, гусеничка подпрыгивает — правда, почему-то молча. И передёргивается всем телом. И резко вырастает вверх и вширь. И, пружиня на длинных тонких ножках, бросается прямо на него. Гвоздь врезается в плоть, Призрак едва успевает отвести назад руку с фонарём, иначе тот раздавила бы вместе со светомухой взбесившаяся тварь, только что бывшая гусеничкой. Брызжет оранжевым, тварь визжит надсадно и очень долго не издыхает, но в конце концов на земле остаётся валяться блёкло-зелёный трупик, косящий на него чёрным глазом, в котором совсем уже потухли чумные искры. А всхлипы всё ещё слышны. Некоторое время Рыцарь стоит неподвижно и разглядывает трупик, пытаясь осмыслить произошедшее. Вот как на гусеничек действует чума? Или то был кто-то вроде трупного паразита, коих тут во множестве? Кажется, Охотник не описывал ничего подобного... на следующем привале стоит внимательнее изучить его журнал, наверняка, как и много раз прежде, неразборчивые, смазанные со временем заметки станут чуть понятнее, если сравнить их со своими наблюдениями. И он разберётся, что здесь пошло не так. Призрак тычет гвоздём неправильную гусеничку. Живее она не становится. Ну и как тут не вспомнить одну из заповедей Зота — "Нет ничего безобидного, подозревай всех и вся!" И то правда, в Халлоунесте и приближённых землях убить может всё вплоть до цветов — вот так ощерится зубами, и поминай как звали. Теперь и гусенички, последний оплот привычной нормальности, его подвели. Призрак перехватывает поудобнее фонарь, стряхивает с гвоздя кровь и медленно ступает глубже в тоннель, на жалобные звуки. Из тьмы на него глядят три абсолютно одинаковые гусенички в абсолютно одинаковых колбах, и каждая пищит одинаково радостно, истосковавшаяся по свету. Три банки. Три шанса. Сосуд ничего не знает о вероятностях, но всё его пустотное нутро кричит об опасности, потому что именно так, обманчиво привлекательно, выглядят ловушки. Но ловушка для него? Кем она создана? Какой в том смысл? Да и для него ли? Вопросов слишком много, трёхголосый писк ввинчивается под маску, мешая их обдумать. Что ж, ещё один вывод сделан: нельзя верить плачу и печальным глазкам, по крайней мере, верить безоговорочно. Конечно, он не начнёт проходить мимо зовущих гусеничек, но будет готов в любой момент обнажить гвоздь даже против самого безобидного на свете создания, если оно поведёт себя неправильно. Больше его врасплох не застанут. Призрак отступает на шаг, занимая боевую стойку. И разбивает первую колбу.