Ghost of Hallownest

Однажды что-то сломалось. Однажды сломалось всё. Однажды белизна сменилась кромешной тьмой, просторные залы — лабиринтами из камней и разбитых масок, и где-то страшно далеко наверху закрылись врата, отрезав путь назад, в святостное и почти чуждое. Но это было... давно. Слишком давно. Рыцарь не чувствует себя старым; скорее, это ощущение, что он был всегда, что мир начался одновременно с ним, и так как он, в отличие от незаражённых жуков, не умеет умирать, этот самый мир тянется бесконечно. За десятилетия скитаний он мог бы разведать о его обитателях достаточно, чтобы успешно мимикрировать под них и не вызывать подозрений, но даже не стал пытаться. Возможно, иные его собратья так и поступили, но... они ведь и не смогли бы вернуться домой и рискнуть принять своё прошлое. Призрак в смятении — насколько в смятении может быть Сосуд, даже бракованный. Да, теперь он знает, как и для чего был создан, и почему его предназначение выполняет другой. Но узнал ли он о самом себе? Возможно, промах был серьёзным — отказ выполнять приказ, явное сомнение, симпатия к кому-то (к чему-то?), слишком откровенные признаки самосознания... а возможно, хватило одного неверного жеста, слишком быстрого наклона головы или слишком резкого удара гвоздём. Так или иначе, он был отвергнут, брошен и стёрт из памяти, и существа в белоснежных масках под молитвенные песни и звон монарших крыльев увели за собой другого, правильного, Чистого. Слишком поздно узнав, что ошиблись на его счёт. Что же, на счёт Призрака они ошиблись тоже? "Мысль, в нём затаившаяся, погубила его. Но ты — ты иное, свободное от всех предрассудков..." разве? Впрочем, одно есть у жуков, чего у него не будет никогда. Эмоции. То, что оживляет лица, похожие на маски, и голоса, звучащие из-под масок. То, что меняет их, живых, ежесекундно. Смех и плач, надрывный крик и едва слышный шёпот, бессмысленные телодвижения вроде взмахов конечностей в пустоте при разговоре. Корнифер поправляет очки, Изельда передергивает плечами, Бретта потирает ладони и либо дышит часто-часто, либо старается не дышать совсем, Хорнет... маска Хорнет непроницаема, но голос разный всегда: он может звенеть, словно бьётся её игла о его гвоздь, может шуршать, словно шелестят тысячи капель воды по мостовой Города Слёз, а иногда он будто трескается, на краткие моменты становится надломленным; так трещит его собственная маска под ударом. Каждый из встреченных им реагирует на одно — разным, и это... интересно. Да, верное слово. В чём Рыцарю не откажешь, так это в наблюдательности. Он не может зарисовать чужие эмоции, как карту, но следит за ними всегда, когда выпадает возможность, подмечая самые мелочи. Успел заметить даже, что Маленькие Ткачи иногда затевают драки понарошку, без намерения поранить (вроде тренировки?), и жмутся друг к другу во сне, а Мрачное Дитя урчит, когда сыто и довольно, а иногда, разогнавшись, тормозит прямо о его голову и, распластавшись по маске, хватается за рога крыльями. И скрипит в два раза громче обычного. Даже такие крохи понимают в эмоциях больше него. Удовлетворение — отсутствие боли, ощущение безопасности. Страх — незнание слабых мест противника, временная неспособность просчитать бой с ним. Удивление — ступор в ответ на непривычное, внезапно проявившееся в привычном. Призрак мысленно возвращается назад, пролистывает свою не-жизнь подобно дневнику, смутно догадываясь, что уже эти попытки вспомнить её, прощупать, разобрать на составляющие есть доказательство дефекта. Он не может проявлять эмоции ясно и ярко, каждый его жест продуман и последователен, но значит ли это, что он вовсе не испытывает чувств? Что он может стать Полым теперь, раз не смог когда-то? Беда в том, что Призрак не уверен. Ни в чём уже не уверен. Внутри него — не только тщательно отмеренный раствор Души и Пустоты, не только горечь чужих сожалений и его собственная, против которой он регулярно обнажает гвоздь. В нём ещё и воспоминания, догадки о последствиях поступков, десятки "а что, если?..", словом, множество множеств алогичных вещей. Чувства губительны. Чувства глупы. Чувства попросту невозможны, атрофированы, им неоткуда взяться... но никто никогда не объяснял Сосуду, что вообще такое "чувства". Тому, что происходит с ним, он не может дать названия и описать; тем не менее, это прямо противоположно заветам Черва, которые теперь вспоминаются всё отчётливее. Без разума для дум — но слишком много развилок предстаёт перед ним, слишком много выборов нужно сделать — и он делает. Между чужой жизнью и смертью ("Прошу - срази меня. Я хочу ощутить на себе совершенное лезвие сего гвоздя."), между помощью и равнодушием ("Возможно ли сие? Быть может, мо'просьба неосуществима, безумна..."), между милосердием и пренебрежением ("Как ты смеешь вставать между мной и моей добычей, тля?"). Право идти вперёд, и совершать ошибки, и делать глупости (картонный банк явно был чем-то странным даже по жучиным меркам), и просто жить в промежутках между боями, успевая взглянуть на проплывающий мимо глазниц мир, полный чудес. Без воли, чтоб её сломить — но что гонит его навстречу опасности, если не желание помочь, спасти, исполнить долг? Что, если не воля, вернуло его в край, где он был отбракован и выброшен вон? Без голоса, чтоб горестно кричать... но однажды их голоса возопят снова. Всех вместе. А до сей поры он находит способ достучаться до живых. Каждый подобранный артефакт. Каждая блестящая метка на карте, напоминающая о чём-то интересном. Каждая разбитая колба с гусеничкой. Каждый лепесток хрупкого белого цветка. Каждый кивок, каждый поклон, каждый взгляд на собеседника снизу вверх (было ли хоть раз наоборот?), каждый поворот не туда — к любопытной надписи или таинственному свечению в кустах — каждый шаг, каждое движение, всё вместе давно рухнуло огромным надгробием на шанс сменить сломанную клетку на другую, (пока ещё) прочную и надёжную. Призрак неидеален с самого первого мига. Призрак не-пуст, не-пол, вытравить умение мыслить, реагировать и решать не получится никакими силами, сколько ни забивай маску Пустотой. Призрак жив — не понять, ещё или уже. Но если только так застой удастся прервать... Оно и к лучшему.