Ghost of Hallownest

Маленькая рука сжимает светлый продолговатый предмет из металла, слегка потускневшего с годами — очередной артефакт эпохи великого Халлоунеста и его властелина. Рыцарь сидит на скамейке на самом дне королевства, подвывает ветер, рядом тихо-тихо посапывает Мрачное Дитя и копошатся крохи-Ткачи, и этот момент передышки ценен: можно рассмотреть карту, изучить новые метки и убрать их с изученных мест, подсчитать гео и решить, на что их стоит потратить при следующей остановке в Грязьмуте. Выбор довольно велик. Сосуд не выбирает ни одно из действий, просто смотрит на искусно вырезанный идол, смотрит внимательно, точно не находил до этого полдюжины таких же, и этот бы надо отнести старьёвщику, что щедро расплачивается за такие огрызки прошлого (надо же, Призрак, ты и сам огрызок прошлого, хоть сейчас к Лемму на полку), но отчего-то он не торопится этого делать. Долго смотрит. Вспоминает гулкий голос Богоискательницы. Вспоминает высохший труп на троне. Вспоминает захлопнувшиеся врата в свет. Сосуду ведь без надобности память, да? И памятные вещицы, и любые глупости, призванные скрасить существование. В сотне-другой длин от него ветер бьётся о развалины Белого дворца и доспехи каролинга — предпоследнее и самое явное напоминание о том, что существо, с которого лепили идол, когда-то жило на самом деле. Последнее же захоронено ещё глубже и темнее, размножено на тысячи тысяч сломанных масок и считанные часы назад подтвердило Рыцарю ясно и безжалостно, что создатель великого Королевства создал и его тоже. Будь он простым жуком, наверное, должен был возносить этой безделушке благодарственные молитвы. Как там это было... Боже-Государь, да святится имя его в жучиной памяти. Его Бледность, вседержитель, всерадетель. Узурпатор? Призрак проводит коготком по неровной поверхности, очерчивая выступы на голове, глазницы, складки на одеянии. Теперь он знает. Может себе представить, как когда-то кто-то бледный и тонкопалый отщипнул кусочек Пустоты и вложил в полость очередной рогатой маски. Или запустил обе руки в чан с булькающим Пустотным варевом и вытащил полные пригоршни этой жидкости, которая не была жидкостью. Или, может быть, запятнал этим варевом бледно сверкающее яйцо. У Рыцаря от него на память — маска с двумя рожками да жгущее бледным светом тавро на панцире. Никогда у него не было семьи в нормальном жучином понимании, да и не знал он, что может быть иначе. Родичи? Собратья? Они учились, они сражались друг с другом и с пустотными воинами в белых доспехах, они познавали мир — и летели с обрыва, когда позволяли себе узнать слишком много. Каждого из них лепили на вечные муки, и сами они должны были гордиться такой участью, но — не срослось. Может, в том и был его давно забытый дефект, за который его выкинули? Бледный бог существует в какой-то абстрактной, недоступной Призраку реальности. Он не может осмыслить его мотивы и вогнать самого себя в его рамки. Король исполнял долг перед своим королевством, не гнушаясь никакими методами ради его спасения. Но в итоге сгинул сам — то ли сбежал, поняв безнадёжность борьбы и оставив Халлоунест догнивать, то ли погиб, не успев исправить старые ошибки. Так или иначе, это Рыцарю теперь разгребать последствия, а не самопровозглашённому монарху. Призрак опускает голову, глядя мимо артефакта в руке на раскрошенные плиты. Прислушивается — то ли к ветру, то ли к себе. Под накидкой что-то пульсирует тихо и неровно, неритмично — вялый удар в минуту, иногда два. Пустота довольствовалась тем, что имела. Пустоте было больно, когда её раздирали на части и уносили прочь на забаву бледному свету. Пустота звала, и не дожидалась, и не забывала. Но Пустота в его глазницах повидала так много. Ошибалась, ранилась, проходила невероятные расстояния далеко-далеко за пределами места рождения. Узнала о принципе "меньшего зла", узнала о фальшивых идеалах и сломанных законах, узнала о том, какая красота может скрываться в тенях, и почему она считается "красотой". Узнала о том, как странно и интересно ведут себя жуки, цепляющиеся друг за друга или за неживые вещи. Обвинять Короля в том, что он без разрешения подарил ему жизнь, а после едва не забрал? Ненавидеть за муки, за взращенное несовершенство "без воли-разума-голоса"? Или боготворить как создателя, позволившего прикоснуться ко всем тайнам мира, что Пустоте были без надобности? Что первое, что второе, что третье — крайность, на какую Сосуд не способен, до такой степени его дефект ещё не разросся. "Я благодарна ей за подаренную жизнь", сказала однажды Хорнет про свою мать. И добавила, что родителей не выбирают, как и обстоятельства рождения. Призрак к пропавшему-пропащему монарху настолько равнодушен, насколько это вообще возможно. По-Полому. Призраку, как выражаются живые, плевать. Идол отправляется обратно в недра накидки, Мрачное Дитя, вякнув сонно, вспархивает со скамейки следом за поднявшимся компаньоном, перебирая маленькими лапками, бегут Ткачи. Странная процессия покидает Древний котлован, в который Рыцарь будет возвращаться ещё не раз, но никогда уже не спустится в лабиринт из хрустящих масок, забрызганных чернотой — просто потому, что в этом нет ни малейшего смысла. Пусть жуки на поверхности болтают старые сказки и сочиняют новые, его это не касается, и судить Черва он не хочет, даже имея на это право. По-своему Призрак ему благодарен за создание. Но за то, что, выбросив, не добил, благодарить не станет.