Ghost of Hallownest

"Способов создать амулет не так много. Чаще всего амулет — это предсмертное желание жука, столь сильное и яркое, что оно обретает форму и становится такой вот прелестной и мощной вещицей. Но только не грусти. Само собой, бывают исключения, но сам посуди — это ведь делает их только прекраснее!" _______________ Маска трещит. Залитый чёрным с золотом мир смыкается вокруг, воздух со звоном резонирует, и тысячи теней смотрят на Призрака белёсыми глазами (тем, что заменяет им глаза). Тысяча первая — самая большая — когтит лицо богини, раздирая его, выпуская ослепительный свет, и эта тень тоже смотрит. Тоже ждёт. Из всех теней она, наверное, лучше всех умеет ждать. "Всё к этому и вело", сказал бы иной, да только Рыцаря подводили совершенно не к этому — такой исход Черв наверняка не предвидел. То ли десятки лет назад, то ли только что он дрался со своим собратом, снова и снова всаживал в него гвоздь и уворачивался от гнойных брызг. И всё это время в голове его билась Мысль. сделал он всё правильно или лучше? Разорвать цикл — ради чего? Перевыполнить предназначение и обрести покой — ради чего? Спасти руины — ради... кого-то? Маска раскалывается пополам, черепки проваливаются в чёрный туман, и Рыцарю кажется, что он делает первый в жизни вдох, освобождаясь. Под хлёсткими ударами щупалец Лучезарность кричит — забытая богиня должна умереть, эта история должна закончиться — и, пока её утаскивают вниз, извергает Грёзы, много-много сфер, каждая из которых меньше предыдущей и более блёклая. Грёзы наконец-то упокаиваются, время упокоиться и детям Бездны... Маленькая тень протягивает руку (щупальце? клочок Пустоты?) собрату, пока их захлёстывает вихрь. Он больше не будет одинок — его не будет, а будут лишь они — но вернуться он-они не смогут никогда, ибо это правильно, ибо тот, кто никогда не должен был рождаться, не сможет и умереть, и они достаточно настрадались, чтобы им было позволено наконец вернуться домой... ведь всё это время у них был дом. Только не всем покинутым вернуться. Только не всем настрадавшимся Бездна - дом. Только не единой Пустотой его ковали. И кровь исчезнувшего монарха, кажется, не вытекла, когда сломалась маска, не испарилась под нестерпимым сиянием, иначе почему он помнит, что у него есть ещё собрат по Богу, но не по Пустоте? ...почему он ещё помнит, что он сам есть? "остаться. наблюдать. хранить. быть здесь. быть..." Мир распадается на бело-золотые перья, испачканные темнотой, а Призрак понимает, как отчаянно хочет задержаться в Халлоунесте. Понимает, что ему больше не страшно хотеть, потому что всё наконец-то закончилось. И успевает подумать, что ему есть что — и кого — оставлять в этих мёртвых землях. ...Когда Хорнет приходит в себя на том месте, где недавно пылало гнилостным жаром Чёрное Яйцо, вокруг нет ни одной тени. Ни одного живого или полуживого существа. Бывшая Принцесса Ткачей, ещё переводящая дыхание и опирающаяся на воткнутую между камнями иглу, остаётся один на один с разбитой маской Маленького Призрака. Вот и всё. Халлоунест умер окончательно — вместе с Херрой Зверем и всеми Сосудами, дефектными и Полыми. Хорнет тянет сесть обратно в пыль, держать спину прямо больше нет сил, пока нет сил — высосала остаточная магия Печатей. Матушка сказала бы, что стоять прямо нужно не ради тех, кто смотрит, лишь ради себя самой, но... но... Хорнет стояла слишком долго. А время точит даже самые крепкие скалы. И всё же сил хватает на то, чтобы опуститься медленно, не свалиться с треском, как падают камни. Взгляд бездумно бродит по стенам, по крошеву на полу... цепляется за черепки и замирает вдруг. Сперва воительница принимает это за ещё один осколок, маленький и неровный, но почти тут же замечает, что для осколка у него слишком настоящая форма, слишком много симметрии. Он... похож на маску Призрака, но будто поделённую надвое: одна половина сверкает белизной, словно источенная временем кость, другая черна, но блестит так, что маска Хорнет отражается в ней, как в водах Голубого озера. А по кромке вьются тонкие хрупкие лепестки. Двойственность Бледного света и чернильной Пустоты. Сущность Сосуда, который отказался растягивать агонию мира. Память. Хорнет сжимает амулет так крепко, что режет пальцы острыми гранями, и шепчет то ли проклятие, то ли просьбу; в любом случае, отвечать уже некому. * Много-много времени спустя, в чужих землях, в незнакомом королевстве со странными законами и непривычно живыми жуками, она ищет путь наверх, к сверкающей Цитадели, по выстеленной шёлком дороге и железным ступеням. Фарлум — oгромный механизм, своеобразный и враждебный, и она обязательно разгадает все его тайны, чтобы вернуться домой (в свой настоящий дом). Тяжесть иглы в руке привычна, потайные карманы накидки набиты инструментами и хитроумными механизмами, слепленными во время кратких остановок. Никакой магии — практичность и ловкость пальцев. Почти никакой. Вовек она не пользовалась амулетами и исключение сделает лишь для одного резного медальона, что прицеплен к накидке почти под горлом. Медальона, что остаётся холодным даже в жаре кузниц и у лавовых озёр, но этот леденящий холод — не злой, он не обжигает и не ранит. Он просто есть, он напоминает о доме — как и накидка, как и игла — и о том, кто этот дом спас. И то ли влияет это знание, то ли сам амулет, но с ним у воительницы словно открывается второе дыхание: холод отрезвляет мысли, когда до смерти остаётся миг, холод замораживает мир, давая время на прыжок и удар, на лечение шёлком, на принятие решения. Хорнет не знает имени амулета, что логично, ибо у Сосуда тоже не было имени; вспоминая, как сама она порой величала его, она в мыслях называет его дар то "Призрачная Тень", то "Эхо Пустоты", но, как ей думается, любое название помпезно и не отражает всей его сути. Возможно, "Благословение Собрата" подошло бы больше.