Ghost of Hallownest

Личинку находят Ткачи. После неожиданной засады, на которую Призрак со спутниками наткнулись в одной из опустевших деревушек на Забытом перепутье, у него остаётся очень мало сил и душ. Дрожа и выпуская пузыри Пустоты в воздух, он заползает в ближайший заброшенный дом, чтобы сфокусироваться без риска — там-то всё и случается. Рыцарь видел детёнышей прежде и знает, чем они отличаются от прочих жуков. Например, размерами; так, его с ними регулярно путают. Ещё они слабее, и их легче убить — он судит по молодым особям аспидов, споринкам, глубням и другим недостаточно опасным и увёртливым тварям, не успевшим достигнуть зрелости. Да и его спутники, по сути, ещё молодняк своего вида, только действуют осмысленнее и стрекочут куда тише, чем это существо: на первый писк из глубины комнаты Сосуд дёргается машинально, спутав его от усталости со скрипучим зовом Мрачного Дитя. Конечно, его тут нет и быть не может, Мрачное Дитя с Гриммом, ждёт, когда носитель амулета накопит сил и вернётся дотанцевать-додраться с его не-отцом... но, кажется, завершение Ритуала вновь придётся отложить. По независящим от Маэстро причинам. Маленькие Ткачи чувствуют заразу, и, похоже, в детёныше её нет; к копошащемуся в ворохе тряпок тельцу они подбираются без враждебности, без особой настороженности. Детёныш больше похож на некоторых жуков из Города Слёз, чем на бывших жителей Перепутья, у которых реже встретишь по две пары нижних конечностей и зачатки надкрылий. Детёныш хнычет, бессмысленно подёргивая ручонками, на которых нет когтей, ворочает маленькой круглой головой, пока пришедший в себя Призрак бегло шарит по углам хижины и полкам. Не удаётся найти ни каменных дневников, ни тайников с гео — дом ничем не отличается от десятка прочих, и о том, что тут жили недавно — более "недавно", чем "сотню лет назад при Бледном" — говорит лишь положение некоторых предметов мебели, на грубо сколоченных стульях меньше пыли, чем в других домах, на каменном блюде на столе — нечто, похожее на подгнивший плод. Это совсем не помогает понять, кем были родители личинки. И где они сейчас? "да как где, во дворе, твоим же гвоздём проткнутые", — стучится в маску резонное, и Рыцарь заставляет себя не оборачиваться на выбитую дверь. Знакомый до банальности, многажды разыгранный сценарий. (Общение с Гриммом накладывает отпечаток, определённо). Возможно, эта семья поселилась здесь недавно, спустившись из Грязьмута или придя с Воющих утёсов, но что бы они ни искали в умирающем подземлелье, нашли они в итоге иллюзию исполненных грёз, обманку, утонули безвозвратно в океане света. Только детёныша за собой не утащили. И эта незавершённость Рыцаря сбивает с толку, как невыигранная битва, не пройденный до конца лабиринт пещер, недособранное гео, рассыпавшееся по комнате от звонкого удара по сундуку. То, что личинка лежит тут одна, беспомощная и бесполезная, ему почему-то очень не нравится. Не "настораживает" и не "тревожит". Не нравится — и всё тут. И Ткачам, кажется, тоже. Двое перелезают через тряпицу в "гнёздышко" и обратно, шуршат, не отходят, один же медлит, разглядывая диковинку с расстояния. Словно запутались, что с ней такой делать — нет причин атаковать, нет причин защищаться, укусить не пытаются и не трогают вовсе. Детёныш и не стремится ускользнуть, не отодвигается от мельтешения лапок. Пищать не перестаёт, не громко, но бесперебойно, на вдохе и выдохе. Несколько мгновений Рыцарь стоит неподвижно посреди комнаты. Потом, словно отзываясь на очередной писк, отводит назад руку, чувствуя тепло эфеса, сотканного из сгустившейся розоватой дымки. Это ничего не изменит. Но это его и не задержит. Гвоздь Грёз врезается в воздух, клинок, разбиваясь о тело жучонка на ворох золотых сфер, едва ловит затухающие, вялые мысли. "Страшно... слабость... мама..." Ткач, оказавшийся ближе всех к клинку, ворочается, косит на Сосуд шестью тёмными глазами, как будто почувствовал что-то чужеродное; личинка же даже лапой не ведёт. Точно сил у неё совсем не осталось. Теперь Призрак смотрит на них в упор. "оно умирает?" Похоже на то, а не умрёт — так до него доберётся свет, или случайная оболочка, забредя в открытый всем ветрам дом, закончит дело. За десятки лет наверняка бывало и так. Один оставленный в центре инфекции жук — один потенциальный заражённый. Какие Грёзы бывают у личинок? Гвоздь перемещается со спины в руку, чтобы не тянуться за ним потом, тратя драгоценные мгновения, вторая сгибается, подхватывает и прижимает тельце к панцирю вместе с тряпьём — вряд ли живое существо стоит совать в недра Пустоты к амулетам и скоплениям гео. Ткачи скатываются со складок ткани на пол, тут же переходя в боевую готовность, окружая Сосуд и его ношу — потому что действуют они сейчас как единый организм, любые атаки извне отражающий яростно. Потому что в Халлоунесте осталось слишком мало незачумлённых, чтобы ими разбрасываться, да и чем это существо отличается от тех же гусеничек, оказавшихся в беде не по своей воле? Правда, это точно не скажет, куда и кому его отнести, и само дотуда не доберётся. Проблема. * Станция рогача после сумрачных пещер почти слепит взор. Призрак и его спутники вваливаются в свет и тишину, Ткачи тут же откатываются подальше от фонарей, устраивая кучу малу на полу, пытаясь счистить друг с друга кровь; Сосуд, прислонив гвоздь к скамейке, взбирается на неё и наконец отнимает от груди свёрток в половину его маски. Кладёт рядом, разворачивается к нему. Оно ещё живо. Оно ещё держит глаза открытыми, оно не успело надышаться гнилостным воздухом Перепутья, однако же выглядит ничуть не лучше, чем там, в доме. Бессмысленных сокращений конечностей больше нет. Нет звуков. Существо в груде тряпок не сильно-то цепляется за жизнь... но Рыцарь нёс его сюда вовсе не для того, чтобы просто сменить одно место смерти на другое. Он выпрямляется, не дождавшись перемен. Что нужно жукам для выживания? Призрак пытается вспомнить, не упоминали ли что-то такое встреченные им существа. Воздух без чумных спор, и его здесь немного, но он есть. Гео... оружие... нет, не совсем то. На гео покупают что-то, оружием защищаются от тех, кто хочет убить. В том числе сожрать. Пища. Пища. Еда. Вот оно. Разумные и неразумные не могут без чего-то насыщающего, вот что за останки лежали на столе! Сколько же времени... сколько времени оно не ело, не способное добраться до еды самостоятельно? Если его родители теряли рассудок постепенно, то должны были кормить его какое-то время, сейчас же малыш совсем обессилел. Сосуд умеет восстанавливать силы, но ведь жуки обычно не питаются душами. Особенно личинки. Но что тогда — какие-то плоды, травы? Грибы? Мясная плоть? Кругом всё отравлено инфекцией. Охотник точно знал бы, что ядовито, а что нет, что жуки этого вида могут переварить, а что переварит их самих. Но до него слишком далеко, к тому же... Призрак некстати вспоминает, что Охотник тех же гусеничек съедает без раздумий. А это существо по бессмысленности и нелепости очень сильно схоже с гусеничкой. Охотник... просто его не поймёт. (Сосуд сам себя давно не понимает, чего уж там) Распахнута накидка, на платформу валится град из гео, сверху прихлопнутый изысканной печатью. Амулеты Призрак вытаскивает и перебирает с большей осторожностью, ища в груде совсем другой предмет. Где же журнал? Где кладезь знаний о тварях Халлоунеста, где описание привычек и рациона тех, кто ещё может дышать и поглощать пищу? Где... Рука задерживается на золотом самородке с блестящими гранями. Детёныш впервые за путь издаёт подобие звука. Первая реакция на заторможенный взгляд, в котором отражается рыжее — взмахнуть гвоздём, рассечь плоть, оттолкнуть на расстояние лезвия, пока не напали, но, к счастью, Рыцарь понимает всё за долю секунды: золотистый медовый цвет — не рыжий чумной. То на "Кровь Улья" жучонок смотрит заворожённо, не вглубь себя. И в этом есть смысл. "Ценный нектар Улья... залечивает раны..." — это должно работать не только с Сосудами, это не делалось для Сосудов... и ему не раз говорили, что мёд — сладкий. И тёплый. И ещё какой-то со знаком "плюс", и, возможно, привычнее жукам, чем та же живокровь. Ладно, он нашёл ответ на вопрос "что", но остаётся вопрос "как", и он едва ли не сложнее. Немногим существам дано фокусироваться, иначе зачем прочим жвалы, хелицеры, клыки и тому подобные штуки... Рыцарь абсолютно не уверен в том, что это делается именно так, но, завидев набухающую на краю золотистую каплю, подносит соты этой каплей вплотную к лицу личинки, не скрытому маской (как давно он не видел жука без маски?), "сделай-с-этим-что-нибудь", и она всё-таки понимает, или чувствует, или вспоминает: разевает рот и приникает им к источнику нектара. Капля скользит внутрь. И следующая тоже. Горло дёргается странно, но, похоже, всё должно происходить так. Стоп, а как мёд вольётся внутрь всего тельца, если детёныш лежит? Призрак рискует коснуться его головы сзади, надавить, приподнимая (не тяжелее амулета, надо же) — так, наверное, влезет больше? Жучонок не обращает внимания, он теперь скорее сидит, чем лежит, с головой на руке Сосуда, с сокращающимся брюшком, с хлюпающими звуками, что громче даже его писков. Он втягивает в себя мёд долго, Призрак успевает напрячься, вспомнив о привычке некоторых существ набивать живот большим, чем может уместить, и лопаться от жадности. Из всех смертей эта самая глупая. "ты уже ожило, довольно пока" На попытку потянуть амулет на себя детёныш отзывается чудным звуком: как будто он сам амулет, и внутри переливается густая сытная эссенция. Взгляд чёрных и очень живых глаз останавливается на Рыцаре. Рыцарь ровно смотрит в ответ. "какое же оно странное" Значит, разумные жуки рождаются именно такими — нелепыми, беспомощными, не умеющими защищаться? Значит, все знания и навыки приходят к ним постепенно, они тоже впитывают их, как он — заклинания? Значит, первое время они никак не могут выжить одни? "как долго я умею ходить и убивать? с рождения или" Детёныш смотрит глазами без рыжей дымки на дне и без вязкости Пустоты, но чтобы разглядеть там что-то ещё, нужно быть с ним с самого начала. Призрак убирает руку. Достаточно медленно, чтобы голова личинки (не тяжелее амулета, но хрупче тех из них, что делал Пожиратель Ног) не запрокинулась назад до хруста. Так что она не падает, просто опускается в тряпьё, и взгляд перетекает с Рыцаря на потолок плавно, как та медовая капля. По крайней мере, оно не умрёт в течение нескольких часов. Вот только... эти часы пройдут, и пройдут быстро. * Днём двери магазина открыты для всех, Изельда запирает их только на ночь; конечно, деревушка эта мирная, и всё же осторожность лишней не бывает. По старой привычке она кладёт гвоздь у кровати, когда спит одна (что, увы, сейчас случается чаще), особенно теперь, когда в Грязьмут пожаловал этот странный пёстрый сброд с шатрами и повозками... Потому, проснувшись от стука в дверь, гвоздь она подтягивает к себе в первую очередь. Просто чтоб был рядом. И идёт открывать, привычно уже пригибаясь, потому что жуки здесь даже до пояса ей не дорастают — вот и стучали в самый низ двери, так что это вполне может быть жуликоватый лавочник или молчаливый малютка-странник. Да, Изельда ожидает увидеть кого-то из них. И едва удерживается от изумлённого возгласа. Даже трепачу Зоту, даже странному гармонисту в капюшоне она удивилась бы меньше. Жучонок совсем кроха, даже по меркам местных, в кое-как собранном из тряпиц свёртке он попросту теряется. Но, несмотря на свою хилость, он определённо жив, он сонно сопит, и на улице слишком холодно и ветренно, чтобы так просто оставлять на ней детей... боги, да каких ещё детей? — Что... — Вот и в горле перемкнуло, не иначе как от потрясения. — Откуда же ты взялся, маленький? Кто принёс тебя? Но рука уже отпускает гвоздь — медленно-медленно, по пальцу, оставив его к стене, чтобы поудобнее перехватить свёрток, пока в голове проносится всё, что Изельда знает о детях, перебирается всё, что она может дать этому одинокому существу прямо сейчас, да ещё в центре назойливо маячит: "Корни с ума сойдёт, когда вернётся. Впрочем, этого жука так легко поразить..." С другой стороны дома маленькая фигурка в плаще выступает из теней. У её ног возятся три паучка, понарошку толкаясь, но прерывают возню и бросаются вслед за компаньоном: тот пускается к старому колодцу, только увидев мелькнувший за окном силуэт, держащий другой, поменьше. Сосуд уверен, что сделал всё правильно. О живых должны заботиться живые. У него своя цель, не связанная с присмотром за кем-то, чьи потребности он не понимает, кто не может помочь ему, пока сам нуждается в помощи. Но он точно знает, с кем именно из живых личинка будет в безопасности, и это знание приносит ему подобие "удовлетворения".