Ghost of Hallownest

Возможно, у Сосудов всё-таки есть срок годности. Даже без условия заражения их Чумой, разумностью или чем бы там ни было ещё. Рыцарю начинает казаться, что его лимит истекает уже сейчас. И ему стоит ускориться, потому что неясно, сколько ещё он сможет продержаться. Вот только — "ускориться чтобы что?" Ему, между прочим, по долгу службы нельзя ломаться. Как же треснувшая клетка сдержит инфекцию? Ему нужно держать в целости тело и (пустой) разум, круша преграды, избегая всего, что не может сокрушить — и готовиться к вечной, перманентной, никогда не прекращающейся боли. Стойко и с полным осознанием масштаба своей миссии. А больно уже сейчас. Тавро на спине пускает лучи-корни во весь панцирь, вжигаясь в пустотное нутро, разъедая белизной. Ладони скользят по рукояти гвоздя и едва не выпускают, дорога подкидывает под ноги всё больше камней, трещин и переплетённых корней, чтобы было обо что спотыкаться. Перемены мешают. Утрачена былая лёгкость стойки. Гвоздь после перековки стал тяжелее? Само тело его, налитое силой заклинаний, стало тяжелее? Сосуд чаще ищет ответы в окружающем мире, чем в себе, но тот сливается в разноцветную кашу подобно гниющим под дождём листьям, а ленивая пульсация Пустоты со временем начинает отзываться во всём теле — с такой силой, что почти сбивает с ног. Иногда боль отступает, когда рядом оказываются... особые существа. Они по-особому говорят и движутся, они смотрят в глаза и зовут по странным прозвищам, так и эдак перекладывая звуки. Они проходят бесконечный путь с ним или машут руками с места, где можно передохнуть, они не видят в нём врага, они тратят своё время на попытки помочь ему, их не отталкивает мёрзлая тишина между ними и измазанный оранжевым гвоздь в руках... но это никогда не длится долго. Мила. Тряпочка. Провидица. Их голоса исчезают из мира один за другим, обрываясь стоном боли или вздохом облегчения, чтобы никогда не зазвучать вновь, не спросить, не позвать его. Разбитый Сосуд, так похожий на него, тянет к нему руку, от которой мало что уже осталось. Смотрит в упор, телом оседая на пыльные камни, смотрит в упор, духом распадаясь на Грёзы, а Рыцарь так и не вспоминает, когда их пути разошлись, взмывая прочь на бледных крыльях от расколотой маски. В этих проклятых землях ничто не живёт долго, боль обрушивают на него даже те, кто не враждебен, не желает зла. Они умирают сами, или их убивают вместо Рыцаря, или Рыцарь убивает их сам, когда от существа, беззаботно напевающего песенки, остаётся оболочка с гнилью вместо лимфы и Чумой вместо слёз. Это какой-то особый вид боли — под стать особым существам — и сколько ни фокусируйся, сколько ни лей на трещины живокровь, она не у-хо-дит, только Призрак далеко не сразу это понимает. До Квиррела. Квиррел оказывается контрольным. Добивающим. Квиррела Призрак не может найти ни в одном из миров, он врывается с гвоздём наперевес в чужие Грёзы, заглядывает в каждую пещеру и каждый храм, однако всё тщетно. Надежда встретить его ещё на долгом пути — увидеть, услышать — истончается до паутинно-хрупкой нити, пусть не истаивает совсем. Может ли статься, что эта нить и не даёт ему вступить за порог давно заждавшегося Чёрного яйца? В очередной раз приходя на Голубое озеро и в очередной раз никого не обнаружив у воткнутого в песок гвоздя — ни живого жука, ни призрака, Рыцарь снова пытается понять, почему Квиррел оставил оружие, самую важную вещь в Халлоунесте, без которой выживание практически невозможно. Разворачивает в голове, как катушку шёлка, картину их последней встречи, потом первой, потом каждой из десятка. Хриплый, но мягкий голос эхом отзывается в глубокой пещере его недо-разума, вязко-тёмной и совершенно пустой: нужно понять, вспомнить, как Квиррел относился к вещам, к оружию. Понять, что заставило бы его отказаться от гвоздя, который помог ему забраться так далеко в покинутый — как оказалось, родной — край. Умирающий с момента его ухода. Неспасённый. "Мирское не должно тяготить мёртвых." Что-то, похожее на сосуд с душой, трескается резко внутри и обжигает: Призрак вздрагивает, без внешних факторов, без причин, и чужой гвоздь перед глазами также дёргается вместе со всем миром. Могло ли?.. Нет. Да. "нет" Он отшатывается назад, точно уворачиваясь от атаки, но некому атаковать его, кроме собственных (запрещённых) мыслей. Удержать от падения тоже некому. Сдаваться нельзя. Отступать нельзя. Что тогда останется от мира, брошенного всеми, кто ещё мог его воскресить? Надо просто встать и пойти вперёд... назад?.. и пожить ещё немного, ровно до конца тропы к Чёрному яйцу. Печатей больше нет, ничто не удерживает его от последнего прыжка в океан боли. Такую судьбу ведь ему уготовил Бледный Король? И Рыцарь идёт привычными мелкими шажками, возвращаясь в сумрачные Земли Упокоения с их затхлым, наполненным обрывочным звоном воздухом. Душа чуть не наружу плещет, на панцире ни вмятин, ни царапин, а ощущается — будто вырвется сейчас что-то из самой сердцевины, и с этим странным ощущением он пытается бороться, бредя без цели, пока лёгкое изменение в пейзаже не заставляет очнуться. Впереди мелькает красное. Сосуд замирает на полушаге в шаткой позе. Хорнет? Почему она здесь? Чью память решила почтить? Или следила за ним, настороженная очередным его уклонением от цели? Если придётся драться вновь, он сможет, у него нет и не было выбора, но... почему вообще он должен?.. они на одной стороне, так будет просто неправильно. Только объяснить это воительнице он не сможет. — Маленький Призрак... Что с тобой? Рыцарь запрокидывает голову, вглядывается в чёрные провалы маски, но та размывается в полумраке: должно быть, умирающие светомухи больше не разгоняют тьму так хорошо, как ещё несколько дней назад. Что... с ним... с ним что-то? Почему зрение искажено? Он подносит руку к глазнице, и коготки внезапно увязают в чём-то густом, смолистом. "маска сломалась? Пустота вытекает?" "я опять умираю?" Хорнет не отводит взгляда, стоя на расстоянии собственной вскинутой иглы — так точно выверено, что иглу доставать для проверки нет нужды — смотрит на то, как его рука выдирается из провала, потянув за собой чернильное нечто. А оно течёт, его много-много, со сложенных ладоней капает, заляпав уже накидку. Когда же его успели ранить? Ещё и внутри? Что же это треснуло, разве в его конструкцию входит... Не входит. Как и мысли и чувства, кстати. Он вспомнил, на что это похоже. Кровь, лимфа, душа, Чума, Пустота - они вытекают из ран. А слёзы? И какое он имеет право... "нетнетнетнет" "слёзы это плохо" "слёзы это ОЧЕНЬ плохо" "слёзы это" Пустота размазывается по Пустоте, на тыльной стороне ладони остаются вязкие чёрные струи, Рыцарь вычерпал бы их все, гвоздём бы поддел и вытащил, если бы потом можно было сделать вид, что ничего не произошло — да нельзя, самого себя не обманешь. И пытается всё же, конвульсивными движениями не подчиняющихся рациональности рук. Ему страшно до паники, до треска в груди, Хорнет если и страшно — не признается, не ему, но даже уплывающим зрением он видит, что её фигура чуть качнулась, отдалилась: — Но ты не можешь... Он цепляется чистой рукой за запястье Хорнет, заглядывает ей в маску — бывшая принцесса дёргается, словно попытавшись отшатнуться назад, но этого-то он и не может ей позволить, будто за пределами пещеры мира давно уже нет, и её голос исчезнет вместе с ней, стоит ей покинуть его. Едкая горечь жжёт изнутри хуже кислоты. "я провалился" "я всё испортил" От невыносимого ужаса его колотит, почти подкашиваются ноги, толкая его в недообъятия ошарашенной дочери Зверя. Он плачет — не Чумой, Пустотой, но это едва ли лучше — и прижимается к тонкой руке Хорнет, непозволительно марая пурпурную накидку, он, ничтожный, упавший, проигравший. Теперь она убьёт его. Она должна убить его, как бракованного и провалившего испытание, но — Хорнет почти-уже-не-почти-сестра, последнее близкое существо, и он держится за неё как за единственную опору на этом свете, не дающую упасть и развоплотиться насовсем. Если уйдёт и она — если она признает, что он недостоин, не нужен, заслужил остаться в бесконечной тишине и слушать гул Пустоты... Но какой смысл бороться за обратное? Он ждёт удара бесконечно долго, но его больше не пытаются оттолкнуть, и мир как будто застывает между неслучившимися "до" и "после"; вечность спустя он, дрожащий и не пытающийся уже утирать льющуюся изнутри Пустоту, ощущает тяжесть на плечах, но неопасную и странно-осторожную. Ощущает, как ладонь скользит по спине, как шуршит накидка, как Хорнет оказывается разом много и везде, и это похоже вовсе не на атаку, но на ответные, невероятные, незаслуженные объятия. — Ты продержался дольше всех прочих. Голос Защитницы — шелест пыльных волн по равнине, тихий и шершавый. Голос Защитницы выносит приговор, и это звучит как приговор всему Халлоунесту, когда шелест прерывается царапнувшим горло горьким смешком: — Но, похоже, само мироздание не хочет, чтобы Королевству был нанесён удар милосердия. Призрак не знает, что такое "удар милосердия", или знает под другими словами, но понимает всю потерянность принцессы, ждавшей слишком долго. Понимает, что подвёл её, как и их старший собрат, и одна тень этой мысли заставляет Пустоту крупными толчками литься наружу, пока Хорнет тихо-тихо шепчет: — Что же нам делать?.. А разве у них много вариантов? Рыцарь помнит, что сломан, он сломан уже очень давно, но... раз речь не идёт о "спасении" или продлении агонии, раз Хорнет отказалась раскалывать его окончательно, то, наверное, он должен этим воспользоваться? В почти темноте он нащупывает предплечье сестры, за него очень осторожно спускает ладонь, прижатую к его лопаткам, и обхватывает крохотной своей, измазанной Пустотой ладонью, чувствуя уже не собственную, но чужую дрожь. Сердце Пустоты вросло в хитин, застряло где-то на уровне клейма и ни за что теперь не позволит позабыть о свой неправильности. Он будет делать... то, что и делал прежде, без утешения "вторым шансом", без попытки сохранить своё тело и разум для медленного ритуального саморазрушения. Будет иначе. Ещё ничего не закончилось. У Халлоунеста и мира над ним остался шанс, но теперь — по-настоящему последний. Даже сломанный Сосуд ещё кое на что способен — только вытрет чернильные слёзы, чтоб не застилали взор.