Ghost of Hallownest

Всё рушится с первых же мгновений. И дело не в том, что Рыцарь не готов к бою. Дело не в том, что его враг сильнее, опаснее, яростнее прочих. И, понятно, не в том, что Призраку страшно от этой необходимости всё завершить, вернуться к началу, втащить себя в глухо сомкнутое вокруг Чёрное яйцо почти без надежды вновь выйти из него на воздух. Дело в том, что Запечатанный тяжко висит в коконе из цепей и почерневших лат, и так он висит столетия, потерявшись во времени и пространстве, помня только, что никогда отсюда не выйдет, и что он, провалившийся, каждой секундой не-существования отравляет этот мир. Полый Рыцарь умирает дольше, чем Халлоунест, а никто об этом даже не знает. Призрак подходит ближе, идёт на больной оранжевый свет, воздух вокруг дрожит и, наверное, нестерпимо смраден и горяч, но хоть в этом созданиям Пустоты, которым было отказано в ощущениях, повезло. Собрат не нападает. Он не может напасть, он только поворачивает к нему треснувшую маску, блёкло-белую, большерогую, какая была бы у него самого, и смотрит полностью залитыми Чумой глазницами. Рыцарь разглядывает снизу измазанный инфекцией, побуревший плащ, капли слизи на звеньях цепи и наплечниках — и напоминает себе опустеть. Думать о Сосуде как о неживом. Вместилище. Тюрьме. Главный враг Халлоунеста внутри, а то, чьими глазами он смотрит на маленькую тень внизу — не враг. Но и не друг. Не близкое существо. Не родич — то есть, конечно, родич, но к нему нельзя испытывать ничего, что сотрёт главное: Полый Рыцарь — лишь доспех Лучезарности, который нужно расковырять и пробить насквозь, добираясь до нутра. Слишком живой доспех. Полый Рыцарь рушится на пол вслед за цепями, с лязгом и хрустом, едва не напоровшись на воткнутый прямо в пол гвоздь. Даже звук заставил бы живого содрогнуться. Больно. Это же наверняка ужасно больно — с такой высоты прямо на язвы, на нарывы, вспухшие на груди и сгрызшие руку до плеча — теперь Призрак видит хорошо... Хуже, чем с утёса в кислоту. Так же жгуче и жарко. Призрак мог сейчас упасть так. Мог стать Полым Рыцарем, научись он в самом начале столь же искусно мимикрировать под Чистого. Уже-не-Запечатанный поводит головой, на единственной руке подползает к гвоздю, ищет в нём опору, в каждом первом за столетия движении — ломкость. Таким его не видел весельчак Огрим, таким его не мог вообразить ворчливый Лемм, таким он мог сниться в кошмарах Бледному Королю... и не таким его ждал Рыцарь с гвоздём наготове. Хоть и понимал, что не увидит копию величественной статуи из столицы. Золотой взгляд останавливается на нём. Как много-много лет назад на бледнорудом помосте у выхода из Бездны. И на какую-то долю мгновения Призраку кажется, что битвы не будет. Что он сможет сделать всё и так. Что им не придётся... Пока взрослый Сосуд не вскидывает голову. Пока пространство не взрывается ядовитой дрянью. Оранжевый цвет умеет кричать. Оранжевый цвет умеет заставить собрата вздёрнуться верхней половиной тела, подтянуть рукой гвоздь и замахнуться им на Призрака. Зачумлённый Сосуд движется быстрее и ловчее чемпионов Колизея Глупцов, его гвоздь слишком велик, и первые минуты Призрак только учится защищаться, не атакуя. Призрак, худшая из замен, не Чистая ни разу, пробует позвать, как не умеют живые, как звала Пустота – беззвучно, холодно и настойчиво – "позволь мне — пусти меня — дай мне забрать её" – но его уже не слышат, если и слышали. Полый Рыцарь бросается на него в новой атаке, он повсюду, он – мелькающая тень, воплощение смерти, и целый Сосуд, сдавшись, совсем иначе перехватывает рукоять. Метаться под ногами высокого противника не привыкать, каждый приём использовался на этом долгом пути десятки раз. Бой не может, не должен быть сложным, к нему Мастер Гвоздя, он же Великий Глупец, он же Маленькая Тень, он же Призрак Халлоунеста, готовился слишком долго. Но распарывать пустотную плоть того, кто не является Тенью? Но вонзать клинок в пузырящиеся кисты невиновного существа? Но парировать удар за ударом, узнавая собственные движения, свои приёмы, свою хватку на гвозде? С Запечатанным даже хуже, чем с Треснувшим. Изломанный собрат уже не жил, от него оставались две трети маски и клочки грёз; Запечатанный живёт так отчаянно, что думать о нём как о доспехе и тюрьме уже невозможно. Его рукой сражается Лучезарность, но эта рука слишком хорошо знает свой гвоздь, Полого учил отец долго-долго, учила Пятёрка Рыцарей, и неизвестно насчёт разума, но тело уроки не забыло. Полый младше наверняка, но совершеннее. И когда-то он, несомненно, был Чище. Помнит ли он об этих временах? – успевает подумать Призрак, ныряя под удар и рубя наискось гвоздём до брызнувшей лимфы. Помнит ли он себя и понимает ли? Это и не битва – казнь. Затянувшийся "удар милосердия". И Призраку почти кажется, что и им управляют – Пустота, Чума, Грёза, Кошмар, да Черв знает кто – сила, заставляющая рубить гвоздём, выплёвывать магию, скакать по всему залу в поисках уязвимых мест противника, и без того гниющего заживо. Как он может бить Полого? Плевать, что он когда-то ушёл, плевать, что он когда-то обернулся, если они на одной стороне, то зачем сейчас это безумие? Он должен сделать всё правильно, но может ли? Что такое правильно? Какое "правильно" прекратит агонию? Мантра на несуществующем языке – "пусти меня, позволь мне, не надо" – оббила все грани маски изнутри, но собрат упорно её не слышит, или ему не дают слышать, или ему не дают отвечать. Пока тишина, так не похожая на белый шум в Бездне, когда собратья всё-таки пытались отвечать Рыцарю, как умели только Сосуды... Пока эта тишина не лопается подобно нарыву. В Пустоту кричат чужие мысли, оглушительно сверкающие и ослепительно громогласные. "СОСУД ПОГИБНЕТ — РАССВЕТ НАСТУПИТ — ВСЁ НАПРАСНО, ПУСТОЙ — ОСВОБОДИТЬСЯ" Это не ты, не ты, осознаёт Призрак и едва не пропускает удар; из Сосуда рвётся чужой вой, резонирующий со стенами, и он, замирая шатко на тонких израненных ногах, далеко-далеко отводит гвоздь – – собственным гвоздём Призрак прикрывается от удара, который должен – – который достаётся не ему – – чтобы вонзить его прямо себе в грудь, в уродливую рыжую опухоль. Рыцарь близок к тому, чтобы выблевать остатки души безо всяких заклинаний. "зачем зачем ЗАЧЕМ" Полый погружает в себя лезвие снова, снова, снова, и мир вот-вот рухнет им на головы, лопнув кистозно оранжевым, но падает только Запечатанный, скользя изрезанной ладонью в ржавой жиже, мироточа Чумой без единого пустотного проблеска. И Призраку теперь надо сделать так, чтоб он уже не встал. Его нужно бить, его нужно убить, его должно заменить – весь этот путь думал ли отвергнутый Сосуд, что станет с тем, кого он заменит? Полый в бой себя не бросает – роняет, последним незачумлённым обрывком сознания умоляя добить, без слов и жестов. Невыносимо. Неправильно. Страшно. И наконец – по-настоящему больно, до расколов где-то внутри в унисон. Он не заслужил такой судьбы. Никто из них не заслужил. И когда кажется, что это будет длиться вечно, что сражаться им, пока от Полого не останется изрубленный костяк, пока не распадётся он на гной и слизь, и тогда ещё в нём будет бить крыльями что-то огромное, грозное, ненавидящее – в рыжем дыму мелькает красная вспышка, которой не должно здесь быть. – Давай же! У Хорнет дрожат руки и маска, пока игла её проваливается в маску их собрата, и из трещины в керамике льётся инфекция – и едва-едва вспархивают паутинно-тонкие Грёзы. Хорнет до падения три вздоха, Полый давно уже пал, Призрак упирается ногами в скользкий камень – так они и замирают в остановившемся мире, королевские отпрыски без будущего. Защитница и Сосуд – сплетённым шёлком силуэтом, придавленным к земле, Гвозденосец – в позе готовности, руку отведя назад. Чтобы выпустить гвоздь и призвать другой, призрачный клинок? Чтобы перехватить гвоздь покрепче? Какая бы вероятность ни была избрана. Какая бы судьба ни ждала остатки Халлоунеста. Как бы ни решил поступить Сосуд, знающий о том, что не должен уметь решать. Он в любом случае окажется прав, потому что – "собрат мой" "тебе больше не будет больно"