Ghost of Hallownest

Проблема отпрыска Гримма (его творения? сосуда?) в том, что он то ли учится очень медленно, то ли не учится вообще. Призрак надолго отказывается от посещений деревни в Грибных пустошах, а через Туманный каньон пробегать приходится очень быстро, цепко следя за спутниками, чтобы успеть в случае чего отмахаться гвоздём. Вероятность угрозы нападения увеличивается резко, ибо теперь слишком часто грозит не он и грозят не ему, бдительность и концентрация повышена – то, что должно облегчить путь, приносит странный результат, а мироздание не оставляет времени, чтобы отучиться вздрагивать от неизменно хриплого боевого писка. "ладно, Ткачи с богомолами враждовали ещё до Чумы, это почему-то и сейчас для них важно, но тебе-то они чем не нравятся?" Мрачное Дитя отважно до безрассудства: у него нет инстинкта "спрятаться и переждать опасность", оно бросается в атаку даже когда логичнее было бы затаиться. Преследующий Верующий стрекочет, елозит по земле брюхом, сбивая пламя с лохмотьев, и швыряет себя вперёд; Страж Улья грозно жужжит в спину, выведенный из себя мельтешением чёрно-серых крыльев; одно и то же повторяется в разных землях, в чужих владениях с ужасающей периодичностью. Попытки перехватить, оттащить, спрятать амулет почти не приносят результата – невыносимо не хватает слов. Объяснений. "бить на опережение не всегда разумно" "они не враги, они ничего нам не сделают" Призраку самому трудно было привыкнуть не размахивать гвоздём в ответ на любое движение – живые жуки производят слишком много движений, и большинство из них бессмысленно, и из этого большинства большинство не враждебно, и у него ушли десятилетия на то, чтоб это понять, а Дитя родилось от силы несколько дней назад. Да только не должно ему познавать загадки мира на своей шкуре – пусть даже весь ущерб пока сваливается на хозяина амулета. У Гримма всё-таки было гораздо лучше с выдержкой. В очередной раз Рыцарь думает о необходимости хоть как-то уговориться с крохой-Кошмаром, лавируя между зависшими в неподвижности умами и юмами. Гладкие камни и скользкие раковины, вязкий мыльный воздух, слипшиеся водоросли – Туманный каньон не назовёшь самым опасным местом в Халлоунесте, он хранит свои секреты, спокойный и сонный, не причиняя вреда случайным путникам – если не потревожить. Если. У Мрачного Дитя своё мнение на этот счёт. Мрачное Дитя жаждет расчистить путь, Мрачное Дитя атакует, не дожидаясь удара, не доверяя ничему, что движется, даже если двигаются едва-едва. В хрупком тельце клокочет энергия сотен кострищ, и пока она бурлит внутри, снаружи желеобразный медузий покров взрывается оранжевыми вспышками в лиловом свечении. Призрак понимает свою оплошность ещё раньше, чем первый взрыв настигает его, сбивая волной с ног и едва не опрокидывая в кислоту; череда последующих сыплет на него крошащиеся камни и брызжет гноем, но хотя бы не чужой чёрной и горячей лимфой. И так как пути назад нет, нужно как можно скорее пройти путь вперёд, выскочить из пещеры и вытащить... выдернуть отсюда... Он теряет Дитя из виду, в замешательстве шарит взглядом – это стоит ещё нескольких трещин. Вокруг слишком ярко и слишком громко – оболочка ум лопается, кажется, уже просто так, от лишнего колебания воздуха. Призрак не уверен, что ведёт себя осмотрительнее маленького Кошмара, бросаясь в эпицентр вспышек – жгучая боль и отказывающее зрение несущественны, удары мешают лишь отдачей. Крылатое ало-чёрное пятно ведёт свой бой среди противников, по сути своей не являющимися таковыми, но непреклонно замыкающих его в кольцо. Срочно... души... фокус... ещё один удар, и... (Компаньон с победным кличем вгрызается в упругое прозрачное желе; Рыцарь едва успевает вклиниться между его непутёвой рогатой башкой и рикошетящим ядром умы, прежде чем) ...и врезавшийся в маску снаряд размазывает реальность на оранжевые, белые и чёрные брызги. * Сосуд не может горестно кричать. Тень Сосуда не может горестно кричать. Мрачное Дитя делает это за них всех. Пока Призрак собирается по осколкам – с сочащейся из трещин Душой, с дымящимися пустотными разводами на накидке – маленький Кошмар мечется над скамейкой клочком дыма и скрипит до того жалобно и протяжно, что это почти похоже на скулёж. Как же! Должен был защищать носителя амулета, а вышло наоборот! Призрак ещё не понимает масштабов трагедии, ещё занят подсчётом собственного ущерба, но когда тот завершается, и приходит время оттолкнуться от металлического сидения и приземлиться ногами в склизкий мох, Дитя не следует за ним. И, обернувшись, Сосуд наконец понимает: рядовая смерть повлияла на его спутника сильнее, чем на того, кто, собственно, и умирал. Дитя... испугано? Нет, реакция слишком слаба, вернее сказать – сбито с толку. Ещё вернее – потерянно. Поза, в которой оно сворачивается на скамейке, чёрной кляксой раскинув крылья, напоминает позу раненного жука. Прерывистые звуки – всхлипы. Призрак качает головой, водит медленно из стороны в сторону – жест то ли Изельды, то ли Старейшины, мягкое отрицание – он должен был видеть этот жест в прежней жизни, у Маэстро, у членов Труппы! Должен узнать, догадаться... "у меня тоже не сразу получилось" Но Дитя его не понимает, совсем-совсем не понимает, что нет никакой опасности и не было, что Призрак вовсе его не винит, и лучше уж так – трещиной на маске больше, трещиной меньше – чем если бы опалило непрочные крылья... Бесполезно. Костёр внутри Мрачного Дитя почти потух, заглушённый виной, а костры подогревают отнюдь не жестами. Всё у них началось с Ритуала, продолжается ритуалами же, маленькими и с едва понятным смыслом, но очень важными. Да как же они это делают... верхними конечностями, руками? Верно же? Вытянув свою (без гвоздя и сгустка Души выглядит это странно, незаконченно), Призрак медлит на секунду, но рискует положить её между рожек понурившегося детёныша, несколько раз проводит вдоль. Крылья трепещут; Дитя вскидывается на миг, издав непривычно не скрипучий звук, блеснув рубиновыми глазами, распахнутыми широко. И подаётся навстречу руке, тычясь в неё маской. Явный знак, что по меркам живых (и не совсем живых, но реагирующих, дышащих и издающих звуки) всё сделано правильно. Тогда-то вещи и меняются. Тогда-то защита с заботой наконец становятся правильны и обоюдны. Если Мрачное Дитя и не понимает пока границы, не различает временных союзников и потенциальных врагов, то хотя бы начинает доверять Призраку и его спокойствию немного больше. Он слышит предсмертные стоны из-за спины, разворачиваясь и встречаясь взглядом с довольным компаньоном, он рубит на подлёте тварь, пикирующую на того с разинутой пастью, но время внезапных отлучек и атак со стороны недвижимого прежде ещё-не-врага почти прошло. Пройдёт вот-вот. Прикрывать друг друга оказывается и удобнее, и честнее. * Мрачное Дитя отважно до безрассудства, но это не поможет в битве с противником, что миллионы лет лелеял свою месть каждому существу, умеющему дышать и выбирающему молиться другим богам. Каменный мотылёк не может ответить на плевки пламенем, но мотылёк, сотканный из света, перьев и обрывков снов, не будет милосерден с отпрыском Кошмара. И, конечно, не посчитается с его юностью и наивностью. Шум бегущей воды убаюкивает Дитя, что свернулось сонно на скамейке, стоящей посреди заброшенного вокзала Короля, и больше всего на свете Рыцарь сейчас не хочет разбудить его, перебрасывая за тонкую шею цепочку с амулетом. "это не твоя битва, не твоя миссия и не твоя жизнь," беззвучно повторял бы он, если б мог, но язык Пустоты не слышен порождению Алого Пламени, а языка рук и языка гвоздя недостаточно, чтобы выразить то единственное, что имеет сейчас значение. Призрак и не пытается. Может быть, только едва-едва, задержавшись ладонью меж острых рожек. "ты – дар... ты – сосуд" И заставляет себя уйти, не оглянувшись, чтобы в тот же день броситься в последний бой без права на защиту извне, потому что у их истории нет и не может быть общего финала. Последним проявлением заботы станет освобождение.