Ghost of Hallownest

Так уж заведено в жизни, что знания приходят через личный опыт, каким бы нелёгким и... своеобразным он порой ни был. Вода мокрая. Мстекрылы кусаются. Кислота жжёт. Грёзы золотого и розового цвета и раскалены в центре, а Кошмары красные и обжигают уже по кромке. Важная информация для того, кто выживает в зачумлённом королевстве, полном того и другого, да регулярно перекрещивает клинки со своей собственной тенью – сгустком горечи. Хотя бы потому, что граница реального и ирреального здесь рвётся слишком часто. Факелы чадят, кажется, что на маске оседает тонкая плёнка из промасленного воздуха и копоти, но Дитя рвётся вперёд по коридору так уверенно, будто впереди его ждёт сладчайшая из наград. Призрак бросает попытки придержать его: в конце концов, эта обстановка ему привычна, здесь Гримм – его... создатель? владелец? – и когда тот показывается, выступая из полумрака арены, когда смыкаются на них двоих лучи света, он не задаётся вопросом, действительно ли происходящее правильно. То, как Гримм привлекает кроху-Кошмара к себе, под укрытие плаща, и... и крупная дрожь сотрясает его вдруг, и мигает каждая свеча, и туго натягивается ткань шатра – и на это уже Сосуд не может не отозваться на рефлексах, хотя бы на уровне дёрнувшейся головы и более твёрдой стойки. – Как много Пламени... о да, всё так, как и должно быть. – Голос Маэстро – треск гаснущих углей, но стоит ему выпрямиться и повернуть голову, как призывателю мерещится в глубине его глаз, прежде ровно-алых, странный перелив. – Вы потрудились славно. Дитя моё здесь, и время уж подходит... "время для чего?" – Призрак напрягается, всем нутром ощущая в воздухе какую-то неправильность. Опасность от господина Труппы? – по плащу его пробегают искры, а откуда-то на самой грани слышимости доносится легчайшая вибрация – но он даже не отступает к выходу, потому что у него ещё нет сценария, похожего на этот, и потому что он больше не слышит скрип Дитя. И потому что за всё время ему так и не объяснили, а он не может спросить – что представляет из себя этот их Ритуал? Один щелчок пальцев – вспыхивают все факелы, изрешетив бликами костяно-белые маски Мрачных учеников и мастеров. Один толчок Пустоты под тавром – тихо звякает за спиной сомкнувшаяся багряная печать; воздух над пламенем рябит и искажает предметы. – Станцуй со мной, мой друг! Нас публика желает лицезреть. – Гримм вскидывает руки, точно обводя ими ряды амфитеатра, где едва ли среди тряпичных болванок мелькнёт в отблесках огней силуэт другой формы, более крупный или тонкий, с другой формой рогов под глухим капюшоном. Маски всё равно едины у всех. С лица Гримма сделаны? – в первый раз приходит на ум. Всё пространство наливается тяжестью, ощущается невероятно чётко, как перед грозой, как за миг до обвала. Почему-то вспоминается Колизей. – Докажи, что ты достоин главной роли, – шелестит мир, шелестит дымом и потрескиванием масла, шушуканьем по швам перелатанных зрителей, плащом Маэстро, что, кажется, трепещет сам по себе. Мир, сомкнутый в кольцо, держит цепко; Сосуд подбирается уже не по привычке, а потому, что ясно понимает – на сей раз ему не дадут уйти так просто. Живые. Что смертные, что боги – они всегда, всегда требуют каких-то сакральных действий. А всё, что он умеет – ждать, бить и бежать на врага или прочь, причём последнее, судя по затянувшим все проходы алым нитям печатей, не вариант. Стража Грезящих, арена, взывающие о поединке мертвецы на границе миров... старая песня. "мне так надоело что-то доказывать –" Лёгкий поклон – Маэстро отступает, растворяясь в алой дымке с первыми тревожными нотами невидимого оркестра. "– но ты имеешь право этого не знать" – признаёт Призрак и выхватывает гвоздь. Может быть, это получится закончить быстро. Или это с ним покончат быстро. Ошеломляюще быстро. Мир взрывается двойным рёвом музыки и стихии, и словно купол шатра обрушивается на него – так, сперва показалось, огромна волна пламени. Прыжок и уворот спасают от неё, но не от удара резко выброшенных вперёд когтей, а после Рыцарь забывает обо всём в хаосе. Потому что – о да, "танец" с Маэстро больше, чем апогей плясок с его миньонами на крошащихся от старости стенах и платформах. Намного больше. Гвоздь на плащ наталкивается как на глухую стену, как на чужое лезвие, Гримм всегда закрыт либо его взлетающим полотном, либо пламенем, Гримм быстр до невероятного, почти не по-жучиному, его взгляд невозможно поймать – как невозможно и предугадать, куда смотреть и откуда ждать атаки. Рыцарь не понимает, не успевает, не цепляет. И умирает, пронзённый со спины витым шипом, обожжённый, сбившийся с ритма полсотни шагов назад. И, возвращаясь вскоре в шатёр с целой накидкой и без единого шрама, гадает, что-то он сейчас увидит в глазах Гримма. Удивление, страх, разочарование? Ну уж нет. Там не оказывается ничего, кроме безбрежного и совершенно нечитаемого рубинового пламени. И, что совсем абсурдно, Призрак не может объяснить сам себе, почему продолжает возвращаться, и ничего помимо приснопамятного "всегда-доводить-дело-до-конца" в маске не вертится. Также он не может объяснить, почему Маэстро ждёт, а без Дитя не может быть уверен, что прямо за его спиной на изнанке реальности не пляшут огненные кольца – неизгнанные Кошмары. Сонный и пыльный Грязьмут, угасающее Гнездо, все закутки, где спрятались незачумлённые – они не заслужили ведь, чтобы Кошмары и дальше наслаивались на Грёзы. А Труппа... заберёт их с собой только если "станцевать"? Живые с их правилами, причудами, ритуалами. Гримм с его шершавым голосом и плавными, медленным жестами вне боя и яростно-быстрыми – во время. "Похвальный энтузиазм." "Отрадно видеть такое рвение." "Ты быстро схватываешь ритм, мой друг." Сосуд почти вспоминает слово "ирония", оступаясь на первом шаге после столь странной похвалы. Но выворачивается, лавирует между бьющими арену лентами, из-под которых летят искры, и живёт-живёт-живёт, не замирая ни на миг вообще. Почти. Но это даже честно. Всё расписано по шагам, и ему не дадут больше, чем положено, времени на то, чтобы впитать душу из запасов, зато не атакуют раньше срока, обучая контролировать движения и мысли. Честно, но, свет побери, больно! Он умирает раз и другой. На третий успевает пробиться сквозь дым, ткнуть гвоздём вдогонку и попасть, судя по брызнувшей душе (белая, не гнойно-рыжая, но раскалённая, как кислота), и в ответ получить хлёсткий удар, рассёкший надвое мир и опрокинувший в вязкую лужу Пустоты. На четвёртый же достаёт до сердца. "или там уголёк? маленькая сфера с пеплом вместо душ?" С шипением Гримм распадается на дюжину рваных теней, под барабанную дробь трепещут их крылья, а Рыцарь, не сводя с них глаз, стряхивает с гвоздя брызги лимфы, слыша, как шипит она, угасая в сухой красной глине. В этом танце можно перехватить ведущую роль. Он может. Он уже делает это, и пусть мир вокруг полыхает. Шаг на раз-два-три, уворот на раз-два, в пламенном безумии слишком много холодного расчёта, и свыше диктуют сверхзадачу не только выжить, но сделать всё аккуратно. Шаг на раз-два, взмах гвоздём на раз, и багровый дым, и блики огня на лезвии, и хриплые вскрики на неизвестном языке, так похожие на приказы – всё это чужой Ритуал, но кошмары – с этих земель. И с сотен других, на которых тоже страдали и умирали жуки. А Гримм ускользает, чтоб появиться в длине или трёх от него, и задержать его – никак, ни магией, ни клинком; почти всегда воздух полосует пламя, когда он, переломившись от удара, почти спиной падает в дымное облако. Его противника на бледных крыльях мотает по всей арене, пока гремят в унисон музыка и огонь, и сокращать дистанцию получается медленно-медленно, едва на четверть длины, потом на половину. После понимается: это тоже происходит в ритме. Быстрые движения и широкие выпады – Гримм подчиняется ритму, который на самом деле возможно поймать даже существу вчетверо меньше, с другим стилем боя, с холодной рудой в руке, со смесью души и тени в груди. Мельтешение света и тени невыносимо. Предельно честно и потому невыносимо, что правила не принадлежат миру Рыцаря. А ещё затягивает. Желанием понять, разобраться, изучить эти правила до последней доли. Желанием наконец догнать. Чужестью, прямотой и недомолвками, пламенным шлейфом противоречий. "когда это закончится?" – толкает изнутри внезапный вопрос, слишком ясный, чтоб быть мольбой утомлённого сознания. "когда и как?" "ты уже знаешь, что не с моей смертью, ты знал с самого начала, ведь –" Удар обрывает мысль, вовремя поставленный блок обрывает удар, бледной молнией гвоздь режет пространство, высекая искры и раскалённую кровь пополам с душой. "Сож-ги от-ца, кор-ми ди-тя!" – взвывает хор в крещендо, и Маэстро не успевает уйти от атаки, обжигая воздух горячей лимфой и паром. А через восемь нот – ещё раз. И снова. Шаг на раз-два, прыжок на раз, и мир всегда был таким маленьким, душным и размеренно-предсказуемым? Защита и нападение – эти слова потеряли свою суть, а новых, из языка танца, Сосуд не знает. Он уже не помнит, когда начал теснить Гримма, зеркально отражая каждую его атаку. Уже не помнит, когда начал бой и какими словами его вызывали. За пределами арены не осталось ничего, кроме гулкого рокота да мерцания искр. Взмах на раз-два – "мне нужно убить?" – дугой выстреливает лимфа из врезанного самой чистой сталью хитина. Широкой, ягодным соком блестящей дугой. И в миг тот замирает весь существующий мир, от надрывной музыки до языков пламени. Замирает и Рыцарь, наконец почти замирает Гримм; длинные ноги подкашиваются, сквозь блестящую черноту словно проступают прожилки-трещины, много алых, как Кошмарные печати, сеток. Разглядеть больше сквозь лоскуты плаща Сосуд не успевает, в Гримме, медленно оседающем на землю, слишком много слепящего алого и белого. Но успевает увидеть, прежде чем алое и белое поглотит его совсем, две вспыхнувшие и угасшие искры в глазах. И услышать сдавленное в начале и совсем истончившееся в конце: – ...брависсимо. Пеплом шуршит его голос, пеплом хрустит его плащ, и на хлопья пепла же распадается пространство, подобно Кошмару прорвав воздух и вспыхнув до белизны: Маэстро исчезает, не коснувшись земли. И купол из тишины оказывается ещё более тяжёл, глух и огромен, чем купол из пламени. Призраку почти больно от звука своих же шагов. Лезвие дымится, забрызганное до середины – но не ржавью, накидка опалена и местами тлеет, но больше о битве не напоминает ничего – только его замершая фигура, сгорбленная, нелепо ничтожная на фоне багряных полотен и узорчатых фонарей. Фигура Гвозденосца, победителя богов и, выходит... Кошмаров? Палача их? Мир начинает жить и звучать очень резко, дохнув клубами пара и выметнув фигуру в широком ало-сером одеянии; Рыцарь почти отшатывается в зачатке прежней боевой стойки, но вместо удара получает... снова – поклон, глубокий и с тем слегка небрежный, и бешеный бой рук об руки со всех сторон амфитеатра. И нечто, похожее на ликование, в хриплом полушёпоте: – Великолепно, друг мой! Слышишь, как тебе рукоплещет зал? Давно они не видели такого представления! Вместо зала Рыцарь вглядывается в маску, в тонкие конечности, ищет следы своей работы и бросает: слишком широк плащ, с каждым жестом волной вздымающийся и прикрывающий то один, то другой участок тела. И – сгибается сам, подводя итог действу, по собственной воле копируя уже-не-противника и никогда-не-врага, Маэстро, что чуть не умер, но потом... не умер. Пустота внутри ещё мечется, разгорячённая боем, вторит пульсу умолкнувшего барабана, а Гримм уже подставляет руку для Мрачного Дитя: то вынырнуло из распоротого воздуха, точно так и должно, и, цепляясь лапками за рукав, трётся об него рогатой маской. И в некогда спокойном взоре создателя его блещут искры вновь, но вновь же – не более чем на миг. – Погляди, как оно возмужало... Верным спутником будет оно тебе в сих опасных землях. Пророчу вам двоим великое будущее: так много эпосов и трагедий! Будто бы всё вернулось на круги своя; речи его Сосуд слушает, вычленяя из них информацию, как пропуская сквозь пальцы ягодный сок и разглядывая мелкие косточки. Новая дорога за Алым пламенем. Возможно ли вычерпать из Халлоунеста все его кошмары? В планы Призрака не входило проверять, но... планы его слишком часто меняются в последние дни. Надавившая на маску усталость не даёт досадовать на то, что ему снова ничего не объясняют жучиным языком, что ему как будто позволили завершить бой... усталость – а вместе с ней смутные то ли мысли, то ли ощущения, призывающие его разобраться, точно ли ничего не изменилось и ничего не значило для него, для мира... для Гримма. Что-то про то, что для самых воинственных живых важно не показывать боль – почти уподобляться в том Сосудам. "Держать лицо." Гримм – с прямой спиной, непроницаемым ликом, ровно горящим пламенем в глазах – получил то, что хотел. Рыцарь не знает, может ли сказать то же о себе. Но одно он понимает уже сейчас. Это стучится в маску, это пылает в пламенеющем тельце Мрачного Дитя, как никогда бодрого и полного сил. И это вспомнится потом в новых битвах, где противник будет – совершенно естественно – пытаться обмануть, подловить, нащупать слабость и раздуть её, путая ходы – контрастом с беспощадно-быстрым, страшным и расчётливым, но честным танцем. Подобного ему больше не пережить. Разве что в Грёзах, ибо за их хитросплетение никто и никогда не ручается.