Ghost of Hallownest

Тело его дрожит, но вовсе не от холода. Пусть ветер гоняет по Котловану пыль и бледнорудую крошку, оставшуюся от величественных построек Короля-Черва, пусть треплет изодранные полотнища флагштоков – едва ли холод когда-то трогал недоживое тело. Развалины, никогда не видавшие неба, хранят в себе множество историй, однако сейчас никто не будет бродить по ним, воскрешая в памяти голоса мертвецов и вырезая из воздуха обрывки Грёз или Кошмаров. Сосуд спускается ниже. Под сапогами скрипит пыль и изредка жирно чавкают чумные семена-светики. Вездесущий ветер путается в жёстких седых волосах и играет рваной накидкой, а ещё десятью футами ниже и дальше – бьётся о глухо замкнутые ворота. Тот, кого называли Призраком, Гвозденосцем, Маленькой Тенью и Тлёй, ищет дорогу к ним, но впервые за долгое время в его лёгких шагах нет напряжённости и готовности броситься прочь, а во взмахах меча, рубящего флагштоки и чёрную поросль, преградающую путь – яростной резкости. Что-то большое и живое ждёт здесь – ждёт его, теперь он уверен точно, и вечная подозрительность уступает место спокойствию; некому причинить ему вред. Это место дышит как он, звучит как он, пульсирует как он – внутри, и Призраку мерещится, что здесь он наконец найдёт частичку себя. Как тень; лучше, чем тень. Всю жизнь свою он собирает себя по обрывкам, разбросанным по Халлоунесту, скрытыми от глаз, прячущимися в чьей-то магии, в чьём-то теле, в сосудах плотно закупоренных или расколотых. Время спросить себя: не может ли он сам быть обрывком чего-то бóльшего? Ворота покоряются ему: заклеймённый светом отпрыск Короля имеет столько же прав, сколько и сам он, находиться здесь. Одного лишь жеста вскинутой руки довольно, чтобы, зазвенев, треснула и осыпалась венценосная печать, пришли в движение многослойные створки, и ветер, так долго и тщетно стучавшийся в них, устремился в темноту. Сосуд опускает руку, ощущая лёгкий зуд, как при призыве магии, и решительно ныряет в чёрный пар и странно размеренный, почти механический рокот. За пределами помутневшего от времени помоста, некогда отполированного до зеркальности, расстилается мрак, но не непроглядный – не с фонарём, да с сияющим клеймом, да с зоркими глазами за белизной маски. Это не то место, куда ведёт его миссия. Да и земля наверху больше не отторгает его и не презирает, но... он чувствует, что устал. Устал быть скитальцем с чуждой природой, недолюбленный светом и тьмой, устал от неизвестности и гладкой белизны памяти, которую десятилетиями покрывал яркими мазками впечатлений, но никак не может закрасить самый центр. И он не сможет дальше познавать этот огромный мир, пока не поймёт, что прячется на его дне. "покажись, откройся, прими", зовёт он, и хоть слова разбиваются о керамическую гладь маски в том месте, где ей не сделали рот, ему верится, что каким-то образом его слышат. Пустота боится? Пустота враждебна? Но разве не Пустота дарит ему жизнь, воскрешая раз за разом, разве не она вручила ему силу, чтобы крушить врагов и проскальзывать через преграды? Она не может не помнить его. Не может не ждать. В этом месте никому не делали больно, но сюда приходили те, кого обжёг бледный свет, в поисках покоя. На дне рассыпаны тысячи тысяч неживых лиц, на каждом, матово-белом, нет ничего, кроме узких глазниц да острого подобия носа – смешна эта прихоть подарить им часть человеческих черт, не наделив простыми ощущениями – только лишь для эстетического удобства господ, игравших их судьбами. Не сумев когда-то содрать с себя маску, он привык туго, до самых глазниц заматывать её тряпьём, мимикрируя под живых, но здесь притворяться не нужно – здесь наконец можно стать собой, не живым и не Полым. Он не боится принять новый долг и новую скорбь, пытается сказать он. Он готов разделить эту ношу, если так и им, и ему, и миру станет легче. И ни на одну сорванную и расколотую маску не наступит его нога, ибо он уважает покой тех, кто вернулся сюда раньше него, несправедливым и болезненным путём. Если спускался к Бездне Призрак почти торжественно, то ближе ко дну это превращается в бег, скачки с одной каменной платформы на другую, спуск по крепким лозам, быстрый до жжения в ладонях и коленях, и наконец – достаточно взмаха рукой и мыслью – по вздымающимся волнам Пустоты, от которой ноги пружинят легко и свободно. Он проносится мимо окаменелых статуй, растрескавшихся и молчаливых, зовёт беззвучно, почти умоляя об ответе, и в груди что-то легко пузырится и шипит, как кислота, но совсем не обжигает. Как же долго он шёл, как далеко завёл его ветер в маске, а потом путь повернул обратно, и близости ответов на тысячу незаданных вопросов больше не страшно – совсем. "ты здесь, я же знаю, смотри на меня прямо, а не таясь во мраке! я выжил, я пришёл сюда, так почему бы нам не довериться друг другу?" Узкие тоннели сменяются нишами, то ли естественными, то ли выдолбленными кем-то бывавшим здесь прежде, до Чумы, до Халлоунеста, даже до Лучезарности. Призрак пробирается дальше, и то, как смиренно опускаются перед ним тонкие щупальца Пустоты, почти похоже на ответ. Или на ловушку, но для ловушки ему слишком хорошо дышится этим плотным паром. Очередной тоннель врывается в колоссальных размеров пещеру почти без видимых стен и потолка, но их линии удаётся наметить, когда взгляд замирает на очутившемся на пути сооружении: столп или башня, фундамент которой уходит в озеро без единого проблеска на чёрной глади. Башня одна из многих, но сохранившаяся лучше других – острые зубцы и плиты со знакомыми гербами хотя бы не до конца сточены временем, не обнажили каменный костяк. А может быть, точило их не только время – слишком симметричны и глубоки царапины на куполе. Окончательно приглядевшийся к дымчатой тьме вокруг, Призрак ставит фонарь у ног и идёт к помосту над бездной на дне Бездны, разом поняв для себя, что ему нужно сделать. Ждать больше нельзя. Невозможно. Немыслимо. Призывая всю тьму, скрепляющую его тело, Сосуд шагает вперёд, и от ног не разбегаются круги. Подобное пристаёт к подобному; какой бы непознаваемо-огромной ни была глубина под ним, путь спокоен и летящ, точно по камню, траве или пеплу. "раз позволяешь зайти так далеко – пожалуйста, выйди ко мне, выйди, выйди, в –" Вглядываясь только в дымку перед собой и над собой, он даже не заметил, что забрался на самую середину озера, и если сейчас что-то пойдёт не так, если сапог провалится в смолистую липкость, и она тяжело осядет на бледных крыльях, давя вниз... но никакого страха больше нет. Призрак никогда не чувствовал себя более уверенно и уместно. Призрак никогда не чувствовал себя до сей поры, как понимается теперь. И когда под озером что-то бурлит и вспухает, маслянисто поблёскивая каждой волной, он не дрожит и не бросается прочь. Лишь продолжает звать – каждую душу, оставленную здесь, всем существом своим цепляясь за надежду и впервые не испытывая порыва сразу выдернуть меч из ножен. Пока ему не отвечают, шурщаще толкнувшись в маску. Пока темнота высоко-высоко, там, где жидкость почти смешалась с дымом, не распахивает шесть слепяще-белых глаз. "Т̴͉̣̤̽̃͐́̇Ы̶̺͔̭͇͕͙́͋̇ ̸̯̠͍̮̀͂̆̿͌̌̑̔̎В̴͎͔̉͛͑̾͒͊͌̔́Е̶̜͓̹͎̺͇̲̜̝͑̾͑͂͆͂̕͘Р̶̥͂͂̀Н̵̨̤̭̑̌͝У̷̳̳̫̺͉̦̻͙́́̌̓̄́̉͆͜͝Л̴̛̘̹̳̮̃̒̇́О̶̜̳̇̒̉̈́͌̒̄͋͘С̴̦̦̙̈̃͋͝Ь̷̡̜̬͖̝̗͉̥̦̻̀,̷̘̞̫̣̔͋̚͠ ̷͈̬̤́̂͒̆̽͊̅Д̵̪̩̬͈̦͙̮̠̖̎͛̓̉̚͠ͅИ̴̨͎͚̰͙͙̓͂͝Т̵̻̼͗̅͗Я̸͖̭̹̳̘͔̋͝" Вокруг, везде, куда хватает сил смотреть, Пустота приходит в движение, ластясь к ногам его, расплёскиваясь о камни, захлёстывая последний столп – шторм, оказаться в центре которого совершенно не страшно, ибо все страхи Пустота слизала ещё раньше, на поверхности. Что-то перемыкает в горле, не нуждающемся в воздухе, одним движением Призрак сдирает повязки почти до груди, точно ему стало очень трудно и душно, распахивает накидку... и на сей раз пальцы подцепляют край маски уверенно, твёрдо. А стоит ей наконец отлепиться от Пустоты, чвокающе-тяжело, но неумолимо, как приходят ощущения. И это так много, так громко, так хорошо и так сильно, что сжимается что-то в груди, а потом распрямляется пружиной. Щёки щекочет с двух сторон, от глаз, тонко и легко. Лишь коснувшись пальцем влажной дорожки, растерев её, измазав в ней фаланги, Сосуд понимает, что плачет светом – белым, сверкающим. И что по искусственным волосам, под которыми только загустевшая чернота, щупальце такой же чернильной черноты проводит по-настоящему ласково. Нет ничего порочного в том, чтобы прятать в себе и тьму, и свет. "меня нашли", хочется кричать ему, кричать от того, что найденность не пугает, что не враг то нашёл, но самое близкое – даже не существо – часть мира, пространства, его собственный самый живой дом. Тонкими нитями сплетается Пустота, украшая цельно-монолитное тело его, проникая под ветхое тряпьё и перекраивая по своемý и его ведому. Лоскутья тьмы вплетаются в накидку и волосы, мощь липнет к ладоням, давно отпустившим бесполезную маску. Волна подхватывает и несёт его выше, Призрак сливается с волной, дыша Пустотой и набирая её в горсти – и впервые в жизни издаёт подобие звука, тень хриплого, сорванного, помехообразного смеха. Здесь и сейчас можно зажмурить глаза и увидеть всё другой парой, тысячью, каждой каплей на камне, ощупать каждой лозой, растечься во все концы и всё же остаться собой. Идеальный фокус, совершенство, истинность творения. "я здесь я̵̱̣̗̣̭̖̫̣͇̔̅̀͑̍ ̵̰̟̦̯̐̏̈́͗̚͝ͅз̷̯͗̍̆́̆͑͐͆̕д̴̛̲̙̫̩̠̄̂е̴͕͖̽͋̍̒с̸͎̱͇̙̜͗̈́̐̐͗̑̍̅͜͠ь̴̧̭̜̈́͋͆͗̿̔͠ ̴̠̳̆̑̕Т̸̮̖̒̑̾̈́͘͝Ы̷̹͓̜̘͓͇̱̞͎́̀̈́͜ ̶̛̪̘͍̞̘̟́̈͋͊͜͝Д̶͕̞̼̺͈̘̮̏̓О̸̪͕̯̻̫͈͓̅̀̀̏М̶̡̩̪̑̓̑̎͋͒̒́А̷͓̮͈̪̥͎̎͂́͑ͅ" В сердце Бездны он поёт, и Бездна поёт в голове его, и всё наконец становится правильно.