Ghost of Hallownest

– Позволь мне заметить... – вежливо тянет Квиррел, спускаясь на несколько ступеней от Чёрного яйца и сцепляя пальцы на локтях. – Твоего старого гвоздя будет недостаточно, чтобы выжить в этих развалинах. Похоже, он порядком поизносился. Но, знаешь, это вовсе не беда! Стоит только осмотреться... Подобрать оружие у трупа? Что ж, он не сомневается, что ещё много встретит их на пути, но как вообще выпустить из рук гвоздь, привычный, удобный, с таким знакомым звуком бьющий о камень и царапающий землю гвоздь и взять вместо него что-то, отличное по длине, форме, остроте клинка, он не понимает. Нет даже такого варианта, такой развилки в голове. Пусть мертвецы Халлоунеста хранят не спасшие их гвозди, серпы и пики, он не станет забирать их. (Призрак едва помнит, что уже поступил так однажды, да-да. Когда он стоял под ветрами, обнажённая чумазая кукла – в обрывках ткани, насквозь сырых от земли, и всё-таки обнажённая – и отчётливо понимал, что, пусть он начал свой путь без гвоздя, когда-то тот у него был. Как у тех немногих, которых выкинули с гвоздями в руках или в груди, ведь чем-то они, пробурившие тоннель до него, разрубали переплетения корней и лоз.) (Он понимал себя не больше, чем труп поперёк порога, чьи окоченевшие пальцы не успели вцепиться в рукоять оружия, валявшегося подле – или вцепились при жизни так непрочно, что разжались, когда чужое лезвие рубануло панцирь. Дом был разграблен подчистую, но живые забрали своё: гео, еду и, по-видимости, нехитрые безделушки с обвалившихся полок, а неживым всё это в любом случае без надобности – потому последний гость, опустившись у тела, мазнув краем лохмотьев по бесцветной луже лимфы, поднял гвоздь, совсем простой и короткий. Поднял одной рукой и воздел с настолько узнаваемой лёгкостью, что внутри что-то шумно всколыхнулось.) (Так Сосуд стал Рыцарем, и так конец стал началом, но и начало – концом. С гвоздём не пришла мысль "вот, я нашёл вещь, я знаю вещь, я буду использовать вещь по желанию своему, чтобы познать себя и мир". С гвоздём ушли все мысли оставшиеся. И когда вооружённая кукла двинулась прочь из мёртвой деревни в пустошь, маска её опустела окончательно, удержав лишь рефлективно-марионеточную память рук, ног и туловища, когда-то умевшего сражаться.) Чувствовать гвоздь рукой, чувствовать спиной, не чувствовать нутром – это единственная вещь, что Сосуд держит при себе, а не в себе, помимо активированных амулетов, зацепленных за крючки на внутренней подкладке плаща. Панцирь у живых, как понял он давно, совсем не такой, не может загустеть и размякнуть только по желанию, им просто негде хранить добро, ибо нутро и так забито предметами, блестящими, упругими и скользкими. Пустота поглощает и принимает всё, тушит запахи, глушит магию, несколько лет экспериментов хватило, чтобы разобраться, как быстро достать нужное, забившееся куда-то под самую полость маски. Будь то амулет, или драгоценная печать, или идол с острыми зубцами в короне. "Вообрази, сколько жучиных воспоминаний ты носишь в своём кошельке... или сумке... или торбе... ну, где бы ты ни носил." Но как запихнуть в податливую черноту целый гвоздь практически с него размером? За какую его часть схватится рука, пытаясь выдернуть наружу, и не будет ли тот миг роковым? Гео, мелкое гладкое гео – оно проваливается в глубины его тела и лезет наружу куда охотнее. И остаётся при тени, когда та отделяется. Нет уж, так рисковать нельзя. Как биться иначе, Рыцарь не знает и не тянется узнавать. Как соблюсти баланс, удерживая Великий гвоздь, тяжёлый, массивный, давящий к земле одним видом? Копья длинны и тонки, и в узких тоннелях с таким не развернуться. Булавки слабы, и эфес их причудлив и неудобен. У серпов маленький размах. Лук и иголки – удар-выплеск оставлен магии, но что-то должна чувствовать рука и всё тело. Он просто привык, должно быть. Ибо чтобы взять другое оружие и переучить под него свою сущность, надо сперва отложить старое. – Гвоздь нужно держать в порядке, – наставительно заявляет Слай, протирая тряпицей прилавок и время от времени кидая долгие взгляды на висящие на стене маски. – Натачивать, очищать, поддерживать остроту... ибо гвоздь есть инструмент, которым мы создаём мир вокруг себя. Продолжение нас. И с этим Призрак, подпускающий к себе мир на расстояние клинка, разглядывающий мир поверх него, отмеряющий путь каплями лимфы, срезанными травинками, сорванными замкáми, более чем согласен. Ему немного странно, что так понимаемо выразился Слай, не похожий на воина ничем, но он оставляет тайны торговца при нём; внешняя оболочка обманчива. – У твоего ржавого гвоздика небось и имени-то нет? – насмехается Зот, вскинув подбородок, чтоб при равном росте смотреть сверху вниз. – Мой зовётся "Жизнь Уносящий", и уж поверь, тля, врагов он порубил в сто крат больше твоего! Славному гвоздю – славное имя! И хоть Рыцарь ни разу не видел Зота в бою, а на деревянном клинке трещин не меньше, чем на его собственном, он не спорит. Он не спорит никогда. Только что в именах, если некому произносить их, если слова пусты, не режут и не лечат? Наверное, можно быть привязанным к оружию и никак его не звать при этом. Просто... "Гвоздь". Он ведь всё равно единственный такой для него. – Твой гвоздь в довольно печальном состоянии, – качает головой Кузнец, тряся лохматой белой, как душа, бородой. – И он точно не моей работы, нет... – Гвоздя, который Призрак держит крепко на весу, он едва касается клешнёй, оценив ущерб на намётанный глаз. – Ну ничего, любое оружие, даже такое запущенное, можно вернуть к жизни. Рыцарь слышал об этом прежде, он шёл через владения грибов и богомолов, зная о том, что в сердце столицы живёт некий жук, способный починить его старый-старый клинок, но всё ещё не в силах это осмыслить. Гвоздь может измениться и стать лучше? Не придётся так держать руку, чтобы трещины не крошились при ударе, не расползались ещё шире? И всё время перематывать рукоять тряпьём, чтобы не выскальзывала из хватки? И вместе с липкой слизью соскребать с лезвия ошмётки руды? – Если хочешь, я могу взяться за перековку твоего гвоздя. Починить сколы, заточить как следует... Рубиться им сразу станет легче. Много с тебя не потребую, – старик окидывает взглядом потрёпанный плащ клиента, – двести пятьдесят гео – за такую работу вполне уместная плата. – И протягивает руку, ожидая, что в неё вложат нуждающееся в ремонте орудие. Рыцарь смотрит на него, потом на гвоздь и снова на гвоздь. Гео у него наберётся и вдвое больше, только чтобы работа была проделана, гвоздь нужно отдать. Выпустить из рук. Логично. Или – его можно при этом держать? А выдернуть из-под тяжести молота? Никто не нападёт на него здесь, ведь так? У него полно сил и душ на удар магией, она при нём всегда, но... но... Это "но" колючками оплетает панцирь почти под горло, под основание маски, не давая двинуться рукам. Он не может, не может, не может, и "но" сталкивается с "надо", разрывая изнутри Пустоту. Это же его гвоздь, как существовать без гвоздя дольше двух секунд?! – Хм-м? Не согласен? Или нет гео? – Кузнец берётся за молот и кусок металла, который отложил при появлении Рыцаря. Голос его взлетает и падает, как будто жук сам был не прочь потрудиться над гвоздём и разочарован отсутствием разрешения. – Ну, поступай, как знаешь... И Призрак поступает. Решившись, быстрым движением-вспышкой кладёт гвоздь прямо на пол, слишком бережно, чтобы уронить, но достаточно резко, чтобы не успеть передумать в процессе. Давит желание схватить его и броситься прочь, желание окружить себя хотя бы плёнкой души, желание просто вернуть столь удобную тяжесть на спину, точно сам он, от кончиков коготков до рогов – ножны. От Кузнеца его порывистость явно не укрылась – усмехается в бороду: – Передумал? Что ж, как пожелаешь. Примусь за работу... И всё то время, пока эта работа кипит, пока звонко бьёт по металлу молот, и искры светомухами вспархивают к потолку, Рыцарь не выпускает из виду своё оружие. Он не помнит времени, когда его гвоздь так блестел – ярче горнила, молочно-бледно, и удержаться, не схватить его прямо сейчас, стоит усилий. "это моё. моё собственное. не променяю, не хочу" Пусть кто-то перебирает все орудия убийства врага, порождённые воображением жуков, причудливые, уникальные, небывало смертоносные – самое верное, хоть бы даже самое простое, он нашёл давно.