Ghost of Hallownest

...чутьё? Но он не может ни чуять, ни чувствовать. Сладковатый запах, о котором отзываются все, не дурманит его, не будит никаких сокровенных желаний. Рыцарь во всём полагается на зрение, слух и опыт, и если опасность не выглядит как опасность, это ещё ничего не значит: доверять следует только знакомому, изученному и препарированному до нутра — то в прямом, то в переносном смыслах. ...наблюдательность? В первый раз жук в обрывках ветхого тряпья набросился на него на Перепутье, рыча первобытно-бессловесно и не объясняя, почему счёл путника страшной угрозой. Тогда он не связал золото на дне глаз с агрессией, навидавшись на подходах к пещерам неразумных тварей, монотонно скользящих по камням, с точно такими же взглядами. А разумные порой атакуют по абсурдным причинам, необьяснимым – потому лишь, говорят они себе, что хотят и могут махнуть в немого незнакомца гвоздём. Но здесь это повторилось. Повторялось раз за разом, и каждый раз – обрывки, выплевки речей, не объясняющие ничего. ...здравый смысл? Замешкаешься на миг, и в месте укуса расцветёт бутон из обрывков замаранной рыжим Пустоты, а лепечущие извинения рану не срастят. На острие гвоздя всегда что-то наколото, всегда разбрызгана лимфа – знак, что никто с золотом, горящим в глазах, сочащимся из пасти, налипшем на когти, не подойдёт ближе, чем на расстояние взмаха. Разумное опасение, разрешённое тому, кто никогда не атакует первым. (Только если от этого не зависит его жизнь. И тогда ещё подумает не раз, ведь мутный, бесформенно-вялый пузырь Души обычно не приносит большого облегчения, не дарит много сил.) Каждый незаговоривший встречный – нераскрытый потенциал, каждый заговоривший – загадка. В мире, почти сдавшемся смертноносным Грёзам, всё искажено – и время, и мечты, и мысли, потому ничего особенно не меняется, когда те открываются Призраку. Молчавшие слишком долго наконец сбрасывают с усталых плеч плиту из смёрзшейся, сырой, осклизлой тишины, и обрушивают на него свои истории, эмоции и страхи, не спрашивая, как он намерен воспользоваться новыми знаниями. Даже "Прочь, сгинь, отойди!" можно считать реакцией разумного. Даже – в некоторых случаях – непоследовательной, нечёткой, скомканной, потому что эти их эмоции сильно влияют на речь. Когда-то Рыцарь очень хотел понять, с чего всё началось и закончилось ли. Он прислушивался и когда не был уверен, что обращаются к нему — когда достигала маски чужая песня со странными, путаными словами, когда воздух раздирали экзальтированные вопли, когда голос, бормочущий молитву, плыл, и слова теряли смысл, обращаясь в хныканье личинки. Когда он не знал ещё, что делает с жуками Чума. Он смотрит на Слая в рабочем фартуке, с его вздёрнутыми антеннами и хитрыми глазами, смотрит на Бретту, двигающуюся ломко и нервно и прячущую от него глаза – и видит мёртвые, раздутые тела, увитые оранжевыми лозами. Приди он на несколько суток позже – их участь была бы решена, и никто бы уже не показал им дорогу домой, да они и не увидели бы за ржавым облаком. А он не оставил бы времени разглядеть. Потому что сейчас он перестал медлить. Потому что сейчас он перестал давать вторые шансы. Опарыши, голые, пухлые, пищат басом, спотыкаются и влажно шлёпаются своими телами о каменные стены. Совершенно беззащитные и бесполезные, не способные причинить вред без чужих доспехов. "спаси спаси спаси я не мёртв я не мёртв я не мёртв..." Рыцарь не смотрит, как растворяется в ладони бледно-розовый эфес – только выше и дальше; смотрит, как паника перетекает в исступление, смотрит, как, множась, ссадины на мясистых телах пульсируют рыжим. "пока да, но это не повод радоваться" И рубит. С каждым днём всё меньше остаётся в Халлоунесте жуков, которых можно спасти от их собственного разума: в основном это те, кто успешно боролся и до него, а то и вовсе не замечал этой борьбы. Заражённый – то же, что мёртвый, просто ещё не успевший упасть и замолкнуть. Это приходится принять... и, так или иначе, в ответ на замах, пусть ленивый, пусть неуверенный, пусть ватно-сонный, Рыцарь бьёт всегда. Зачистка могильника продолжается.