Ghost of Hallownest

Воздух меняется. Ветер меняет тональность, скорость, фактуру, в нём становится больше мелкой красноватой пыли, принесённой невесть откуда. Он как будто звучно спотыкается о невиданное препятствие и путается в нём – разобраться бы только, где возникло препятствие. Рыцарь пробыл в этом селении так долго, что выучил местный ветер маской и хитином, а любое изменение заставляет потянуться к рукояти гвоздя за спиной – первый и, наверное, единственный рефлекс. Конечно, дело не в ветре, и не против него он обнажил бы клинок. Всё равно бесполезно. Но и горожане что-то замечают. У всех прохожих половина лиц, не скрытая по традиции расписанной орнаментом маской, пребывает в движении: мимические пластины ходят ходуном, подрагивают усики и хелицеры, перешёптываются-перекликиваются голоса. Может быть, они чувствуют нечто ещё, вроде запаха и вкуса, и вместо оружия хватаются за слова, что логично – у каждого свой механизм защиты: – Что-то пришло... – Что-то идёт! – Кто позволил? – Если это происходит, значит, это позволено, разве нет? Бредущий по следу диковинного ветра Рыцарь в конце концов обнаруживает вокруг себя больше жуков, чем утром; все они тянутся куда-то, привстав на кончики коготков, приподняв надкрылья, они готовы сорваться с места, забыв о повседневных делах, и наконец срываются. Бороться с толпой, если она что-то решила, трудно, он знает. Знает лучше, чем своё отсутствие имени (здесь никто не владеет гвоздями, но, поговаривают, знатных воинов на службе Песчаной Принцессы тоже зовут рыцарями, и частое повторение слова помогает его не забыть). Ветер приносит и звуки, похожие и не похожие на жучиные голоса. Скрип дерева, шелест пыли, хлопание материи, прочной и туго натянутой. А после – то, что называется музыкой. Да, ветер так не может – на надрыв, до странной дрожи Пустоты глубоко в конечностях – ему нечем, всё это творение живых, расставляющих звуки в том порядке, какой им нравится. Он идёт на главную площадь, потому что ему всё равно, куда идти, и однажды он покинет и этот край, однако сейчас это самое простое действие – перебирать ногами так, как делают остальные. Свежая накидка, ещё хрустящая при каждом движении (её надела на него Эйнлу, швея-булавоуска, благодарная, по собственным словам, за спасение её с дочерью от грабителя позапрошлой ночью – что бы ни значила эта "благодарность" в ситуации, где они все просто оказались зажаты в одном углу), цепляет странный новый ветер (вот интересно, "странный" – случайно не от "странствовать"?), пока вокруг него ещё остаётся пространство, но вскоре тела в пыльных одеждах окружают его со всех сторон. – Представление, представление! – Вот это да! – Когда только успели раскинуть шатры? – А им давали разрешение? – Посмотрим, стоит ли оно того... Где много жуков, там опасность, для него ли, для них ли самих, для преступников или правительств, но у Рыцаря есть гвоздь, и никакая толпа не помешает его вынуть в случае чего. Его совсем не замечают, он примелькался в городе настолько, что им надоело даже тратить на него слова, и "недомерок" и "клоп" в конце концов скатились с него, не прилипнув намертво, как "Рыцарь", носимое под маской. Сейчас он один из них, кем бы не были они все вместе, неуклонно шагающие на звук. Под серым, тяжёлым небом – вспухшие капли совершенно нездешних красок. Никого чужого вокруг нет, и только громады холмов-шатров говорят сами за себя и сами за себя созывают народ. Да ещё – несколько столбов цвета копоти, то ли фонари, из которых растут лепестки, то ли цветы с бутонами, охваченными огнём; он определённо не видел такого прежде и, всполошив чёрные волны под маской, пытается соотнести одно с другим, разобраться – этот цвет должен отпугивать или приманивать? Эта музыка нравится жукам? Эти шатры рукотворны и неживы? Чёрное пространство врат, пасть чудища, втягивает воздух, а с ним и жучьи фигурки, а с ними и Рыцаря, совершенно ничего не понимающего и ни капли не переживающего по этому поводу (разве что на самую малую долю сознания). Его вносит в гущу событий. Как, впрочем, и всегда. * Эта остановка была нужна им. Декорация истрепалась, нити обвисли, куклам пора обновить краску – ну, так это выглядело и звучало бы на одном пласте реальности, на том, где существуют все рассказанные сказки и разыгранные пьесы. Если же отбросить метафоры, даже столь сладостные сердцу, то его подопечным банально необходимо затормозить хотя бы на несколько часов, впустить под маски мысль, что в мире есть что-то, кроме бесконечной дороги, сухих пыльных вихрей и подрагивающих кружевных ловцов неизменно багряного цвета по обе стороны тракта. Среди них, понимаете ли, пока ещё чересчур много живых, которых это может взволновать. Гримм размыкает веки с ленцой, вглядывается в уютную перевёрнутую темноту, вслушивается в суету за своими покоями. Повсюду – треск и гам, шорох развёртываемых тюков, звон шестов, переговоры артистов: им достаточно хорошо известны свои роли, чтоб обойтись без Маэстро первые несколько минут. Наружний воздух уже просочился сюда, его принесли в своей материи Мрачные ученики, шастающие туда-сюда с факелами и афишами... от него хочется вздрогнуть и плотнее закутаться в плащ, подоткнуть со всех сторон. Песок, полынь, клочки сырого тумана – никакой экзотики. С этим городом ясно всё, и даже не обязательно выходить из шатра для контрольной проверки. Изысканную трапезу Сердцу он сегодня не обещает. Что ж, бывает и так, пусть осядет на швах соль сожалений и пудра лживой лести, пусть заскрипит на клапанах унылое недоверие – лишь бы не равнодушие, с ним они борются всеми доступными методами. Это, в конце концов, тоже способно насытить. А подкидывать дров в костёр, чтоб сделать жарче и выше, пока нет нужды, можно и сэкономить силы. Король распахивает ухмылку на половину его разума: "Ведь это не значит, что тебе дозволено халтурить." Гримм зеркалит её почти машинально, не задумываясь, медленно-текучими движениями освобождается от комфортного кокона, переворачивая мир, переливаясь на землю. – Поклёп. Я никогда не "халтурю", как ты изволил выразиться. Если в этом городе и впрямь настолько стыло, что лимфа застоялась в их телах и примерзла к панцирям, разогнать её будет вызовом. * Жуков набивается в шатёр – весь город и как будто даже больше. Рыцаря проносит через коридоры, нутряно-красные и дрожащие, и выплёскивает в огромный округлый зал, полный флагов и факелов. Когда под боком оказывается стул, он карабкается на сиденье, наблюдая за миром и прислушиваясь к нему, скрипяще-шуршащему. Вздохнул бы глубоко, если б ему требовалось дышать. Хорошо всё-таки вновь получить свободу передвижения. Вокруг много-много света, вернее, источников света, ибо нет ощущения, что дрожащие на концах багряные языки разгоняют тьму, а не дополняют её. Вокруг говорят что-то про невысокие цены, повод отвлечься, необычное и почти пугающее убранство... Цены. Жуки ведь обменивают вещи на вещи, точно. А его так туго обхватило волной из тел и накрыло ею, что никто даже не спохватился, не потянулся к нему за несуществующими медно-красными пластинками. (маленький рост в жизни не такая уж и помеха) Он почти вздрагивает. Мысль окрашена в чуть более неравномерно-светлый тон, нежели чисто смоляная Пустота, это случается в какой-то-там-дцатый раз за жизнь в городе, но по-прежнему напрягает. Ситуация спровоцировала, должно быть. Только понять бы, хорошо это для него или плохо. А потом свет гаснет. Мгновения темноты резко после пропажи света – самые тёмные (прежде Рыцарь не думал об этом), и, кажется, это настолько пугает горожан, что они по странной привычке живых тут же норовят создать как можно больше шума. Причём используют для этого только руки, что очень неосмотрительно: чем же тогда держаться за оружие? Факелы вспыхивают вновь в странном ассиметричном порядке. На трибуны обрушивается музыка, расплёскивается по всему шатру, затекая в самые дальние углы, и Рыцарь задирает голову,стремясь поспеть за действием. Тени и дым – вот что такое он видит. Лоскутья ткани, грубые швы, прорези белых с чёрными царапинами-штрихами масок и много огня – вот что принесли в эти земли чудные шатры, но в памяти остаются только тени и дым – зачатки образного мышления подбирают именно эти слова – нечто неестественно быстрое, неуловимое, наверняка неосязаемое. И потому – опасное. * Вот оно. Всякий раз – как в первый раз, до судорог Сердца в своём чертоге, отзывающихся во всём теле. Волынка и скрипка смеются сквозь слёзы брызгами плясовой, им вторит аккордеон, стараясь не убежать вперёд, на другой слой мироздания, не показать, что на самом деле мелодию задаёт именно он. Из музыкантов живой – только Брумм-молчальник, и кажется, что иные слушатели о том догадываются. Но как же это неважно. В город пришло чудо, потому что оно само назвалось так, чтобы потрясти чью-то запылившуюся жизнь. Хотят жители того или нет – да, конечно же, хотят, это желание может быть запрятано глубоко-глубоко и закопано в пепел надежд, но никогда не истлеет до конца. Хлеб и зрелище – не взаимозаменимые элементы, лишь их баланс позволяет жуку жить, а не существовать, и лишь такой жук может отдать Труппе искомое, не пострадав при этом. Сквозь волну пламени проступают лица, пламя отражается в разрисованных масках и широко распахнутых глазах, чьи взгляды устремлены на Мрачного Маэстро, на представляющуюся Труппу, на хохочущих Учеников и Мастеров (но никогда не Кошмаров, разумеется). В четвёртом ряду происходит некое возмущение пространства – и хоть обычно в первый выход Гримм не вглядывается в зрителей, тут удержаться сложно. Какому-то болвану вздумалось помахать гвоздём, заставив ближних отшатнуться и едва не посшибать друг друга. Потрясающе. Как будто надеялся распороть огненное полотно, якобы падающее сверху... потрепала же его жизнь, если рефлексы не оставляют его и в миру. Однако Гримм понимает почти сразу, что смутило его, помимо (как бескультурно!) суматохи в самом начале представления. Отсутствие запаха. От возмутителя рядов настолько ничем не пахнет, что это отсутствие запаха висит льдистой пеленой между ним и ареной. Выцепляет кое-что занятное и взгляд. У мелкого жучка, что всё ещё сжимает за рукоять опущенный гвоздь, загородившись от сцены уже не им, но вздёрнутым правым плечом – маска вовсе не та, что у местных: сплошь белая, как кость или сахар. Когда-то Гримм видел схожую. В краю, где очень ценили белизну масок, стен и помыслов. А после – ещё много раз, то тут, то там, и будто владелец маски то и дело отращивал новые рога, скалывал их, сбрасывал поношенное тряпьё, менял оружие, но никогда – обманчиво пустой, на деле внимательный взгляд двух залитых чернотой кратеров. Неодинаковое полчище бракованных не-големов-не-детей. Маэстро едва качает головой. Далеко же этот конкретный забрался от своей могилы. Достойное рвение. * Он успокаивается – почти, он принимает условия, он разрешает себе замереть, скопировать позу живых соседей, мимикрировать под любого из них. Ждать. И наблюдать. Он не думал, что так бывает, но даже в тех артистах, чей вид получается распознать, чьи одеяния не похожи на лоскутные мешки, есть нечто столь же неуловимо дымно-теневое. Стрекоза без крыльев с завязанными глазами переступает по тонкой паутинке-нити, натянутой под куполом. Двое букарок, грузных и длинноносых, перебрасываются тяжёлыми булавами. Бронзовка верхом на мохнатой гусенице выписывает лентой фигуры в густом воздухе... Вроде бы они все движутся как живые, с их бесчисленными рефлексами пополам с такой же бесконечной спонтанной хаотичностью, но тень и дым из головы не идут: неестественная резкость и неестественная плавность странно сочетаются у членов Труппы. Вокруг всё время что-то говорят, бормочут под хелицеры или перешёптываются с соседями, и Рыцарь вроде бы узнаёт новые слова (да сколько в их языке слов, и можно ли вообще за жизнь услышать их все?), но смысл не понимает. Что-то про то, что наряды у циркачей дешевы и безвкусны, что выбеленные маски без единого узора, не считая штрихов через глазницы – это неприлично, как выйти из дома без маски вовсе, что пляски да кривляния в красном песке – недостойное занятие, и лучше бы, как порядочные жуки, шли трудиться на благо города... не их города, так хоть какого-нибудь, уже хорошо. Но никто – по крайней мере, как видит он со своего места – не встаёт и не уходит. Как будто забыли, как двигать ногами. И взамен продолжают смыкать-размыкать ладони, потому что цепляются за те действия, что ещё помнят. Он не уходит, ибо привычка всегда дожидаться итога и, не разобравшись, не делать вывод раз навсегда въелась в панцирь множество множеств лет назад. Только не повторяет движения ладонями. Это выглядит как что-то ритуальное, а значит, для выживания в данный момент и в данных условиях не обязательное. (Эйнлу, может, объяснила бы ему смысл, если б догадалась, но Эйнлу поодаль он не замечает, а после момент будет упущен.) Шоу длится долго, о последнем номере объявляет, как и прежде, одно из укутанных в мешковину существ, но почему-то ощущается разница ещё до начала. Сам хозяин балагана, ради которого приглушают музыку и свет, дав ему вести, самому стать и первым аккордом, и первой пламенной вспышкой. Тот, кто создал всё это. Тот, кто... приручил огни и раздал Труппе? Огни всегда поблизости, в каждом номере. Пламя вспыхивает на концах булавы, которую раскручивают и подбрасывают в воздух, или загорается лента на конце палочки, или тёмные огни освещают мишень, куда бросают кинжалы и спицы. Но это существо – особенный случай, потому что оно держит огонь в руках. Потому что огонь в его руках ведёт себя как огонь, как вода, как дым, как Душа, как всё что угодно на свете. Будто признаёт единственного самовластного хозяина. Тот, кого назвали "Маэстро Гримм", танцует на манеже, и огни танцуют с ним. Пламя – от него нет смысла защищаться гвоздём, это был глупый порыв – выпархивает из-под плаща, пламя качается в ладонях, струится с них, пламя – и ленты, и взвихрения, и какой-то хищный зверь, для которого не будет здесь клетки. Очертив идеально ровное кольцо вокруг себя, Гримм заставляет его расти, деформироваться то в тонкий частокол лезвий, то в полувоздушную вуаль, и зрители заворожённо кренятся то к нему, то от него – ещё одна волна, ещё одна стихия. Его огонь меняет очертания и цвет, от блестящего почти как медь до густого, винно-тёмного. Его огонь не жалит его, скользя по лаковой черноте пальцев. Рыцарь не видел такого послушного, Душеподобного огня. Он не видел Мрачного Маэстро. Он не видел и не видит кошмары. И он не может оторвать взгляд от того, что никогда не присвоит, от чего вряд ли будет вынужден спасаться – от того, на что он не должен заглядываться за неимением в том смысла. Против этой не-магии он бессилен. Пока. Или уже. Пауза на арене, поднятая голова, увенчанная острыми пиками рогов. Толчок в груди. Полупробуждение. Их взгляды пересекаются, и Рыцарю чудится в алом, что почти невозможно поймать, больше бликов, чем в послушном кострище. Рыцарю чудится глухая, густая пульсация где-то по другую сторону мира. Чудится, что этот мир обозначился жирными штрихами, вычерченными углём на стекле. Маэстро опускает тёмные веки и размыкает вновь – даже не кивок, но намёк на "я-заметил-тебя"-реакцию. И рассыпается на ржаво-пепельные хлопья. Закопчёной шелухой, скрученными обрывками материи, начиная с рогов, кончая затвердевшим да растрескавшимся в сотне мест плащом – он исчезает, становится всем и ничем, унося с собой и пламя, и музыку. Магия распада-и-возрождения окончательно примораживает – или же вплавляет? – Рыцаря к месту. И оглушительный рёв аплодисментов не может разогнать наваждение. Не-жук-не-зверь, танцующий под огненным дождём, сумел всколыхнуть на несколько мгновений загустевшую Пустоту. Напомнил, как ни парадоксально, о том, сколь огромен этот мир. Сколь много явлений и слов для их описания ещё можно (нужно?) узнать. И Рыцарь слышит свою Пустоту слегка отчётливее, чем раньше, хотя больше нет пламени, чтоб пульсировало в унисон с ней. Ощущение не мешает. Не тревожит. Выбравшись на воздух, вспоминая, как двигать ногами (он не забывал, но вспоминает вместе с толпой, мимикрируя под неё уже зачатками мыслей), первым делом он уходит искать Эйнлу с дочерью. Может быть, они объяснят ему словами и жестами что-то, чего он так и не понял пока; достаточно будет, если они просто заговорят хоть между собой, он сумеет выдернуть из камнепада слов главное. Может быть, потом он вернётся на площадь. Ведь не исчезнут же эти шатры за несколько минут? * – А знаешь, Брумм, к нам ведь сегодня заходил особый гость. Заложив руки за спину, Гримм наблюдает за тем, как Мрачные мастера споро выдёргивают из земли колья с набалдашниками в виде символа Труппы и выпутывают из них верёвки, удерживающие полотнище. Застывший подле Брумм прочищает горло: – Мрм... Кто-то из знати? – Отнюдь нет. Впрочем... как посмотреть, – из груди Маэстро рвётся клокочущий смешок. – Ты видел в толпе лик выбеленный и недвижимый? Его принесло к нам из самого Халлоунеста, представь себе. Он не собирается разыскивать Сосуд, как не пытался проследить ни за одним из тех, что во множестве попадались ему на пути. Пересекали тракты, мелькали на улицах, в лавках, в подворотнях, в омутах и братских могилах, не засыпанных землёй – будучи уже осколками масок с налётом Пустоты. И оставались позади, как и должно прошлому. Забот хватает и без них, равнодушных бледных теней. – Ещё один отпрыск Черва, Корня и Тени. Поразительно... как же много их разбрелось по свету, – и сам Кошмар не смог бы распознать сейчас, каких эмоций в голосе Маэстро больше, и есть ли они вообще. – Столько потраченного потенциала. Без дум, без сомнений, без стремлений. Идеальная болванка, зритель и исполнитель; прикажи идти и хлопать – будет, прикажи обнажить в бою гвоздь и не дать себя убить прежде, чем он вонзится в кого-то – сделает. Вот почему у Бледного всё сорвалось. Идеальная тюрьма не должна была успеть вырасти чем-то, кроме рёберной клетки, и никаких личных желаний – и особенно привязанностей, если он всё-таки прав в своих догадках. Интересно, понял ли кроха, что лицезрел сегодня? Понимает ли он, как всё это было важно и волшебно? Есть ли под маской и тряпками какое-то наполнение, помимо истого инстинкта самосохранения – который, надо признать, уже кое-что знаменует? – Дозвольте спросить... – музыкант подаёт вдруг голос с хрипловатой ноткой настороженности. – Разве Халлоунест не пал сотни лет назад? Гримм, точно пробудившись, точно впервые заметив опадающие пузыри шатров, спущенные флаги и собственного музыканта, фиксирует на нём бликующий взгляд. – Так и было. И больше не говорит ни о погибшем королевстве, ни о его наследстве, вернувшись к насущему. Им пора отправляться. А ещё надо бы найти Брумму в дороге побольше дел, чтоб не успевал рассмотреть со всех сторон эту острую мысль – сколько же смолисто-тягучих лет он сам странствует с Труппой, и живут ли столько жуки его вида. А путь им предстоит долгий, ибо нынешнему телу пламенного Сосуда ещё довольно-таки далеко до финального занавеса.