Ghost of Hallownest

Грязьмут шелестит ветром по камням и сорными травами оседает в перегной. Грязьмут придавлен к земле небесным куполом и никак не может провалиться внутрь, хотя совершенно непонятно, что его держит. От скалы до скалы – чаша, застывшая в безвременьи, запылившаяся изнутри и по краю растрескавшаяся, Грязьмут, когда-то главная остановка на пути к чуду, кладези богатства и мудрости под названием Халлоунест, уже не станет прежним. Но он жив. Он не отравлен Чумными миазмами, до которых несколько сотен длин вниз в пещеры, и пусть когда-то жуки выбирали уйти в неизвестность за пределами городка, в мёртвые пустоши или не-мёртвые катакомбы, нежели обрастать плесенью вместе с покинутым самой жизнью домом – сейчас народу в нём прибавляется. В нём нет смертоносной красоты Туманного каньона и королевских Садов, величия столицы, суетливости Улья. Зато нет и заразы – последние мертвецы упокоились очень давно, никого не утянув за собой. Призрак то и дело выбирается на поверхность из самого глубокого на свете котлована, вместившего в себя и похоронившего в себе цивилизацию. И в том, чтобы возвращаться по своим следам, нет беды. В конце концов, он очень долго бродил в мире под звёздами, привык к его законам, потому-то Грязьмут – спокойная остановка, пауза в декорациях без опасных сюрпризов. И никто не боится, что он принесёт на себе из руин Чуму или проклятье. Не вслух, во всяком случае. Совсем недавно бояться было некому, но и теперь к его похождениям относятся без враждебности, как это бывало в иных местах. Только Старейшина говорит с ним о переменах, поражающих его как первого и последнего из тех, кто помнит разницу "до" и "после". Вокзал рогачей снова открыт (а Рыцарь даже не знал о нём, когда очутился в рукотворном тоннеле), в скале за кладбищем поселилось какое-то глазастое чудище (как долго ещё спала бы шаманка, не вломись он к ней?), некий болтливый жук особновался на улице и не перестаёт живописать свои подвиги – но, боги, какой он грубиян! (ну... Зот пришёл сюда сам, но он отчасти повлиял на это, на его выживание в том числе) – и нет, "до" и "после" Сосуд не связывает со своей фигурой; дело лишь в том, что он сам не застал никакого "до", вот и ведёт отсчёт со дня прибытия в городок. (Начать с того, что это не прибытие, а возвращение; продолжить тем, что "до" и "после" всё-таки напрямую зависят от его действий; завершить тем, как будут в едином порыве переглядываться горожане, вспомнив про немого малютку-воина, когда болезненный рыжий свет из колодца сменится вдруг антрацитово-чёрным; но, конечно, ни о чём подобном Рыцарь не имеет понятия до поры до времени.) Находят путь домой жители, шагают через площадь путешественники. Всё больше покинутых скорлупок домов вновь наполняются движением, шумом и светом. Когда-то, сидя на скамье на площади, ты мог услышать, как бьются о помутневшее стекло светомушки в фонаре; теперь уже не услышишь, если только не прислушаться очень-очень внимательно и не отвлекаться на прочие звуки вокруг. Ворожит при свечах Джиджи, клешнями подхватывая тени и ловко завивая из них ленты. Разливается цикадой Зот, всегда полный слов и самодовольства. Насвистывает что-то Слай, сметая с порога лавки труху и колючки. Иногда – даже после того, как с пустыря пропадает последний багровый шатёр, заброшенный и унесённый отсюда одним и тем же горячим ветром – меж домов Рыцарю мерещится музыка, связка звуков более ритмично-сложная, чем бывает в природе, в пещерах со влажными сталактитами или в шурщащей чаще. Грязьмут определённо передумал умирать, и по тяжёлым, растрескавшимся лицевым пластинам Старейшины трудно понять, что он об этом думает, да Призрак и не пытается – хоть считывать Грёзы мгновенно и без колебания пространства научился давно. Просто привыкает, проходя мимо, кивать, опускать-поднимать маску, пускай его и не просили. Уставший взгляд жука тогда становится легче, а ведь, наверное, Старейшине самому это на пользу. Похоже, понимает в конце концов Призрак, в Халлоунесте и приграничье это единственное место, где одновременно соблюдены четыре условия: жуков много, жуки здоровы и в памяти, жуки обращают на него внимание, и жуки радуются его появлению. – Надо же, кого пыльняками занесло в наше захолустье! Привет, Кроха! – Что новенького повидал внизу? Надеюсь, новенькие гео тебе тоже попадались, и с собой ты их прихватил? Бретта – та прежде при его появлении, случись ей замереть на своём пороге, охала, вскидывала лапки к щекам и убегала в дом, а теперь едва скользнёт взглядом, мутным не от Чумы, а от каких-то собственных путаных мыслей и сомнений. Но Рыцарю всё равно; Бретта жива и живёт своей жизнью, её тело не придётся рубить гвоздём, а с остальным жуки как-нибудь разбираются сами. – А мы уж было волноваться начали, – признаётся однажды Изельда, пока Призрак раскладывает по прилавку гео: высок чересчур, чуть ли не подпрыгивать приходится, чтоб хоть кончиками пальцев свинуть с края сухие раковины. – Слишком долго ты не возвращался. И как раз эта дрянь смердючая повалила из колодца, – морщится она, дёргая хоботком. – Не знали, что и думать. Неужели там ещё осталось чему гнить? Но ведь Грязьмут не дом ему, чтоб оттуда уходить и возвращаться, Призрак не ставил его в центре. И никому ничего не должен и не обещал, разве нет? Почему... его ждут? Потому, что он почти единственный, кто заходит в лавки? Но ведь жители могут продавать товары друг другу, наверное, если им так важен, как обычно живым, этот то ли ритуал, то ли игра. – Хорошо хоть, Корнифер больше не рвётся вниз, – вздыхает торговка, кинув быстрый взгляд на похрапывающего на притолоке мужа. Придвигает ближе к краю груду чеканных меток: – Вот, держи. Приходи скорее за новыми. Знаешь... я даже рада знать, что они тебе так пригождаются. Чувствую, что не напрасно столько тружусь над ними. ... – Ты ведь знаешь, что там, на Перепутье, возопило так страшно? – озабоченно не спрашивает, а по-простому говорит Старейшина, когда позже Рыцарь располагается на скамейке, чтоб разместить новые метки на своей карте. – Думаю, знаешь... Нет-нет, я и без ответа как-нибудь проживу! – спешит он добавить, как будто Сосуд уже собрался ему рассказать всю правду о Печатях и Грёзах. – Покойнее будет. И что всё-таки сманило туда всех наших, не пойму! Что бы там ни было, сокровища, вечная слава, ответы на никому не интересные вопросы... не стоит оно того, чтоб рисковать собой. Хрупкий цветок, с которым старик не расстаётся, молочно поблёскивает в полусвете. Как же тяжело было нести его сюда, уберечь от всех шипов, лезвий и кислоты – но сейчас этот путь кажется полустёртой Грёзой. И хорошо всё же, что он таковой не оказался. – Не стоит того... – шелестит меж лепестков ветром, и Старейшина, задумчивый, замолкает уже надолго. Рыцарь пожимает плечами – ещё один бессмысленный для него жест, который так часто повторяют живые, в том числе здесь. С местными почему-то его тянет подражать живым в таких мелочах без особой на то необходимости. Компенсировать немоту, может быть. Ведь Старейшина до сих пор пытается говорить с ним так часто... Рыцарь приходит сюда, когда кончаются чернила и булавки, когда появляется нужда в новых амулетах, когда гео, собранного у мертвецов, становится слишком много, а сил и Душ слишком мало. Приходит сюда, когда от золота болят глаза, и давит на грудь мерзкое чувство, что он разучился понимать жучиную речь, потому что оболочки вокруг него только ревут бессловесно, брызгая слизью. Приходит сюда, и Старейшина много моргает, глядя на него, и качает в руках цветок, и Изельда показывает переливающиеся нежным розовым светом кристаллы, добытые Корнифером в шахтах, и Слай говорит о гео и гвоздях, думая о троице своих последних учеников, и иногда в небе можно разглядеть звёзды, отойдя от фонаря, но и под ним сидеть Призраку нравится. Грязьмут устоит и после того, как Призрак исчезнет в руинах собственного дома, а храм на Перепутье разорвёт ужасающий крик, "агония святого зверя", как выразился некогда Старейшина. На самом деле стойкость Грязьмута когда-то сильно преуменьшили. Впрочем, стойкость городов ведь держится в жуках, а не стенах. Только в них.